Часть 2
Отец кончил пить и взял отпуск. Как же, мало гулял! Ходит на рыбалку, приносит селявок и воображает, что кормит семью. Я к этой его рыбе не притрагиваюсь.
Однажды сунулся в маленькую комнату:
— За грибами пойдешь?
— Нет, — отрезала я, вот еще — в лес с ним идти.
Оксанка из деревни приехала. Бледная, совсем не загорела, с цыплячьей шейкой и своими вечно испуганными глазенками. Я ей обрадовалась — соскучилась, оказывается, но уже через день она стала меня раздражать. Да ну, смотреть противно, как они с мамой лижутся. Ко мне мама сто с лишним лет не подходит, а ее без конца целует. Телевизор смотрят всегда обнявшись. Эта дылда Оксанка к маме на колени садится.
Да нет, я не завидую, очень надо, чтобы ко мне подходили... Я сама виновата, грублю на каждом шагу, не слушаюсь.
Еле-еле дожила до первого сентября, в школу раньше всех прибежала.
В классе девять новеньких! Четверо девчонок, пятеро парней. Десять «наших» ушли после восьмого в училища, так что новенькие заполнили прорехи. Сразу не разберешь, какие они, только Неля Костромина понравилась мне в первый же день. Глаза у нее хитрые, вокруг них — желтые веснушки. Такого же цвета хвосты свисают, как две метелки. Она ужасная хохотушка, то и дело слышен ее переливчатый смех. Она смеется и прикрывает рот ладошкой.
Я люблю первые школьные дни после летних каникул. Ведь столько времени не виделись! Все друг друга любят, все ужасно веселые.
Но в этом году настроение портит Лизуха Конакова.
Она злится на меня за то, что Маша Булатова писала мне из Одессы, где гостила у тети, а ей — нет. В солидарность с Лизухой Ирка Пунегова и Надя Салатова от меня тоже носы воротят. Прямо как дети: «Не играй с ней, или я с тобой играть не буду».
В этом году мы занимаем кабинет русского языка и литературы. За нашим поведением следят со стен великие писатели. Только, боюсь, нам это не поможет. Класс наш — буйнопомешанный.
Мы с Машей сели за второй стол у окна. За нами — Алька Козлова и Вера Варлей.
Нашей новой классной стала Лариса Васильевна. Как я радовалась, когда узнала об этом!
Бывший классный, физик Лев Львович, перешел работать во Дворец пионеров. Левик хороший, но Лариса Васильевна нравится мне больше. Может, потому, что она преподает мой любимый предмет — литературу. Когда в прошлом году журнал «Пионер» напечатал мое стихотворение, я сказала об этом только ей. Тогда она поцеловала меня в щеку и похвалила:
— Умница.
После уроков третьего сентября ко мне подошла Лариса Васильевна.
— Рита, останьтесь с Юлей. Надо газету закончить.
Козлик тоже осталась помогать.
Огромная стенгазета лежала на длинном столе в пионерской комнате. Это еще Левик придумал выпускать такие «простыни». Чего только не было в этой газете: ребячьи восторги о лете, шуточный отчет восьмиклассников о работе в спортивно-трудовом лагере в Крыму, новые песни... Газета была почти готова — надо только разбросать на пустых местах фотографии, снятые в первый учебный день Пашей Ворсиным, да сочинить к ним подписи.
— Вот под эту хорошо бы стихи придумать. — Лариса Васильевна показывает фотографию первоклассника. Глаза у мальчугана большие-большие, нос и щеки усыпаны конопушками. — Соображай, Рита!
— Я не могу стихи...
— Тогда прозой придумай.
— А давайте газету осенними листьями украсим, — я перевожу разговор на другое и беру Альку за руку. — Бежим за листьями, Козлик.
Мы вылетаем из пионерской.
Про листья я нарочно придумала. При всех стихи сочинять? Для этого мне надо обязательно одной остаться. Козлик для меня такой друг, что ни капельки не мешает. Она — это как будто тоже я. И вот, пока мы спускались по лестнице, само собой сочинилось:
Мальчишка-звоночек
С цветами в руках
Застыл перед чудом
Большого звонка.
Прочитала Козлику. Она давай ахать. По мне, ясно-понятно, не шедевр, но под фотографию сгодится.
— А Рита уже стихи сочинила, — заявляет Алька, едва мы с ворохом желтых листьев вернулись обратно.
— Иди ты! — ломаюсь я.
— Читай, — просит классная.
— Чего такую ерунду читать? — набиваю себе цену.
— Не воображай, — учительница легонько хлопает меня по плечу. — Если плохое, я скажу.
Читаю.
— Хорошее. Сядь и напиши, а Галя напечатает на машинке.
Галя — пионервожатая. Кудрявая, в круглых очках, которые ей совсем не идут. Она стоит рядом и смотрит, как я пишу.
Вошла Наталья Вячеславовна — учительница физики и классная у пятиклашек — по-южному смуглая женщина с громким басистым голосом. Она заговорила с Ларисой Васильевной о каких-то своих проблемах, и вдруг до меня донеслись слова классной:
— Что ж, ели Валентин Сергеевич возьмется девятым руководить, я смогу и в вашем классе уроки вести.
У меня чуть карандаш из рук не выпал. Я перестала писать, прислушалась. Да, я не ошиблась! Они хотели, чтобы наш девятый взял новый физик, тихоня Валентин Сергеевич.
— А мы его слушаться не будем, — вмешалась я.
Учителя засмеялись. А чего смешного-то, чего? Я чуть не заревела. Неужели Лариса Васильевна не будет нашей классной? Почему так легко отказывается от нас?
— Ведь ваш класс и должен был взять Валентин Сергеевич, — объясняет классная. — У него нагрузка поменьше.
— Пиши, пиши, — торопит меня Галя.
— Пишу, — говорю я. Надулась, ни на кого не гляжу и слушаю.
— Рита уже расстроилась, — смеется Наталья Вячеславовна и басит, как пароход: — Рит, эти цветы ты нарисовала? Как живые.
Молчу. Какое ее дело? Пришла тут...
— Она, она, — отвечает Юля, чувствуя за меня неловкость.
Я дописала стихи и уткнулась в газету «Футбол — Хоккей», которой никогда не интересовалась.
— А сюда мы что поместим? — Классная кивает на чистый остров в газетной полосе. — А, Рита?
— Я-то откуда знаю?
— Ну вот, — замечает классная. — Уже и настроение испортилось. Да пойми ты, чудачка, никуда я от вашего класса не денусь! Временами даже больше будет! И в походы буду с вами ходить!
Молчу. Пусть попробуют из меня хоть словечко выдавить. Наталья Вячеславовна вышла, Галя печатает, а я, бука букой, газету читаю.
— Сейчас Юля с Алей рамки нарисуют, а ты, Рита, номер пиши.
— Не могу писать.
— Тогда рамки рисуй.
— Не буду.
— Ты что?
Молчу.
— Рита, ты своим настроением и наше портишь, — чуть-чуть улыбается классная. Улыбка у нее хорошая. Грустная, добрая.
— Поэтому мне надо уйти, — говорю я.
Беру сумку и иду из пионерской. В дверях оборачиваюсь. Галя кончила печатать. Юля сосредоточенно чертит, Козлик сердито уставилась в пол.
Лариса Васильевна смотрит на меня и печально улыбается.