Глава 53: Надежда
Когда они подъехали к больнице, всё вокруг казалось затянутым, как в тумане. В воздухе висела такая тягучая тишина, что даже шуршание дождя по крыше машины казалось громким. Малая не сказала ни слова за всё это время, глаза были пустыми и глухими. Но сейчас, когда она вышла, её тело будто пошло вразрез с её желаниями, с её мыслями. Она будто не контролировала себя.
У входа их уже встречал знакомый мент, с которым они были повязаны. Он как-то сразу взглянул на Малую, и что-то в его взгляде подсказывало, что ей лучше не знать того, что ждёт внутри.
— Слушайте, узнавать будет тяжело. Парень жив пока, но, — он сделал паузу, и указал взглядом на Малую. — Если кто слишком впечатлительный, может лучше подождать здесь?
Малая не колебалась. Она даже не спросила, почему он так говорит. Всё, что она чувствовала в этот момент — это безжалостная потребность увидеть его, узнать, что с ним, и если он жив — просто быть рядом.
— Я пойду с вами, — сказала она, её голос был твёрд, как камень. Даже сама не знала почему.
Они поднялись по ступенькам больницы. Звуки их шагов отдавались эхом в пустых коридорах, и это был тот странный момент, когда всё вокруг словно останавливается. Малая шла впереди, но каждый её шаг — будто через тысячу обломанных мечт.
Когда они подошли к палате, мент открыл дверь. Он взглянул на них, молча уступил место, давая им войти.
Захватив воздух, Малая вошла первой, и тут же её глаза наткнулись на него. . застыла. Как в лоб ударило.
Он лежал, растянутый по койке, замотанный, как мумия. Лицо — месиво. Кровь, бинты, ссадины, синяки. Там, где раньше были черты — теперь просто груда плоти. Один глаз еле открыт, как будто ещё держится. Другой — заплывший. Даже дышал как будто чужим телом.
Малая схватилась за поручень, но не заплакала. Просто выдохнула — медленно, как перед дракой. Подошла. Колени дрожали. Подняла взгляд на него — и просто встала как вкопанная.
— Вахит... — выдохнула. — Блять...
Слёзы не катились. Они будто застряли где-то внутри, и от этого только хуже.
Пальцы дрожат, тянутся, боятся. Касаются его руки — чужая. Лёд. Не он. Не живая. Сжалась. Всё нутро сжалось.
— Ты мне обещал... — сквозь зубы, хрипло. — Сука, ты же обещал мне, что если всех перебьёт — ты меня не бросишь. Ты же говорил, что будешь до конца. Где ты, Вахит? Это не ты... Это не ты...
Она прижалась лбом к койке. Сердце бухает в ушах, как молот. Внутри — только пустота и какой-то скрежет. Всё, что она держала в себе, теперь валит наружу.
— Ты был мой камень, понял? Моя грёбаная стена... Я за тобой жила, как за бронёй. А теперь чё?.. Вот это чё?! Ты мне говорил — «я за тебя порву». А теперь кто порван? Ты? Почему не я, сука?! Лучше бы меня.
Сзади подошёл Турбо. Тихо, без слов. Положил руку ей на плечо. Тяжёлую. Мужскую. Просто чтобы она знала — он рядом. Он тоже смотрел на Зиму и молчал.
— Держится. Это главное, — сказал. — Он не из тех, кто сдохнет просто так.
Кощей тоже был тут. Стоял у стены, как памятник. Смотрел на тело Зимы с прищуром, как будто уже строил план мести в голове.
— Наш, — бросил он менту. Тот кивнул и вышел.
Турбо сел рядом. Взгляд — потухший. Как у пса, которому разбили морду, но он всё ещё встаёт. Бутылку воды поставил рядом. Малая не видела. Она просто сидела. Губы дрожали. И только тогда — разрыдалась. В голос. Хрипло. Как зверь.
И в этот момент все, что она чувствовала, прорвалось. Это был не просто плач — это был крик, будто вся боль мира собралась в её груди, вырвалась наружу. Руки тряслись, и она не могла понять, как удержать себя в этом моменте. Зима. Это был он. Её Зима, но в таком состоянии, что... невозможно было представить, как он смог дожить до этого.
И каждый её рывок был как ожог. Каждый новый вдох рвал её изнутри. Она должна была верить, но...
— Мы с тобой столько вытянули... столько дерьма прошли. А ты тут лежишь, как будто сдох. Да ты не имеешь права. Я не позволю.
Она снова коснулась его руки. Той, что не забинтована. Схватила, как будто хотела вытащить его обратно.
— Я тебя так просто не отдам ни смерти, ни кому-то ещё. Хочешь — кричи, уходи потом, но только не сейчас. Сейчас — живи.
Её руки тряслись, но она всё равно протянула их к его лицу. Её пальцы скользнули по его коже, чувствуя, как она горячая, но не живая.
— Я же не смогу без тебя... — вырвалось у неё, и слёзы снова хлынули. — Ты единственный человек, который научил меня жить, понимаешь? Ты — мой мир. Не так. Не так, Вахит, ты не можешь умирать. Ты не можешь просто так исчезнуть из моей жизни.
Она наклонилась вперёд, и губы её коснулись его руки, её поцелуй был дрожащим, но искренним. Всё внутри неё ломалось, как кости под тяжёлым грузом, как сломанный стеклянный сосуд. Но она не могла остановиться, не могла уйти, пока не почувствует его ответ, даже если его больше нет.
— Пожалуйста... — её голос снова сорвался, как будто она хотела кричать, но не могла. — Пожалуйста... не уходи...
Её руки снова потеряли силу, и она просто опустила голову, чувствуя тяжёлое дыхание, которое не было его, но в её голове всё равно звучало, как его, как ответ на её просьбу.
И в тот момент ей казалось, что вся боль этого мира собралась в её груди. В её глазах была не только пустота, но и огонь, который просто не давал ей покоя.
Врач зашел тихо, словно не хотел нарушать тишину, что заполнила палату. Его шаги на линолеуме звучали странно глухо. Малая, не отрывая взгляда от его лица, почувствовала, как внутри всё сжалось. И вот он, этот врач, в белом халате, его глаза не были добрыми — они были профессиональными, холодными и отстранёнными, как у всех, кто ежедневно сталкивается с болью и смертью.
— Извините, — сказал он, аккуратно касаясь плеча, — но сейчас нужно выйти. Будем обследовать. Дальше всё зависит от него.
Она не подняла глаз, просто продолжала смотреть на его лицо, понимая, что он пытается не сказать ей то, что она не хочет слышать. Она чувствовала, как его слова, несмотря на внешнюю холодность, становятся тяжёлыми, как груз, который она и так не может вынести.
— Прогнозы какие? Что с ним? Как дальше быть? — спросила она, не отрываясь от его глаз. Она была готова вцепиться в его халат, если он скажет что-то не так.
Врач слегка замолчал, будто решая, как сказать, но затем вздохнул и ответил:
— Кто вы ему? — он замедлил шаг, но его взгляд был всё равно строгим и профессиональным.
— Почти жена, — её слова как-то сами вырвались, не звеня, но звучащие сильно.
Он осмотрел её как-то особенно, как будто пытался вчитаться в её глаза, затем коротко кивнул. И вот тут его лицо стало немного мягче, хотя и не полностью:
— Состояние пациента тяжёлое, но не критическое. Повреждения — очень серьёзные. Внутренние кровотечения, пробитое лёгкое, сотрясение мозга, открытая травма головы... Вероятно его пытались убить, но не добили. Выжил. Это чудо. Но, честно говоря, на сколько он сможет оправиться — не знаю. У его шансов есть шанс, но что дальше — это решать будет только Господь. Пока что прогнозы крайне неопределённы.
Малая почувствовала, как от этих слов по телу прокатилась волна холода, а внутри зазвенел какой-то острый и болезненный укол. Он... выжил. Но как долго это продлится? Сможет ли он вообще быть прежним?
— Я могу остаться? — её голос был тихим, почти не слышным.
— Сейчас обследование, нам нужно понять что делать дальше. — Он кинул взгляд на Турбо. — Выведите её.
Турбо встал.
— Подождём в коридоре.
Малая не хотела. Смотрела на Зиму, будто в последний раз. Глотала слёзы, но они всё лились.
И вышла. Сама не поняла как.
Коридор встретил её тишиной и ярким, блевотно-белым светом. Противно чисто. Как будто вымыли смерть. Она прижалась к стене, присела. Ладони трясутся. Сердце — где-то в пятке. Вся сгорела.
Турбо вышел, сел рядом. Достал сигу, но не закурил. Просто держал в пальцах.
— Я этих уродов в землю вкопаю. Я тебе клянусь, Малая, мы это не простим.
Она сидела, уперев локти в колени. Ладони дрожали, взгляд в пол. Ноги как ватные, но внутри — всё кипело. Турбо молчал, нервно крутил сигарету в пальцах, но не зажигал. Тянул момент.
Малая резко подняла голову, глаза в упор — прям в него, в самого.
— Он уже полез. Он пошёл, как танк. Сносил всё. До чего это довело, а? Ты видел, что с ним сделали? — голос срывался, низкий, хриплый, срывающийся на зло. — Он на полшага от могилы, ты понимаешь?! Вот к чему это приводит. Или в землю, или в клетку. Тут третьего не дано, Турбо.
Он не ответил, только чуть дёрнул щекой, как от пощёчины.
Она продолжала, жёстко:
— Я тебя прошу... Не сходи с ума. Не лезь сразу резать, не кидайся, как безбашенный. Хочешь мстить — стой в тени. Думай, сука. Думай.
Турбо встал, резко, будто его ударили. Прошёлся пару шагов по коридору и остановился, спиной к ней. Дышал тяжело, плечи ходили. Потом выдал, сквозь зубы:
— А ты хочешь просто сидеть? Смотреть, как его разваливают? Ждать, пока эти мрази дорежут его окончательно?
Малая встала, подошла к нему вплотную. Низкая, но сейчас будто выше его.
— Я не хочу ждать. Я хочу, чтоб ты остался жив. Чтобы он выжил. И ты. Чтобы не было похорон, тюрем и венков на лобовом стекле. Мне не нужно геройство. Мне нужно, чтоб дожили до тридцати, блять. А не в яму, не на зону, не в морг.
Она смотрела в него, будто пробивала взглядом насквозь.
— Ты очнись. Это не просто драка на районе. Это чёткая хуйня. По заказу. По венам. Они знали, куда бить. Понимаешь, нет? Это не случайность. Это война, Турбо. И если мы не начнём думать, а не просто орать «за брата», нас всех положат. По одному. В пакетах.
Он стоял. Молчал. Потом резко воткнул сигарету обратно в пачку. Сжал кулак, хрустнули костяшки.
— Я понял.
— Ты не думай, я тебя не учу, кто я, чтобы тебя учить? Но пойми, сейчас главное — он. Потом уже будем копать. Но не на горячую. Не с голыми руками.
Они оба замолчали. Воздух гудел. Где-то капала вода. Кто-то прошёл мимо — санитары, пофигу. Мир сужался до них.
Турбо сел обратно, теперь будто с другим лицом. В глазах — ярость, но уже выдрессированная. Не вспышка. А угли.
Время в больнице не шло. Оно стыло. Проваливалось в паузах между капельницами, в скрипах тележек, в глухом гуле флюоресцентных ламп над головой.
Малая с Турбо вышли покурить.
Во дворе, за угол, туда, где скапливаются все, кто ждёт — своих. Кто держится на ногах только потому, что надо.
Дождь закончился, но воздух был тяжёлый, будто после пожара. Углы больничных стен слиплись в одно серое пятно. Даже ночь казалась мёртвой.
Малая трясущимися пальцами достала сигарету, прикурила от Турбо — у самой руки дрожали, не получалось. Он молча поднёс зажигалку, прикрыл ладонью от ветра.
— Спасибо, — только и сказала.
Он кивнул, затянулся. Они молчали. Только дым, затяжки и шаги редких прохожих.
Потом она выдохнула. Глубоко. И вдруг — как будто прорвало.
— Знаешь, я уже не могу. Всё это... — она не закончила. Просто мотнула головой, как будто вокруг неё была клетка.
Турбо посмотрел вбок. Не перебивал.
Она продолжила. Голос ровный, но за ним — камни.
— Это не он. Это уже... почти нет его. А я даже не знаю, как помочь.
Она потёрла глаза, но не плакала. Всё высохло уже.
— Я всё это время гнала от себя страх. Притворялась сильной. Как будто мы всё вывезем. А на самом деле — я каждый день боюсь. С утра. До вечера. Что кто-то из вас не вернётся. Что Зиму опять понесёт, и я его больше не увижу. Что я просто останусь тут одна. С кучей могил и пацанской памятью на стенках подъездов.
Турбо опустил голову. Он молчал, но слушал. Впервые не как боец. А как брат.
— Я его люблю, Турбо. Слышишь? — сказала она тихо. — Я его люблю так, как, наверное, нельзя. Это не принято, я знаю, говорить об этом-слабость. Меня учили, что за такое бьют. Но. Я не могу, меня скоро разорвет. Он мой воздух. Но этот воздух — с привкусом крови. Я задыхаюсь. Каждый раз, когда он уходит куда-то «по делам». Когда вы собираетесь «разрулить». Я будто каждый раз хоронила его заранее. Про себя. На всякий случай.
Она затянулась, долго, до щемоты в лёгких, и с силой выдохнула.
— Я устала. Мне двадцать, а я как будто тридцать прожила. Я хочу просто жить. С ним. Плевать где — в общаге, на матрасе, в сыром подвале. Только чтоб живой был. Чтоб глаза открывал, чтоб голос его слышать.
Турбо повернулся к ней. Лицо жёсткое, но что-то в нём дрогнуло.
— Мы его не сольём. Я тебе обещаю, — тихо сказал он. — Он не из тех, кто сдается. Даже если ему кости в бетон зальют, он всё равно вылезет. Ради тебя.
Она выдохлась. Стояла, как будто в ней всё сдохло. Сигарета сожжённая до фильтра, пальцы дрожат, губы белые.
— Я просто... я не могу больше притворяться, что мне всё пофиг. Что я "боевая". Я слабая, Турбо. Слышишь? Я слабая. И мне пиздец как страшно.
И всё. Дальше — пустота. Как будто ничего не осталось, ни слёз, ни сил.
Турбо молча смотрел на неё. Минуту. Две. А потом сделал шаг. Один. Второй. И обнял.
Не резко. Не как братан — по плечу. А по-настоящему.
Тепло. Плотно. Так, как обнимают тех, кто почти треснул пополам.
Она уткнулась в него лбом, руки в кулаки, плечи трясутся. Не рыдает даже — уже всё высохло. Только тянет изнутри, ломает. Она вцепилась в него пальцами, как будто это был последний якорь.
— Я с тобой, слышишь? — сказал он хрипло. — Ты не одна. Он выкарабкается.
Она кивала, молча. И стояла так, пока не стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Но хватило, чтобы снова вдохнуть. Чтобы выжить ещё одну ночь.
Турбо крепче прижал её к себе, как брат, как щит.
И, может, впервые в жизни, он почувствовал: она не просто "их девчонка". Она — сердце. Их общее.
И пока оно стучит — нельзя сдаваться.
— Всё, хватит, Влада, — сказал Турбо, глядя на неё прямо. — Хватит себя грызть. Сейчас выйдет врач, скажет, чё да как. Мы выстоим. Все выстоим. И Зима — тоже. Он крепче нас с тобой вместе взятых.
Он провёл пальцами по её лбу, как старший.
Просто — по-настоящему.
— Пошли внутрь. Хватит душиться.
Они вернулись в приёмную. Свет всё так же давил в глаза, как больничный допрос.
На часах стрелки ползли, как по крови. Минуты казались часами. Ничего не двигалось.
Малая сидела, не шевелясь, руки сцеплены, ногти впиваются в кожу.
Турбо рядом — покачивается, стиснув челюсть. На лице камень.
В голове — у обоих месиво. Только она — про любовь. А он — про расчёты. Кто, как, зачем. Сколько осталось.
Две бабки в углу что-то шепчут. Санитарка проходит мимо, словно сквозь них.
Мир вокруг — глухой. Только капает по батарее и где-то гудит старый лифт.
Проходит сорок минут. Или сорок лет.
И вот — шаги.
Белый халат. Те же холодные глаза, что раньше. Врач.
Малая сразу встала, чуть не спотыкаясь, лицо — как у человека, которого сейчас будут резать без наркоза. Турбо поднялся медленно. Сжал кулаки.
Врач подошёл. Вдохнул.
И, глядя на них, выдал:
— Он жив. Состояние тяжёлое. Но динамика есть. На МРТ — без новых кровоизлияний. Лёгкое реагирует, дыхание с аппаратом стабилизировано. Потихоньку, но борется.
Малая словно провалилась в себя. Пару секунд — просто молчала. Потом — выдох. Такой, что внутри всё дрогнуло.
— Можно к нему?.. — выдавила.
Врач кивнул.
— Только недолго. Пять минут. Он под сильными препаратами. Не реагирует, но слышать, возможно, слышит.
Турбо положил руку на плечо Влады.
— Иди. Только не вались там. Он тебя ждёт.
Она кивнула, не отвечая, пошла к палате, как будто ноги сами не свои.
А Турбо остался у стены, глядя вслед. И впервые за всё это время — прикрыл глаза.
Молча. Но внутри — будто откачали всё.
Палата встретила гробовой тишиной. Только приборы дышали за него — глухо, ровно, будто отмеряли остатки силы. Влада вошла медленно. Как в святыню. Как в мясорубку.
Внутри дрожь. Сердце било не в груди — в горле.
Зима лежал в том же положении, что и тогда. Лицо — бинты, кровь, синяки, швы. Всё ещё месиво. Но дыхание... теперь ровнее. Аппарат не сбивается.
Он будто... держится. Хоть как-то.
Влада подошла ближе. Встала сбоку. Смотрела. Не моргала.
— Вахит, — сказала почти шёпотом. — Ты меня слышишь, нет?
Он не шевельнулся. Даже пальцы.
— Я пришла. Я рядом. Как обещала.
Только теперь всё по-другому, слышишь?.. Ты на грани. А я — просто... просто не знаю, как без тебя.
Она села на край кровати. Осторожно, как будто боялась сломать.
Пальцы — дрожащие — коснулись его руки. Холодной. Синей.
— Знаешь, я всё это время гоняла себя. Думала, может, надо было раньше тебе сказать, что страшно. Что ты не бессмертный. Что я не могу....
Но молчала. Потому что сильной прикидывалась. А внутри — дерьмо. Страх. И любовь, тупая такая, рвущая.
Она прижала его руку к губам.
— Я без тебя — как без воздуха, Вахит. Я и раньше это знала, но не понимала. А теперь — будто кислород отрезали. Слышь, ты мне только одно пообещай. Что если выберешься — больше никогда не уйдёшь один в этот сраный ад.
Слёзы снова полезли. Сама не замечала. Просто капали на бинты. На его кожу.
Молча. Без всхлипов.
— Я не дам тебе умереть, понял? Я вцеплюсь в тебя зубами, руками, сердцем, чем угодно, только не отпущу. Ты мне нужен. Такой, какой есть. Израненный, в крови, в боли. Но живой.
Она наклонилась. Осторожно поцеловала его в висок — там, где хоть кожа не разодрана.
И осталась так. Не шевелясь. Дышала рядом. Слушала его дыхание, считывала каждый писк аппарата.
— Я тут. И буду тут. Пока ты не проснёшься. И даже если не проснёшься — я всё равно буду. Слышишь, Зима?..
И в какой-то момент ей показалось — пальцы под её ладонью еле-еле дёрнулись.
Как будто он всё-таки слышал. Как будто что-то внутри него отозвалось.
— Простите, — врач зашёл в палату тихо, но голос у него уже не был мягким. Жёсткий, как стекло под ботинком. — Ему нужен полный покой. Вы можете навредить.
Малая не сразу встала. Пальцы всё ещё держали его ладонь, будто если отпустит — он исчезнет. Но потом, через силу, поднялась.
Смотрела на него до последнего. Как на прощание.
— Выходим, — врач повторил, кивая на дверь.
Она вышла молча. За дверью воздух будто сразу стал другим — жестким, холодным, ненастоящим.
Врач вышел следом, закрыл за собой палату.
Постоял немного, потом посмотрел на них — прямо, без сантиментов:
— Я вам так скажу... Лучше уехать. Погода в его организме сейчас — как на войне. Сутки покажут. Выживем — дальше боремся. Нет — тут уже, как Бог решит.
У Влады пересохло в горле. Хотелось заорать, вцепиться в него, заставить сказать точно. Но он был врач. Не ясновидящий. Он уже всё сказал.
— Отдыхайте. Хоть немного. Ночь будет долгая, — добавил он и сделал шаг в сторону.
Турбо переглянулся с Малой. Потом сказал ей:
— Подожди минуту.
Он двинулся за врачом. Неспеша. Почти буднично. Догнал его у поворота, легко взял под локоть.
— Слышь, док, — голос низкий, ровный. — На, — он сунул ему в руку сложенную пачку. — Тут нормально. За ним смотри. Всё что надо — делай. Что не надо — тоже делай, но чтобы он вытащил, понял?
Врач задержался на мгновение. Сжал пачку в ладони, не глядя.
— Мы и так делаем всё, что можем.
— Теперь вы сделаете больше, — кивнул Турбо. — Пацан этот... не просто так тут. Он нам нужен. А если, не дай бог, что-то — я к тебе первому приду.
Доктор на секунду посмотрел в его глаза. Там не было угрозы. Там было обещание.
Он кивнул. Положил деньги в карман.
— Буду рядом. Каждую минуту. Если что-то не так, я вам сообщу.
Турбо разворачивается и медленно возвращается к Малой. Она стоит всё в том же коридоре, как будто вросла в плитку.
Глаза мутные, губы сжаты в нитку.
— Пошли, — говорит он тихо.
На улицу они вышли в тишине. Их снова встретил дождь — не просто капли, а наказание.
Ливень хлестал с неба, как кнутами. Мгновенно вымочил волосы, одежду, всё.
Асфальт вспух от воды, будто сам город стонал вместе с ними.
Малая стояла под крышей, но не шевелилась. Как прибитая. Ветер бил по щекам, но она даже не прикрывала лицо.
Турбо скинул капюшон, пару секунд смотрел в небо, будто в небо был адресован весь этот пиздец.
— Погнали, Малая, — глухо сказал он. — Надо ехать на базу. Здесь нам делать нечего. Он спит, врачи работают. Нам тут только мешаться.
— Нет, — резко. Она мотнула головой, как бешеная. — Я не могу. Я просто не могу. Если он... если сейчас что-то... а я буду не рядом... Я себе этого не прощу.
Голос дрожал. От холода, от бессилия, от всего сразу.
Турбо подошёл ближе, встал рядом, чтобы ветер бил по ним одинаково.
— Слушай, — сказал он. Не грубо, не так, как обычно. По-человечески. Медленно, осторожно. — Он не один. Док с ним. Я дал ему на лапу — он будет как тень. В случае чего — сразу сообщат. Всё, что можно, мы уже сделали. Теперь надо выждать. Эти сутки ничего не решат, кроме одного — вытащит или нет. А мы должны быть готовы к любому раскладу.
Малая сквозь мокрые ресницы смотрела в асфальт. Он был тёмный, как нефть.
Каждая капля, падающая с её подбородка, будто кричала.
— Я... — начала она, но замялась.
Губы посинели от холода, ладони сжаты в кулаки.
Она шепнула, почти нечленораздельно:
— Я боюсь. Если он... уйдёт...
Турбо помолчал. Потом положил ей руку на плечо. Осторожно, но крепко.
Так, как брат кладёт руку на младшую сестру, когда весь мир рушится.
— Он не уйдёт. Слышишь? Зима не из тех, кто сдувается на финише. Это не его стиль.
Ты сама знаешь, он упёртый как танк. Ему бы в лепёшку разбиться, но встать.
А ты сейчас должна быть рядом. Не здесь — а там. Готова. С головой на месте.
Если он откроет глаза и увидит, что ты убитая — ему ещё хуже станет. А если увидит, что ты стойко держишься — будет за кого жить.
Она вскинула на него глаза. В них боль, страх, и капли дождя — всё перемешалось.
— Ты уверен?
— Не просто уверен, — сказал он и слегка усмехнулся, будто только сейчас напомнил себе, что он Турбо. — Я в нём, блять, клянусь.
Он махнул в сторону своей «шестёрки».
— Погнали. На базу. Переоденемся, жратвы хапнем, пару часов на подмену и снова сюда. Мы по кругу так хоть неделю будем, если надо. Но если тут сдохнем от вымотки — кому мы тогда нужны?
Малая ещё постояла секунду. Потом кивнула. Тихо. И пошла за ним сквозь дождь.
На базу добрались под вечер. Дождь лупил весь путь — по крыше «шестёрки» он бил как кости в костях, как нервы в висках. В салоне воняло мокрой курткой, сигаретами и тревогой.
Малая не проронила ни слова. Ни одной фразы. Сидела, уставившись в окно, как будто оттуда что-то зависело. Турбо пару раз бросал на неё взгляд, но не лез. Она и так вся на пределе.
Когда зашли в дом, внутри было глухо и пусто. Пацаны где-то по делам, кто-то на юге, кто-то в обходе. Тишина. Только тикали старые часы на стене. И сквозняк скрипел где-то дверью, как будто сам Зима звал.
Малая скинула куртку, села прямо на пол, не разуваясь.
Смотрела в одну точку. Турбо ушёл на кухню, включил чайник, скинул мокрую кофту и протянул ей чашку.
— Пей. Тебя трясёт, — буркнул он.
Она молча взяла чашку. Сделала глоток. И в какой-то момент — треснула. Не громко, не с истерикой. Просто выдохнула:
— Я не вывожу. Я реально не вывожу.
Он сел напротив, положив руки на колени.
— Тебе и не надо «вывозить». Слишком долго держишься, вот и поплыло. Это нормально.
Она вскинула на него взгляд — злой, мокрый, отчаянный:
— А что не нормально, а? Что я сижу тут, как дура, а он там? Что я хочу выть? Кричать? Что я виню себя, что мы расслабились, как лохи? Что я каждую минуту думаю: а вдруг уже всё?
Турбо ничего не ответил. Только сел рядом. Без слов.
— Всё, — сказал он. — Хватит. Переживём. Мы уже в аду были, и не раз. И обратно ползли. И этот раз тоже. Только не надо себя жрать. Мы живы. Он жив. Значит, ещё не конец.
Дверь хлопнула так, будто кто-то вломился. Они с Турбо вздрогнули оба — у неё по глазам ещё текли слёзы, у него — кулаки были сжаты, как будто готов был кому-то морду сломать.
В прихожей раздались тяжёлые шаги, и через пару секунд в кухню ввалился Кощей.
Мокрый, злой, в кожанке, с которой капало прямо на пол.
Он глянул на них.
— Ну, как? Чё с ним?
Турбо тяжело встал:
— Пока не ясно. Врач сказал — сутки покажут. Мы там всё оставили, договорились, следят.
Кощей мотнул головой, как будто отгоняя что-то:
— Да слежка — это херня, — проворчал он, достал сигу, чиркнул спичкой прямо в кухне. — Вопрос — кто это сделал. И нахуя. И кто следующий.
Малая чуть приподняла голову. Глаза красные, лицо пепельное.
— Ты серьёзно? — прошептала она. — Он там лежит. А ты тут уже счёты делишь?
Кощей присел на край стола. Посмотрел на неё, как будто сверлил насквозь.
— Да. Я серьёзно. Потому что если мы щас не разберём, откуда это прилетело — ты следующая. Или Турбо. Или я. Или вся стая. Это, малая, не сериал, это реальность. Кто-то нас жмёт, и жмёт грязно. И подозреваю, что очень давно.
Он сделал затяжку, дым расползся по кухне, как зловоние.
— Мы все расслабились, — добавил он. — Все. Я тоже. Но один уже почти в землю ногами пошёл. Хватит с нас. Время врубай голову.
Малая вскочила.
— Думаешь, я не думаю о том, что его добить хотели? Я не могу жрать, не могу дышать, а ты пришёл и...
Кощей резко встал. Подошёл впритык.
— А я пришёл, чтобы тебе сказать: если он не вытянет — всё. Пиздец.
Или мы берём себя в руки, собираем всех, и заканчиваем это, или нас поодиночке так и будут ебашить.
Он говорил тихо, но так, что мороз по коже.
Слова — как клинки, каждый — резал по-своему.
Турбо шагнул между ними.
— Кощей, харэ. Не сейчас.
Кощей посмотрел на Турбо и выдохнул сквозь зубы. Затем пошёл к выходу, на ходу застёгивая куртку.
— У меня встреча. Попробую нарыть, откуда тянется след.
Вы тут сидите и нюни размазывайте— я пойду работать.
— Только без самодеятельности, — кинул Турбо.
— Без соплей, — буркнул Кощей, и исчез за дверью.
Они остались вдвоём. Кухня будто бы вымерла.
После слов Кощея даже воздух стал другим — тяжелым, как перед грозой.
Малая стояла у стола, опершись ладонями о край, глаза в пол, не шелохнувшись. Ни слова. Ни вздоха.
Турбо посмотрел на неё, провёл ладонью себе по лицу, потом по затылку, будто пытался стереть всё, что услышал.
— Бля... — выдохнул, как будто в этом одном слове — вся усталость за день, за жизнь.
Он прошёл мимо неё молча и рухнул на диван. Тяжело. С глухим скрипом пружин. Растянулся, как будто у него всё внутри сломалось. Откинул голову на спинку, уставился в потолок. Секунда. Другая. Третья.
— Он прав, — тихо сказал.
Никакой пафосной интонации. Просто констатация факта.
— Чёрт возьми, Кощей, сука, прав. Мы все расслабились. Начали жить. Как будто можно. Как будто нам простили всё.
Малая стояла всё так же. Ни звука. Но по лицу стекала слеза. Одна. Вторая.
Тихо, без всхлипов, просто текли, будто прорвало внутренний кран.
Турбо чуть повернул голову к ней, заметил. Не стал говорить — просто смотрел.
Потом опять — в потолок.
— Мы думали — выдохнули. Думали, все. Всё под контролем. А контролем, по факту, и не пахло. Стая трещит. Каждый сам по себе. А теперь он...
Он осёкся. Звук застрял в горле.
Он сжал кулак, постучал им по подлокотнику.
— Если он отъедет... — сказал вдруг. — Я рву всё. Всех. Всю эту сраную схему. Кого бы ни коснулось.
Малая всё ещё молчала. Только теперь подошла, медленно, почти по-детски, как будто ноги сами несли.
Села рядом, не глядя. Просто рядом. Близко.
Турбо посмотрел на неё, впервые по-настоящему.
Без стены, без привычного «пацанского». Просто — как на человека, которому больно.
Она сидела, сгорбившись, глаза — в точку. Не плакала больше. Слёз уже не было. Всё выжато.
Сидела молча, почти не дыша. Как будто замерла. В ней что-то оборвалось.
И в какой-то момент... просто вырубилась. Резко. Как будто кто-то рубильник щёлкнул.
Голова кивнула вперёд, плечи обмякли, тело осело на бок, прижавшись к спинке дивана.
Турбо глянул — сразу понял: всё. Сгорела. Не выдержала.
— Эй, Малая... — тихо позвал, но она не шевельнулась.
Тонкая, уставшая, бледная, будто девчонка с улицы после пожара. Не «стальная малышка». Просто девочка, которой сейчас до смерти страшно.
Он тяжело выдохнул, прошёл в комнату, вернулся с клетчатым пледом, аккуратно накинул ей на плечи. Сел рядом. Не касаясь. Просто рядом.
Смотрел вперёд в темноту комнаты. Часы на стене тикали как пули. За окном плескался дождь, будто небеса лили по ним траур.
Он ещё долго не мог уснуть. В ушах стоял гул, мозг не отпускал: лица, разговоры, Зима — как он там?.. Потом всё-таки отключился. Неудобно, с перекошенной шеей. Но тело уже не слушалось.
Утро.
Проснулся от того, что солнце резануло по глазам сквозь щель в занавеске.
Голова ватная, шея — как будто кирпичами побили. Он выпрямился, застонал от боли, потянулся.
Малая всё ещё спала. Сгорбленная, в том же положении. Только лицо чуть спокойнее, не такое зажатое. Он тихо поднялся, прошёл на кухню. Взял кружку, налил воды. Выпил, потом вторую. Потом сел за стол, уставился в одну точку.
В голове — тишина. Пугающая. Перед бурей.
Через несколько минут он услышал, как Малая шевельнулась. Проснулась.
Не сразу, медленно. Как будто из ямы вылазила.
— Сколько времени? — сипло спросила она, не открывая глаз.
— Рано. Только рассвет. Часов шесть, не больше. — Он взглянул на часы. — Можем успеть в больницу до обхода.
Она не ответила. Просто села, прижав ладони к лицу.
Глубоко вдохнула. Как будто возвращала себя из параллельной реальности.
— Пошли, — тихо сказала. —Надо знать. Хоть что-то.
Турбо кивнул. Собрались молча. Машина уже ждала. День только начинался.
И неизвестно, с чем он их встретит..
Они ехали молча. Утро выдалось серым, как будто ночь просто выдохлась и растворилась, не закончив начатого. Турбо вёл шестёрку без спешки. Лобовое в каплях, стеклоочистители скребут лениво, будто тоже устали.
Малая сидела, подперев щеку кулаком, взгляд в окно — пустой.
Сейчас в ней не было ни огня, ни паники. Только тупая, жестокая тревога, которая грызла изнутри, как крыса бетон.
— Я не знаю... — вдруг заговорила она, не отрывая взгляда от улицы. — Знаешь, как это? Когда ты даже не молишься — ты просто... ждёшь. Даже не веришь. Просто ждёшь. Потому что боишься поверить не в то.
Турбо перевёл взгляд с дороги на неё, но не перебивал.
— Он говорил, что вытащит нас всех. Что всё решит. Что он железный.
А теперь я сижу и думаю — может, я его просто сломала? Может, он полез в это всё из-за меня?
Турбо тяжело выдохнул.
— Малая, ты чё несёшь... Не было бы тебя — он бы всё равно в это полез. Это же Зима. Он такой. Он по-другому не умеет. С тобой он хоть... жил.
Она прикрыла глаза, опустила голову.
— Жил, да. Только теперь... — голос сорвался, но она собралась. — Только теперь лежит в больничной койке с поломанной рожей, и мы не знаем, доживёт ли он до вечера.
Турбо врезал по рулю ладонью — не злобно, но резко.
— Да хватит, слышь? Он выживет. Он будет жить, поняла? Не ной. Ему твои слёзы нахер не сдались. Ему надо, чтоб ты крепко стояла. Он за тебя глотки рвал. Ты теперь за него стой. Прямо. Как он умел.
Малая замолчала. Но в её лице что-то поменялось.
Слёзы не исчезли, нет. Но вместо безысходности в ней теперь читалась злость. Настоящая. Правильная. Та, что не даёт сломаться.
У больницы они припарковались у самой стены.
Машина чихнула двигателем и затихла. Они вышли, воздух резал нос — сырой, липкий, с запахом больничных труб и дешёвых сигарет.
На проходке та же медсестра, что вчера. Узнала их, махнула рукой.
— Только тихо. Он всё ещё в тяжёлом.
Они прошли в отделение. Тишина. Белые стены. Пульсации в голове.
У двери в палату они замерли.
Турбо посмотрел на Малую.
— Готова?
— Нет. Но надо.
Она толкнула дверь. Медленно. Палата встретила их ровным писком аппарата.
Зима лежал всё так же. Бледный. Лицо — всё ещё чужое. Но... он дышал.
Врача не было. Никого. Только они трое. И капельница, как якорь на этом свете.
Малая подошла к нему. Аккуратно.
Села рядом. Положила ладонь на его руку. Склонилась.
— Доброе утро, Вахит, — прошептала. — Ты пока не говори, если не можешь. Просто слушай. Мы рядом. Мы все. Ты не один. Никогда. Слышишь? Ты не один.
Слёзы снова подступили, но она их не сдерживала.
И в этот момент... его пальцы чуть дрогнули.
Едва. Почти незаметно.
Но она это почувствовала. И Турбо — тоже.
И в их взглядах впервые за два дня мелькнуло — живое.
Надежда.