НЕ ТОТ. || ЛИЯ АЙСИН

Кое-как попрощавшись наспех с Агнешкой, я вылетаю из офиса на улицу. Ноги несут меня вперед сами по себе, пока разум затягивает в жуткую, непроглядную воронку.
Паника накрывает с новой, сокрушительной силой. Накручивая себя с каждым шагом, я почти наослеп шагаю по стокгольмским улицам. Зачем? Зачем он снова появился в моей жизни именно сейчас? Когда рядом наконец-то оказалась Агнешка, когда я только-только начала сдвигаться с этой мертвой точки, когда в лечении наметился хоть какой-то хрупкий, выстраданный прогресс... И тут снова он. Зачем возвращать то, что я со слезами и болью хоронила столько лет?
Я иду, абсолютно не разбирая дороги, уткнувшись взглядом в мокрый асфальт, и даже не замечаю, как ноги сами приводят меня к знакомому зданию. Я прихожу в себя только у подножия клиники.
Ничего не бронируя заранее и не предупреждая о визите, я просто захожу внутрь. Стыд перед Лукасом за пропущенные звонки выжигающим пожаром горит где-то на задворках сознания, но упрямство и животный страх оказываются сильнее. Я с боем прохожу мимо стойки регистрации, полностью игнорируя оклики секретарши, которая пытается меня остановить, и напролом иду по коридору к нужной двери.
Схватившись за ручку, я толкаю её от себя и выдыхаю прямо с порога:
— Лукас, прости меня, пожалуйста, я знаю, что без записи, но мне очень...
Слова застревают в горле. Воздух моментально выбивает из легких, а сердце пропускает оглушительный удар.
Лукас не сидит в своем кресле. Он опирается бедрами о край рабочего стола, сложив руки на груди. А напротив него, в глубоком кожаном кресле, восседает Дамиан.
Он не просто сидит там — он целиком заграждает собой пространство, словно вся эта комната с её бежевыми стенами и дипломами на стенах принадлежит ему. Дамиан вальяжно откинулся на спину, положив крупную ладонь на темный кожаный подлокотник. Его идеальный тёмный костюм сидит без единой складки, а белоснежная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей только подчеркивает резкую, хищную линию челюсти и напряженные жилы на шее. В его позе нет ни капли той уязвимости или сомнений, с которыми люди обычно приходят к терапевту. Широкие плечи расправлены, одна нога небрежно закинута на другую, а от всей его фигуры исходит та самая давящая, неоспоримая власть, с которой бесполезно бороться.
Король этого положения — именно он. В этот момент кажется, будто вовсе не Лукас ведёт сеанс, а Дамиан зашёл сюда как хозяин, отдающий указания или разбирающий очередной сложный кейс.
Они о чём-то тихо, сдержанно разговаривали, но при моем появлении разговор мгновенно обрывается.
Дамиан медленно, со смертоносной грацией поворачивает голову к двери. Его проницательный, тёмный взгляд скользит по моему запыхавшемуся виду, намертво приковывая меня к месту и выжигая последние остатки воздуха из моих лёгких.
— Какого чёрта?.. — вырывается у меня из сухой, сжатой гортани. — Что здесь происходит?!
Паника внутри мгновенно трансформируется в дикую, параноидальную ярость. Разум взрывается сотней страшных догадок. Он следил за мной? Нашел моего врача? Пришел сюда, чтобы выкупить мои медицинские карты, влезть в мои диагнозы, узнать, насколько сильно я сломана и что именно я рассказывала на этих сеансах?
Меня начинает колотить с такой силой, что зубы стучат. Я полностью, упрямо игнорирую Дамиана, вычеркивая его высокую фигуру из поля зрения, и со всей панической дурью набрасываюсь прямо на Лукаса.
— Вы... да как вы могли?! — я делаю шаг вперед, тыча в психотерапевта дрожащим пальцем. Мой голос срывается на крик, заполняя весь кабинет. — Врачебная тайна! Профессиональная этика! Вы хоть понимаете, что вы делаете?! Вы продали ему мои данные?! Зачем вы его сюда пустили?!
Лукас от неожиданности выпрямляется, поднимая ладони в защитном жесте, но я не даю ему вставить и слова:
— Вы годы твердили мне про безопасность, про границы, про доверие! И после всего этого вы сидите тут и мило беседуете с ним?! Что он вам заплатил? Что вы ему рассказали?!
Я тяжело задыхаюсь, выплескивая весь накопленный за день удушливый страх прямо на человека, которому верила больше всего на свете. В ушах дико пульсирует кровь, а перед глазами плывут темные пятна.
— Знаете что? — резко обрываю я себя, тяжело заглатывая холодный воздух. Голос срывается на опасный, звенящий фальцет. — К чёрту! К чёрту вас всех! Идите, катитесь просто к чёрту! Я ухожу!
Я со всей силы хлопаю дверью с той стороны, даже не давая им секунды на ответ, и напролом лечу по длинному коридору клиники. Слезы наконец-то пробивают оборону и жгучими полосами застилают глаза. Всё рухнуло. Мой единственный безопасный островок, моё доверие — всё превратилось в труху.
— Селина, подождите! — из кабинета выбегает Лукас. Его торопливые шаги быстро нагоняют меня у самого выхода к лестничной площадке. — Селина, остановитесь! Это абсолютно не то, что вы себе сейчас подумали! Дайте мне всё объяснить!
Он пытается перехватить меня за локоть, но я с диким, отчаянным оскалом отдергиваю руку, будто от раскаленного железа, и делаю шаг назад к тяжелой металлической двери.
— Нет, не волнуйтесь, Лукас! — я ядовито, с надрывом усмехаюсь, вытирая тушь с щеки тыльной стороной ладони. — Идите обратно. Можете дальше мило разговаривать с господином Димитревым. Передайте ему мой диагноз лично, чтобы не тратить время на чтение карт!
Я вылетаю на лестницу, наотмашь толкаю дверь и бросаюсь вниз по ступеням, слыша, как в гулком пролёте бессильно эхом отдается мое имя.
Я напрочь игнорирую существование метро, такси и любого другого транспорта. Мысль о том, чтобы сесть в замкнутое пространство с чужими людьми, кажется мне невыносимой, удушающей. Я просто бреду домой пешком, глотая жгучие, горькие слёзы и даже не вытирая их со щёк.
Истерика накрывает меня с головой. Редкие прохожие на вечерних улицах Стокгольма оглядываются на меня, но мне абсолютно всё равно на их удивленные взгляды. Ей-богу, плевать. Плевать на пронизывающий зимний ветер, на онемевшие от ходьбы ноги и на хрустящий под сапогами снег.
Мой разум затягивает в черную воронку паранойи. Лихорадочные мысли взрываются одна за другой, разъедая всё, во что я верила:
А что, если Агнешка — тоже часть этой игры?
Что, если её появление не было случайностью? Если её подослали, подкупили, чтобы она втерлась ко мне в доверие и выведала всё до последнего вздоха?
Неужели все эти годы вокруг меня была только хладнокровная ложь?
Сомнения выжигают меня изнутри. Ощущение полной изоляции давит на грудную клетку так сильно, что каждый вдох дается со скрипом. Кому теперь верить, если даже мой врач сидит в одном кабинете с Дамианом? С человеком, который когда-то вытащил меня из ада, но одно присутствие которого сейчас — это живое, выкручивающее душу напоминание о всём том ужасе из прошлого, который я так отчаянно пыталась похоронить.
На улице уже глубокие сумерки — стрелка часов давно перешагнула за семь вечера, подбираясь к восьми. Город окончательно погружается в липкую темноту, тусклые желтые фонари отбрасывают на сугробы длинные, пугающие тени. А я всё иду и иду сквозь этот зимний холод — абсолютно разбитая, обезумевшая от страха и бесконечно одинокая.
В состоянии полного б бреда, шока и выжигающей физической и моральной усталости я кое-как добираюсь до дома. Каждая ступенька до квартиры даётся с огромным трудом, будто к ногам привязаны гири.
Я вхожу в квартиру, наспех разуваюсь и сбрасываю верхнюю одежду, абсолютно не заботясь о том, куда она падает. Пальто и шарф остаются лежать бесформенной кучей прямо на полу в прихожей.
На автомате я дохожу до кухни, открываю дверцу холодильника и беру пальцами холодное горлышко бутылки вина. Но тут же останавливаюсь. Пить не хочется. Алкоголь не поможет глушить этот ужас. Я просто не понимаю, как мне двигаться дальше. Мозг отравлен паранойей: кто из людей в моем окружении настоящий? Кто искренен, а кто — просто подкупленная утка, выставленная сюда лишь для того, чтобы годами следить за каждым моим шагом?
Тяжелая бутылка со стуком возвращается на полку.
В состоянии дикого, парализующего шока я разворачиваюсь и медленно бреду обратно к входной двери. Пальцы подрагивают, когда я по очереди щелкаю всеми защелками, поворачиваю ключи и полностью отпираю замки, оставляя дверь абсолютно незащищенной.
Я прижимаюсь лбом к холодному косяку, закрываю глаза и тихим, надломленным шепотом проговариваю в темноту пустой прихожей:
— Давай, Асен... сделай то, что ты когда-то хотел.
Я медленно отхожу от незапертой двери, оставляя её слегка приоткрытой — как немой вызов, как приглашение для любого, кто захочет поставить окончательную точку. Шаг за шагом я плетусь в спальню, где темнота кажется особенно густой и тяжелой.
Я сажусь на край кровати, опускаю руки на колени и просто фиксирую взгляд на узком проходе, ведущем в коридор. Я жду. Жду, когда в этой зловещей тишине раздадутся чужие шаги, когда он явится и просто закончит мои мучения. Потому что прямо сейчас мой разум разрывается от дикой, невыносимой несправедливости.
Зачем? Ну зачем нужно было не доводить дело до конца семь лет назад? Зачем Асен оставил меня в живых, обрекая на эти долгие годы медленного, мучительного гниения изнутри? И самое главное — зачем Дамиан меня спас? Зачем он вытащил меня из того ада, подставил свои руки, подарил мне эту иллюзорную надежду на нормальную жизнь?
Зачем были все эти бесконечные, выматывающие годы терапии? Все эти слезы в кабинете Лукаса, вымученные шажки вперед, выстроенные с таким трудом стены безопасности... Зачем всё это, если Дамиан просто вернулся и одним своим появлением, одним коротким взглядом разрушил весь мой хрупкий мир до основания?
Слезы наконец прорываются наружу — не тихие, а горестные, раздирающие горло. Я обхватываю себя руками за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону на краю кровати, и вслух вынашиваю эту жуткую, отравляющую боль. Я сама себя загоняю в этот ад, смакуя каждую предательскую мысль, выкручивая свои эмоции до предела. Я вспоминаю каждый его взгляд сегодня, каждое слово, и мне кажется, что вся моя жизнь после того дня — это просто жестокий экспериментальный аквариум, за которым всё это время наблюдали.
Я терзаю себя, раздирая старые шрамы, и продолжаю неподвижно гипнотизировать темноту коридора, ожидая, когда эта глухая, удушающая тоска наконец допьет меня до дна.
Я обхватываю себя руками за плечи и продолжаю раскачиваться из стороны в сторону, погружаясь всё глубже в эту липкую, черную безысходность. В голове с оглушительной громкостью крутится один и тот же страшный вопрос: зачем мне вообще жить дальше? Если вся моя безопасность — иллюзия, если каждый шаг отслеживается, а единственные люди, которым я верила, оказались чужими игроками в чужой шахматной партии, то какой во всем этом смысл?
Разрушительные, темные мысли о суициде подбираются совсем близко, шепчут о быстром и избавительном покое. На мгновение кажется, что просто сдаться — это единственный способ наконец-то заставить эту боль утихнуть. Слёзы застилают глаза, я задыхаюсь от собственной беспомощности, раздирая душу на части. Но тут же в сознании вспыхивает резкое, почти злое противоречие: но ведь меня уже спасли. Дамиан тогда вытащил меня. Зачем-то он боролся за то, чтобы я дышала. Значит, в этой жизни есть хоть какой-то скрытый смысл? Может, стоит рискнуть и бороться дальше? Но за что? Ради чего снова проходить через этот ад?!
Я хожу по этому замкнутому, мучительному кругу, сама себя то утешая, то снова забивая в угол. Рыдания вырываются из груди сухими, больными толчками. Я цепляюсь за остатки разума, пытаюсь найти хоть одну зацепку, хоть одну честную причину жить...
И вдруг меня осеняет.
Ледяной, дикий страх мгновенно сбивает всё рыдание и пробивает тело насквозь — от макушки до кончиков пальцев на ногах.
Дверь.
Я ведь сама, своими собственными руками отперла все замки. Я оставила её незапертой, распахнутой настежь перед темной, непредсказуемой ночью.
Всплеск адреналина буквально выбивает меня с кровати. Забыв про слёзы, про моральное истощение и слабость, я подрываюсь и напролом лечу в прихожую. Сердце колотится где-то в горле. Я налетаю на входную дверь, с силой захлопываю её и судорожно, ломая ногти, начинаю проворачивать ключи. Щёлк. Щёлк. Ещё один замок.
Этого кажется мало. Паника затуманивает разум. Я вцепилась руками в тяжелую деревянную тумбочку, стоящую в коридоре, и с глухим, скрежещущим звуком тащу её по полу, намертно подпирая и блокируя входную дверь.
Едва переставляя ноги, я прижимаюсь спиной к этой тумбочке, сползаю на пол и пытаюсь снова научиться дышать.
— Я хочу жить... Боже, я ведь правда хочу жить! — вырывается из моего горла рваный, задушенный шепот.
Слёзы снова застилают глаза, но на этот раз в них нет ярости — только выжигающая, беспощадная тоска. Я хочу дышать, хочу чувствовать, хочу просыпаться по утрам без этого липкого страха! Но для чего? Зачем мне эта жизнь, если внутри не осталось абсолютно ничего, за что можно было бы зацепиться?
Меня терзает и мучает эта абсолютная, звенящая пустота. У меня нет никакой опоры. Никого, к кому можно было бы прийти и просто уткнуться носом в плечо.
В памяти всплывает образ бабушки — единственного человека, который любил меня искренне и безусловно. И от этого воспоминания грудную клетку разрывает с новой, невыносимой силой. Я ведь даже не смогла попрощаться с ней по-человечески! Пока меня держали где-то в адском неведении, пока мою душу и тело терзали на куски, она умирала в одиночестве. A Дамиан... он просто создал для неё эту красивую, лживую сказку. Картинку о том, что её любимая внучка якобы отдыхает где-то на море, у теплого солнца. Он лгал угасающему человеку, просто чтобы обелить меня в её глазах, чтобы уберечь её от страшной правды в последние минуты...
И вот я сижу здесь, на холодном полу, подпирая спиной тумбочку у запертой двери. И я абсолютно, катастрофически не понимаю, куда и зачем мне двигаться дальше. Я разрываюсь от этого парадокса: я отчаянно цепляюсь за жизнь, но не вижу в ней ни единого смысла.
Я уттыкаюсь лицом в согнутые колени и просто рыдаю. Безудержно, навзрыд, выплескивая в эту сумеречную тишину всю скопившуюся боль, всё одиночество и всю невысказанную тоску по бабушке. Голос сипнет, дрожь в теле не утихает, а слёзы всё каплют на холодный паркет.
Я плачу до тех пор, пока силы окончательно не покидают мое тело. Истерика постепенно сменяется тяжелым, оглушающим оцепенением. Глаза слипаются сами собой, мысли путаются, и прямо там, на полу у заблокированной двери, меня наконец-то сморил тяжелый, бездорожный сон от бессилия.
Меня вырывает из тяжелого, беспамятного сна не сразу. Сначала до сознания сквозь липкую дремоту доносится странный, глухой звук.
Кто-то стучит. Стук сначала тихий, меланхоличный, редкий, будто сомневающийся. Но затем он сменяется резкими, настойчивыми ударами. Ручка двери начинает нервно дергаться, и кто-то буквально начинает ломиться в квартиру.
Я резко открываю глаза. В прихожей царит серый, холодный полумрак — это уже раннее утро. Синий зимний рассвет едва пробивается сквозь щели штор, вычерчивая силуэты предметов. Сердце моментально подлетает к самому горлу, дикий страх мгновенно сбивает остатки сна. Я сжимаюсь в комок на ледяном паркете, всё так же прижимаясь спиной к тумбочке, и перестаю дышать. Они пришли.
— Селина! Селина, я знаю, что ты там! — пробивается сквозь толстое дерево знакомый, запыхавшийся голос. — Открывай, слышишь?! Давай быстрее, открывай!
Агнешка.
Я замираю, уставившись на замки. Голова разрывается от сомнений. Зачем она пришла в такую рань? Кто её подослал? Можно ли ей верить или это очередной ход в их игре? Я мнусь, дрожа от пронизывающего утреннего холода и паранойи, не в силах сдвинуться с места. Минуты тянутся как вечность, а стук и тревожный крик за дверью не прекращаются.
В какой-то момент силы сопротивляться просто заканчиваются. Мне становится всё равно.
Я с трудом поднимаюсь на затёкшие, деревянные ноги. С оглушительным, тяжелым скрежетом отодвигаю тумбочку в сторону, сбрасывая защелки и поворачивая ключ в замке. Дверь поддается.
Я лишь слегка приоткрываю её, оставляя узкую щель, и молча смотрю на Агнешку. Она стоит на раскисшем утреннем сквозняке — запыхавшаяся, с растрепанными от зимнего ветра волосами и безумным волнением в глазах. Я не знаю, что делать. Не знаю, выгнать её прямо сейчас или закричать.
Но я просто сдаюсь. Внутри не осталось больше энергии на защиту.
Не произнося ни единого слова, я отступаю на шаг назад в сумерки квартиры, шире расхихивая дверь, и блеклым взглядом впускаю её внутрь.
— Если твои соседи вызвали на меня ментов, Селина, то ты будешь смотреть за Матеушем. Я тебе обещаю, этот жирный кот нагадит тебе в первый же день, потому что он катастрофически не любит смену обстановки, — выпаливает Агнешка с порога с абсолютно будничной, житейской интонацией.
В её поведении нет ни капли той наигранной драмы, которой я ждала. Никакого страха, никакой скрытой угрозы или причастности к Дамиану. Она просто по-хозяйски перешагивает через брошенное на полу пальто, абсолютно игнорируя бардак в прихожей и даже тот факт, что пару секунд назад из-за двери доносился оглушительный скрежещущий звук отодвигаемой тумбочки.
Агнешка сбрасывает сапоги, уверенно проходит внутрь и поворачивается ко мне, уперев руки в бока:
— Я знала, что ты сегодня не захочешь никуда идти, поэтому пришла пораньше, чтобы помочь тебе собраться. И мне абсолютно плевать, что это за мужик из твоей прошлой жизни там объявился. Сейчас мы строим твою настоящую жизнь, и нам обеим просто катастрофически нужны деньги.
Она делает шаг ближе, и в её голосе появляется та самая простая, настоящая теплота, которой мне так не хватало:
— А для того, чтобы у нас были деньги, мы должны взяться за этот проект и довести его до идеала. Потому что я верю в тебя. В себя я, честно говоря, не особо верю — специалист из меня так себе, но раз уж мы с тобой оказались в одной лодке, я должна быть тебе сопутствующим веслом, чтобы мы обе могли двигаться дальше.
Я стою посреди сумеречной прихожей, глядя на неё опухшими от слёз глазами, и чувствую, как прочный панцирь моей паранойи дает первую трещину.
Я не выдерживаю. Стены моей паранойи окончательно рушатся, и я начинаю рыдать. Просто рыдать — громко, навзрыд, без каких-либо слов, выплёскивая всю накопившуюся за ночь боль, дикий страх и удушающее одиночество.
Агнешка не задаёт лишних вопросов. Она молча подходит ко мне, привлекает к себе и крепко обнимает, позволяя уткнуться носом в её плечо. От неё пахнет утренним морозным воздухом и дешевым кофе, и это ощущение реальности окончательно землят меня.
— Я знаю, как тебе тяжело, — тихим, но уверенным голосом говорит она, гладя меня по вздрагивающей спине. — Я всё это прекрасно понимаю. Но жизнь — это чертовски несправедливая штука, Селина. И для того чтобы жить, нам нужно барахтаться, иначе мы просто утонем.
Она слегка отстраняет меня за плечи, внимательно заглядывая в мои заплаканные глаза, и мягко улыбается:
— Поэтому давай. Иди, принимай душ, приводи себя в порядок, а я тебя жду. Сейчас всего шесть утра, у нас ещё есть целых три часа для того, чтобы собраться, доехать до работы и начать строить свою лучшую жизнь.
Я вытираю мокрые щёки дрожащими пальцами, киваю и, впервые за эти сутки сделав полноценный вдох, бреду в сторону ванной.
Закончив с водными процедурами, я прочесываю мокрые волосы руками. Обмотавшись в халат, я выхожу и смотрю, как Агнешка бесцеремонно роется в моих вещах и цокает языком в каком-то недовольстве.
Она поворачивается ко мне с вешалкой в руках и качает головой:
— Нет, ну я, конечно, понимаю, что ты фанат водолазок, но чтобы абсолютно ничего другого не было, это, конечно, что-то. Знала бы, притащила бы шмотки с собой!
Она снова отворачивается к шкафу, перебирает вещи дальше и абсолютно не обращает на меня никакого внимания. Спустя полминуты интенсивных поисков её рука вытягивает платье под горло с длинными рукавами длиной миди, чуть-чуть ниже колена. Оно полностью в облепку, из плотного трикотажа.
Агнешка несколько секунд скептически качает головой, типа сомневаясь, тот это вариант или не тот, а потом тяжело вздыхает и резюмирует:
— Ну, по крайней мере, это лучшее, что у нас есть. Надевай.
Она небрежно бросает его в меня, и я только успеваю подхватить ткань на лету, чудом не уронив её на пол.
У меня абсолютно нет сил спорить с ней, я молча возвращаюсь в ванную, по пути захватив из комода нижнее бельё.
Вернувшись в спальню в этом платье, я привычно сутулюсь и опускаю плечи. Облегающий крой обтягивает тело словно вторая кожа, и мне становится ужасно неловко от этой неожиданной открытости.
Агнешка оценивающе оглядывает меня с ног до головы, прищуривает один глаз и выдает:
— Хм, ну фигура что надо! Ладно, это платье смотрится на тебе гораздо выигрышнее, чем я думала. Единственное — нам нужно как-то его разбавить. Сейчас придумаем... Может, закинем какой-то поясок или типа того? Нужно чем-то обрамить твои шикарные бёдра, потому что такую красоту грех прятать!
Она энергично щелкает пальцами, увлеченная процессом:
— Ты иди пока суши волосы и выпрями их, Селина. Нам нужно, чтобы у тебя были просто гладкие, красивые, прямые волосы. А я пока подумаю, чем разбавить твой образ, и подберу обувь.
Я бессильно киваю, заворачиваю обратно к зеркалу и под гул фена начинаю послушно вытягивать прядь за прядью, позволяя Агнешке полностью взять контроль над моим утренним хаосом.
Когда с волосами было покончено, я возвращаюсь к Агнешке. Начинается бесконечный конвейер примерок: я то и дело снимаю и надеваю аксессуары, пока она придирчиво хмыкает. Ей то не нравится обувь, то не подходит очередной ремешок. Выбор у меня небольшой, поэтому Агнешка буквально пытается слепить хоть что-то из того мизера, что находит в шкафу.
В итоге она сдаётся и идёт на эксперимент: берёт небольшую косынку, ловко обвязывает её вокруг моих бёдер и сдвигает узел набок. Я смотрю в зеркало — смотрится неожиданно симпатично и живо, чего я от себя точно не ожидала. На ноги она заставляет меня надеть простые короткие ботильоны на невысоком, устойчивом каблуке.
Пока она завершает последние штрихи, я впервые за всё утро внимательно рассматриваю саму Агнешку.
Эта женщина одевается невероятно броско, но с каким-то пронизывающим, абсолютным чувством стиля. На ней надета длинная юбка-миди в сочетании с дерзкими казаками с острым носом, которые в этой ситуации смотрятся удивительно гармонично и к месту. Белоснежная блузка заправлена в юбку, её рукава небрежно закатаны, а пару верхних пуговиц развязно расстегнуты. На груди покоятся громоздкие, акцентные украшения, в ушах при каждом шаге покачиваются объёмные длинные серьги, а волосы убраны в высокий, чуть растрёпанный пучок. Завершает этот безупречный ансамбль красиво подобранный клатч контрастного цвета, идеально разбавляющий весь комплект.
Всё это выглядит настолько свободно, красиво и со вкусом, что я на секунду замираю. Глядя на неё, я впервые задаюсь тихим, робким вопросом: смогу ли я хоть когда-нибудь одеваться так же смело, а не прятаться всю оставшуюся жизнь за глухими водолазками и чужими тенями?
Отойдя в сторону, Агнешка скрещивает руки на груди и со взглядом истинного эксперта медленно рассматривает меня с ног до головы. На её губах появляется хитрая, заговорщическая ухмылка.
— Селина, нам срочно нужен шопинг, — безапелляционно заявляет она. — Я сегодня постараюсь с твоего Дамиана стрясти побольше деньжат в качестве аванса, и мы потратим всё до последнего кроны на твои новые шмотки!
Я только открываю рот, чтобы возразить, но она тут же вскидывает ладонь, останавливая меня на полуслове:
— И даже не думай! Никаких возражений, я уже вижу их в твоём взгляде. Прости меня, конечно, но несмотря на то, что ты у нас на главенствующих ролях — ну, в плане, главная в проекте — я категорически не хочу быть в твоей тени. Поэтому мы с тобой должны выглядеть как две идеально шикарные женщины. Можешь считать меня своей ассистенткой, ладно, но мы с тобой плюс-минус на равных. Так что в стиле я твой главный личный консультант, а на самой работе буду просто делать умное лицо и понимающе кивать головой. Окей?
Я смотрю на её неподдельный азарт и энергентику, которая буквально заполняет всю мою скромную комнату, и впервые за последние сутки чувствую, как на губах появляется слабая, но настоящая улыбка.
Агнешка достаёт косметику и снова хмуро качает головой, разглядывая мои скромные запасы:
— Боже, ну чтобы кроме консилера и туши вообще ничего не было, это, конечно, какой-то ужас. Слава богу, что я всегда всё ношу с собой. Правда, у нас разные тона кожи, так что будем выкручиваться из того, что есть.
Она тут же раскладывает свои баночки и начинает колдовать над моим лицом. Её кисти летают с невероятной скоростью, пока сама она непрерывно комментирует процесс:
— Я абсолютно не умею рисовать стрелки. Ну как, на себе умею, на себе я просто профи, а вот кому-то... Боюсь сделать тебя какой-то кривоглазой. Поэтому обойдёмся просто сияющими тенюшками и закрепим всё обильной тушью. Может быть, ещё немножко подведём кайал глаз, не знаю.
Она на секунду замирает, махая кисточкой возле моих губ и, кажется, придумывая в своей голове какой-то новый шикарный образ. Затем берет тяжелый футляр и начинает вырисовывать мне скулы бронзером, постоянно хмыкая и дотошно подбирая нужную интенсивность цвета.
— Я думаю, что мы разбавим весь этот образ красной помадой. Нет, даже не спорь со мной, красный здесь будет как раз к месту! Потому что, прости меня, конечно, чёрное облегающее платье — это хорошо, и этот поясок из косынки нам тут немного разбавил ансамбль, но нам нужно больше чувств! Больше стиля, понимаешь? Больше какой-то такой дьявольской натуры в тебе. Я точно знаю, она где-то есть, и я до неё докопаюсь, Селина. Поэтому, kurwa, я тебе сегодня покажу, на что на самом деле способны польки! Я вытрясу из тебя весь этот страх. Всё, красим губы — и погнали.
Я послушно замeраю, вытягиваю губы и позволяю ей нанести сочный, яркий пигмент, чувствуя, как вместе с этим цветом во мне вопреки всему просыпается капля давно забытой дерзости.