Часть 1
В августе мы с Иркой Пунеговой столкнулись нос к носу на залитом солнцем Октябрьском проспекте и давай ныть:
— Жарко...
— Ужас, как жарко. Не Север — тропики!
— Скучно...
— Ужас, как скучно. В школу бы скорей!
— Не надо в школу. — Ирка стонет. — Куда-нибудь бы за город съездить, да с кем?
— Я Гришу Кузнецова из окна видела, — сказала я. — Идет такой важный...
— А я Леню Филатова встречала, — вспомнила Ирка. — Он месяц на стройке ишачил, а теперь тоже мается. Слушай, Ритка, — она радостно смахнула со лба длинную челку. — Давай с ним поедем!
— А что? Давай!
Мы сбегали к Грише и Лене. Мальчишки быстро согласились поехать с нами на теплоходе в Лемью — делать-то все равно было нечего.
— Я еще кого-нибудь из наших разыщу, — пообещал Гриша, проводив нас до лестницы.
Он, правда, важный. Голову держит набок и смотрит на всех искоса, словно какая-то птица.
А Леня на вопрос, хочет ли он в поход, покраснел, смущенно заулыбался и закивал.
Леня очень стеснительный. Глаза у него как пугливые серые зайчата — бегают туда-сюда, а на девчонках вообще боятся останавливаться. Я и то мальчишек меньше стесняюсь.
На другой день на пристани собралось десять лоботрясов из нашего класса.
— А я думала, нас в городе раз, два и обчелся, — удивилась я.
— Что ты, Игнатова. — Гриша снисходительно улыбнулся, глядя на меня искоса через профессорские очки. — Это еще не все. Многие работают в отличие от некоторых.
— Некоторые, Гриша, почти месяц школу ремонтировали, а в другой месяц деньги зарабатывали, — ответила я, уловив в его словах намек на себя.
Не стала уточнять, что я дворником работала. Сто рублей домой «намела». Маме сказала:
— Долг верни, сколько можно!
Она триста рублей в касс взаимопомощи должна, хоть бы помаленьку отдавала. Говорю ей об этом, говорю, а она:
— Подожди, на жизнь не хватает.
На пристань с Иркой пришли раньше всех и каждого одноклассника встречали восторженным воплем. А стоило увидеть Альку Козлову, как что-то сорвало меня с места и понесло к ней навстречу.
— Козлик! Ты же на море!
— Вчера приехала. — Алька ослепительно заулыбалась. Зубы у нее — завидки берут. Ослепительно белые, как у негра.
— А загорела-то! Как черт!
— Да и ты не меньше!
Мы повертели друг друга, сравнили южный и северный загары и, обнявшись, пошли на теплоход.
Сегодня — решили мы — никаких костров, никаких дальних переходов. Только отдых. Будем загорать и загорать, пока не испаримся.
Погода после дождливого и холодного июля установилась. Застенчивое солнце под вуально утренней дымки обещало днем трудиться в полный накал. Завитки перистых облаков, легкие, как волоски какого-нибудь малыша, рассыпались по высокому небу.
Теплоход «Москва», двухпалубный красавец, повез нас в Лемью.
Лемью — в переводе с коми — черемуховая река. Здесь и правда много черемухи. Мы любили это место. Бывали чуть ли не с первого класса. Тут чистейший пляж — песок до того мелкий, что отдельные песчинки в микроскоп надо разглядывать. Этот пляж желтой косой разлегся у двух речек. С одной стороны текла тихая маленькая Лемью с темно-коричневой, как неспелая черемуха, водой, с другой — полноводная Вычегда с волнами от проходящих судов.
Где хочешь — там и купайся!
Мы выбрали скромную Лемью. Запросто переплывали ее по нескольку раз. Вычегду разве переплывешь?
Гриша взял из дому волейбольный мяч, и на берегу мы играли в «картошку». Чаще всего «картошкой» оказывались Ирка, Алька и я — единственные девчонки в нашей компании. То и дело нас «окучивали», когда мы, скорчившись, сидели в середине круга. Это в конце концов надоело, и мы вышли из игры.
Тогда-то Ира и предложила надеть брюки и рубашки наших ребят. Одежда их лежала тут же, на песке. Мы и разрешения у них спрашивать не стали. Я натянула Гришины брюки и куртку, Алька напялила одежду Лени, Ирка — Димы Игушева.
Но Козлику и Ирке куда до мальчишек! Физиономии у них больно девчоночьи — румяные да глазастые. На Иркином лице вдобавок сидел курносый носишка — совсем уж девчачий. Да и «формы» у девчонок вполне налились. А я вот выглядела настоящим парнем, девчонки сказали. Я решила проверить это и пошла отдельно от них. Ясно-понятно, жарко было разгуливать по горячему песку в одежде, но я терпела.
На пляже загорало много народу, хотя день был будний. Не все, оказывается, отдыхать на юг уезжают.
Недалеко от нас расположились три девушки в пестрых купальниках. На лице у каждой красовались круглые солнцезащитные очки — из-за них девушки были похожи на лягушек. Головы «лягушек» гордо вытянуты — чтобы шеи лучше загорали.
Двое из них сидели рядом, третья — напротив.
Подошла я к этим девчатам и перешагнула через ноги той, которая отдельно сидела. При этом поддела ногой песок и на нее сыпанула, чтобы выходку мою заметили.
Как у меня смелости хватило? Ведь девушки были совсем взрослые, лет двадцати. Сначала, ясно-понятно, я трусила, бродила вокруг да около, но потом решила: была не была, парень бы не струсил.
Подошла и перешагнула.
У девушки реакция — ничего! Она мигом подобралась и закричала истошным голосом:
— Хулиган! Не видишь, где ходишь?
Ирка с Алькой, наблюдавшие за мной со стороны, восторженно взвизгнули и захохотали.
Девицы оскорбленно на них оглянулись, маскарад сразу обнаружили и на меня подозрительно уставились. Одна даже лягушачьи очки сняла, чтобы не ошибиться.
Потом они заблеяли, как овечки, сладко, по-дурацки, улыбаясь:
— О-о-о-й, да это де-евочка!
Да если бы не Ирка и Козлик — им вовек не догадаться!
Перед отъездом мы с Леней стали в футбол играть. Я была еще в Гришиной одежде — не хотелось с ней расставаться. Ну, спорить нечего — Леня играет лучше. Два каких-то парня смотрели на нас , и один другому сказал:
— Смотри, как малый длинного обводит.
«Длинный» — это я. Я выше Лени.
В мальчишечьей одежде я чувствовала себя сильной и независимой. Это мне нравилось. На следующий день я пошла к своему дяде, который всего на три года старше меня, я его Вовкой зову.
— Вовка, — говорю голому по пояс восемнадцатилетнему дядющке: он поливал грядки из облупленной лейки. — Дай мне что-нибудь из твоей одежды — в лес ходить.
Если бы я сказала правду, то вряд ли что-нибудь получила. Вовка бы просто посмеялся. А так ему чего возражать?
— Полей помидоры и хоть все забирай, — ответил Вовка. — Меня, Марко, труба зовет.
Осенью Вовке в армию. Меня он почему-то всегда зовет Марго.
Я полила помидоры и огурцы в парниках, с которых по случаю жары была снята пленочная крыша, и потом этот эксплуататор выдал мне пиджачок — Вовка из него давно вырос, брюки — они были даже мне чуть коротки, две рубашки и кепку.
— Для леса — сойдет, — бросил Вовка.
Кепку, честно говоря, я взяла сама. Знала, что Вовка ее не носит и не носил никогда. Немодный такой кепарик с маленьким козырьком. А у меня же стрижка не совсем мальчишечья, и необходимо было ее под что-то спрятать.
Дома я вырядилась во все это, стою перед зеркалом, рожи разные корчу — какая больше мальчишечьему облику подойдет. Тут в дверь входную ключом заскреблись, поковырялись-поковырялись, и «наш драгоценный» появился.
Мое хорошее настроение как в яму ухнуло. Ясно-понятно, отец на бровях пришел.
— Иде-ет, — протянула я навстречу ему. Я его ненавижу, честно говорю. Пьяного, трезвого — любого.
— Я не идиот, — ответил он довольно-таки мирно. — Я не идиот, — не разобрал спьяну, что никто его обзывать не собирался. Голову попытался гордо вскинуть, но не получилось.
Отец уселся на диван, руки между коленями свесил, сейчас, как чурка, повалится. Даже не заметил, во что я одета. Да что он вообще замечает-то?
Я нахлобучила на голову кепку и вышла из комнаты, в сердцах хлопнув дверью.
Паразит! Дома хоть вообще не появляйся. Шлынгает где-то, потом заявляется пьяный. Комнату в хлев превратил, грязь, вонища. Вино разлито. И убирать бесполезно, через час то же самое будет.
Я вышла на улицу, чтобы вразвалку, по-мальчишечьи, пройтись и тут же на Динозавровну наткнулась. Она вылезла из-за угла, красная как помидор, с пляжа, наверное. И пропищала:
— Рита, я тебя сразу и не узнала!
Не узнала, так чего орать? Голосочек тоненький — такой только у нашей исторички, глаза удивленные, словно инопланетянина увидела!
Я прошла мимо не поздоровавшись. Пусть подумает, что обозналась. А то люди на меня, как на чокнутую, посмотрели. В школе поздороваюсь — в школу скоро.
Вроде бы пустяк, с учительницей не поздоровалась, но совесть мучила меня весь оставшийся день. И очень в школу захотелось, чтобы поздороваться с Динозавровной. До начала занятий еще двадцать дней.
Я сказала Вовке, что одежду для леса беру — очень надо мне врать. Взяла и на другой день в лес поехала — хоть на пьяную рожу любоваться не буду. Отец же, когда пьет — не работает, гуляет в свою удовольствие. Как с работы не увольняют, диву даюсь. «Золотые руки», говорят, прощают все.
Сестре хорошо — она в деревне у тети, а мне торчи с ним. Каникулы, называется!
Утром встала, подождала, пока мама на работу уйдет, и облачилась в Вовкино. На пояс нож отцовский присобачила, здоровенный такой ножище, отец сам его делал: охотничий, в шикарном кожаном чехле с бахромой по краю. В мужском наряде да с ножом — мне будет совсем не страшно. К девчонкам иногда пристают всякие типы.
Поехала на теплоходе в Белый Бор. Сосны с веселыми рыжими стволами стоят здесь просторно, не мешая друг другу. Высокие, толстые, кора на стволах, как чешуя у огромной рыбины. Ветви вверху, где ветер, причудливо перекручены. А мох под ними — ягель — до того белый, что в солнечный день на него больно смотреть. По-коми этот бор Еджид Яг [Еджид Яг — Белый Бор] называют. Этот мох похож на купы деревьев в миниатюре. В сухую погоду он скрипит под ногами как снег. Дымком стелется вереск с мелкими сиреневыми цветочками. Сказать не могу, до чего здесь красиво.
И уютно и спокойно, не то, что дома. И пахнет не вином, а хвоей. И потому что стволы рыжие, солнечные, мне кажется: запах сухого бора — это и есть запах солнца.
Деревья шепчутся. Никакой ругани, никогда. Дома мама отца всю дорогу пилит, пилит. Ну и он, конечно, отвечает. А тут тишина и покой. Всегда бы я тут жила. Быть бы белкой, прыгать себе по веткам. И жить так вечно.
Я собрала полкорзины крепких боровиков. Они только проклюнулись из земли.
По дороге с пристани каждый второй останавливал:
— Мальчик, где ты таких грибов набрал?
Я небрежно, сделав голос погуще, отвечала:
— Да в Белый Бор ездил.
— Комаров много?
— Хватает.
Один солидный дяденька с портфелем назвал меня «молодым человеком». А какая-то мамаша шла сзади с сынишкой и наставляла его:
— Смотри, какой мальчик хороший. Сейчас он маме грибков принесет, она их нажарит. Смотри, какой помощник. Ты вырастешь, будешь маме помогать?
— Буду, — пищал малыш.
Я всеми силами старалась не улыбаться.
Вечером в Вовкиной одежде побежала к Козлику. Позвонила. Алька открыла дверь и тут же испуганно захлопнула ее перед моим носом.
Я закричала:
— Козлик! Это же я!
Она снова открыла и восхищенно сказала:
— Ну, Ритка, ты даешь!
Алька надела красивое платье, и мы вышли на улицу. Там стали степенно прохаживаться под руку. Я шептала ей на ухо всякую чепуху, ну как будто бы нежности, а она скромно опускала глазки — стеснялась.
Эффект был ошеломляющий.
Прохожие смотрели раскрыв рты. Проходили мимо, потом почему-то оглядывались и начинали улыбаться. А два каких-то парня с сумками через плечо и приличий соблюдать не стали, загоготали нам прямо в лицо.
После этой прогулки переодеваться в Вовкину одежду мне уже не хотелось.