НЕ ТОТ. || ЛИЯ АЙСИН

Утро началось не с привычного липкого ужаса и разрывающего грудь пульса, а с мягкого, глубокого тепла. Я открыла глаза. Первое, что я увидела, — рыжую морду Матеуша, который лежал у меня на груди и ритмично, басовито мурчал, упершись лбом мне в подбородок. Из кухни доносился восхитительный запах свежесваренного кофе и жареного тоста.
Я замерла, боясь вспугнуть это забытое чувство безопасности. Никакой паники. Никаких призраков прошлых ночей.
— О, проснулась-таки, соня! — Агнешка заглянула в комнату с полотенцем на плече и большой кружкой в руках. — Матеуш, отлепись от человека, дай ей подышать!
Кот нехотя потянулся, спрыгнул на пол и вальяжно поплелся за хозяйкой. Я поднялась с дивана, чувствуя удивительную легкость в теле.
На кухне нас ждал полноценный субботний завтрак. Мы сели за стол, и Агнешка, не поднимая вчерашних тяжелых тем, легко и непринужденно болтала обо всяких мелочах, сбивая с меня остатки неловкости. Но к концу второй чашки кофе она внимательно посмотрела на меня, опираясь подбородком на сцепленные пальцы.
— Значит так, Селина. У меня на сегодняшний вечер есть план, — тон ее не терпел возражений. — Мы идём в клуб.
Я едва не поперхнулась чаем и уставилась на нее круглыми от испуга глазами:
— В клуб? Агнешка, ты сошла с ума? Я вчера из бара с панической атакой сбежала, какие мужчины, какая толпа?!
— Именно поэтому мы туда и пойдем, — спокойно перебила она. — Ты не должна замуровывать себя в четырех стенах. Но в этот раз всё будет по твоим правилам.
Она достала из кармана куртки небольшой круглый брелок и положила его на стол прямо перед мной.
Я смотрела на маленький белый кружок на столе, пока Агнешка с улыбкой объясняла:
— Это AirTag с ошейника Матеуша. Я его с кота сняла и продезинфицировала, пока ты еще дрихала без задних ног. Всю ночь думала, как тебя из этой раковины вытащить, и утром меня осенило! Мы прикрепим его к твоей сумке или ремню, и он будет привязан к моему телефону.
Агнешка сделала глоток кофе и продолжила выкладывать свой план:
— Второе правило: я буду абсолютно, полностью трезвой. Ни капли алкоголя. Я твой персональный телохранитель на этот вечер. Пьёшь только ты, если захочешь расслабиться. Ты танцуешь, ты выдыхаешь. Если тебе станет хотя бы на секунду неуютно — один твой знак, и мы вызываем такси и уезжаем. Договорились?
Я смотрела на белый пластиковый кружочек, еще хранящий воспоминания о рыжем коте, а потом — на уверенное, доброе лицо Агнешки. Впервые за долгое время кто-то выстраивал вокруг меня не просто стены, а надежный щит. Страх никуда не исчез, но сквозь него пробилось острое, давно забытое желание снова почувствовать себя живой.
— Договорились, — тихо выдохнула я.
К вечеру Агнешка взялась за меня всерьез. Она достала из шкафа одно из своих платьев — темное, элегантное, идеально подчеркивающее фигуру, помогла мне сделать макияж и уложить волосы.
Агнешка крутила меня перед большим зеркалом в прихожей, доводя образ до идеала. Платье сидело безупречно, макияж скрыл следы бессонных ночей, но когда я взглянула на своё отражение, взгляд привычно и со страхом зацепился за шею.
Там, прямо на тонкой коже, белела ровная, въевшаяся полоса — страшный, глубокий след от петли. Напоминание о том дне, когда я отчаялась настолько, что попыталась повеситься, чтобы просто удушить эту невыносимую боль. Физическая метка моей самой тёмной точки.
— Не смотри туда, — мягко, но твёрдо произнесла Агнешка, ласково погладив меня по плечу.
Она отошла к вешалке, достала из шкафа тончайший, невесомый шелковый шарф глубокого изумрудного цвета и вернулась ко мне. Ловкими, привычными движениями она обогнула мою шею, уложив ткань элегантными, свободными складками. Шарф не просто наглухо скрыл эту бледную полосу — он выглядел как дорогой, изысканный аксессуар, придовавший всему образу лоск и загадочность.
— Вот так, — улыбнулась Агнешка, поправляя край ткани и встречаясь со мной взглядом в зеркале. — Никто ничего не увидит. Сегодня ты — просто красивая женщина, а не твои прошлые шрамы.
Я осторожно прикоснулась к мягкому шелку. Под ним моя самая страшная тайна была надёжно спрятана от чужих глаз, давая мне то самое чувство невидимой брони.
Агнешка подошла к гардеробу с видом полководца, готовящегося к решающему сражению. Её собственный образ был полной противоположностью моему элегантному платью, но от него буквально веяло уверенностью, бунтом и той самой дикой женской силой.
На ней были идеальные кожаные брюки, подчёркивавшие длинные ноги, и дерзкий асимметричный топ на одно плечо, открывавший её татуировки. Из обуви она выбрала массивные ботильоны на высоком, но устойчивом каблуке. Яркая матовая помада, смоки-айс и небрежно уложенные светлые волосы — Агнешка выглядела как роковая рок-звезда, готовая в любой момент поставить на место весь клуб.
— Ну всё, подруга, держись, Стокгольм нас не забудет, — оглядев нас обеих в зеркале, хмыкнула она.
В такси, пока город мелькал за окнами неоновыми огнями, Агнешка повернулась ко мне и взяла за руку:
— Так, давай согласуем знак. Без дураков. Если тебе станет плохо, накроет тревога или просто захочется сбежать — ты не ищешь слова в этой шумной толпе. Ты просто дважды сжимаешь мою ладонь. Или, если я буду чуть дальше, касаешься своего изумрудного шарфа. Поняла? Касание шарфа — и мы моментально выпадаем из клуба. Никаких «подожди минутдочку» и оправданий перед кем-либо.
— Касание шарфа, — повторила я, чувствуя, как внутри расправляются крылья от такой защиты.
Когда мы шагнули внутрь клуба, глухие басы и неоновый свет обрушились на нас волной. Агнешка шла впереди, легко и уверенно рассекая толпу, собирая на себе восхищённые мужские взгляды. Она сразу повела меня вглубь зала к небольшому столику у стены.
К барной стойке мы даже не подходили. Агнешка прекрасно понимала, насколько для меня это важно. Она позвала официанта и заказала закрытую бутылку вина, две бутылки минералки и два абсолютно чистых бокала.
Когда заказ принесли, Агнешка сама, на моих глазах, откупорила бутылку вина, налила мне бокал, а себе в соседний бокал плеснула газированной воды с лимоном.
— Всё под контролем, — тихо сказала она, подмигнув мне. — Напитки закрыты, я на страже.
Первый бокал пролился внутрь мягким теплом, но я не спешила. Мы сидели за столиком, Агнешка рассказывала какие-то смешные истории из своей жизни в Стокгольме, а я постепенно отпивала бокал за бокалом. Агнешка не спускала глаз с бутылки, и эта молчаливая защита давала мне неслыханную свободу.
Только после третьего бокала я поднялась. Ноги чуть пружинили, голова стала приятной и легкой.
Я сделала несколько шагов к краю танцпола. Это не был дикий, уверенный танец роковой женщины. Это было неуверенное, осторожное покачивание в такт басам — медленное, очень интимное прощупывание почвы. Я училась заново чувствовать свое тело в пространстве, где есть чужие люди. Вспышки света скользили по шелковому шарфу на моей шее, скрывающему бледную полосу, но прямо сейчас этот шрам меня не волновал.
Когда ко мне попытался приблизиться какой-то высокий швед с улыбкой на губах, я не сжалась в комок. Я просто мягко, но уверенно выставила вперед ладонь, чуть качнув головой: «Стоп. Не нужно». Мужчина всё понял, поднял руки в знаке примирения и отступил. Я выдохнула. Меня не тронули. Меня услышали!
Вернувшись к столику, я чувствовала себя настоящей победительницей. Эйфория накрыла с головой: я смогла, я в клубе, я танцевала, и я в полной безопасности!
— Ты как, героиня? — улыбнулась Агнешка, видя мой горящий взгляд.
— Закажи еще одну! — выдохнула я, смеясь. — Агнешка, проси еще бутылку!
Она помешкала секунду, но, видя мое искреннее счастье, подозвала официанта. Снова закрытая бутылка, снова откупоривание прямо при мне.
Вторую бутылку мы допивали уже вместе с новым ритмом, который колотил в висках не страхом, а чистым, забытым азартом. Алкоголь окончательно смыл скованность. Я снова вышла на танцпол, но на этот раз движения стали свободнее. Когда очередной парень попытался со мной заговорить, я лишь легко улыбнулась, снова выставила ладонь и качнула головой. Он отступил, а я, смеясь, вернулась к нашему столику.
Внутри бушевала дикая эйфория. Я подскочила к Агнешке, сгребла её в охапку и крепко обняла, поглаживая по плечам. Во мне наконец-то проснулась та самая задорная, живая девчонка, которой я не была, казалось, целую вечность.
— Спасибо тебе, — выдохнула я ей в шею, чувствуя, как мир вокруг слегка начинает плыть. — Спасибо... Ой, слушай, что-то мне расплывается всё. Я пойду быстро умоюсь холодной водой и вернусь, хорошо?
Агнешка дернулась было встать вслед за мной, но я ласково прижала её обратно к дивану. Она лишь понимающе кивнула, не сводя с меня трезвого, контролирующего взгляда.
Опираясь ладонью о прохладную стену коридора, я дошла до дамской комнаты и встала в небольшую очередь у зеркал. Из одной из закрытых кабинок доносились отчетливые, яростные звуки — кто-то там с диким, почти животным напором задорно трахался. Раньше я бы сжалась от паники, но сейчас, под винным хмелем, я лишь усмехнулась про себя: «Ну и класс, хоть кто-то тут раскрепощается по полной».
Очередь подошла, я шагнула к раковине, включила ледяную воду и наклонилась, смахивая капли на лицо и шею, прямо поверх шелкового шарфа.
Я подняла глаза к зеркалу, смахнув капли воды с лица, и в ту же секунду мир вокруг потерял все звуки.
В отражении, прямо за моей спиной, из кабинки выходил Мужчина.
Он на ходу застегивал пряжку на черных брюках. Черная ткань рубашки, расстегнутая на груди и чуть влажная от пота, обтягивала раздавшиеся, еще более мощные, чем раньше, плечи. Рукава были жестко закатаны по локоть, обнажая сильные, мускулистые предплечья с выступающими венами. От него веяло сногсшибательной, дикой, уверенной мужской силой — тем самым порочным, невыносимым магнетизмом, от которого в Болгарии за ним перешептывались все женщины, а в Софии за ним бегали табунами.
Наши глаза встретились в зеркале.
Меня обдало таким мощным разрядом, что ноги мгновенно стали ватными. Это был тот самый взгляд, который я не смогла бы вытравить из памяти, даже если бы мне сожгли мозг. Но сейчас этот взгляд не принадлежал мальчику. Передо мной стоял взрослый, выжженный дотла, отвратительно красивый мужчина.
У глаз залегли глубокие, тёмные морщинки — след бессонных ночей, боли и тяжелого опыта. Лицо огрубело, челюсть обрамляла густая, ухоженная темная борода, придавшая его чертам жесткость и хищную выправку. А левую бровь наискось рассекал едва заметный, тонкий шрам — отметка, которой не было тогда, в прошлой жизни.
Дамиан замирает на несколько секунд. Он прекрасно понимает, кто стоит перед ним. В его глазах на мгновение проскакивает какая-то сложная, темная эмоция — я не могу разобрать, что это, но от этого неопределенного всплеска внутри все сжимается. В следующую секунду его лицо превращается в непроницаемую, жесткую маску.
В этот момент из кабинки выходит та самая женщина. Шикарная, темнокожая, с глянцевой гладкой кожей, в облегающем платье. Она грациозно поправляет съехавшую лямку и лукаво улыбается ему.
Дамиан ухмыляется ей — хищно, дразняще, — а затем снова переводит взгляд на мое отражение в зеркале.
Он не орывает от меня глаз ни на долю секунды.
На моих глазах он шагает к этой женщине, сгребает ее в охапку, грубо сжимая в ладони ее волосы и притягивая к себе. И начинает целовать — жадно, страстно, смачно, впиваясь в ее губы с диким напором. Женщина тихо ахает и мгновенно откликается на поцелуй, а Дамиан продолжает смотреть прямо на меня через зеркало.
От этого зрелища меня пробивает страшная, выжигающая изнутри боль.
Каждое его движение, то, как он властно держит чужую женщину за затылок, как легко прижимает ее к себе прямо здесь, у туалетных раковин, кричит мне прямо в лицо: «Смотри. Ты для меня никто. Я беру ту, кого хочу и где хочу».
Память тут же наносит жестокий удар. Я помню, как трепетно он относился ко мне. Когда он хотел взять меня, я призналась, что девственница, и Дамиан берег меня. Он ждал особенного момента, не хотел торопить события, берег мою чистоту как самую большую ценность...
А в итоге эту невинность забрало чудовище. Тварь из Софии насиловала меня день за днем, выжигая душу, пока Дамиан свято хранил мой покой.
И сейчас, видя, как он бездушно отдаёт другой ту страсть, которую когда-то берег для меня, я чувствую, как внутри с треском рушится последняя надежда.
Морозный воздух туалетной комнаты кажется слишком густым, чтобы сделать хотя бы один вдох. Я нахожусь в полном, абсолютном шоке. Ноги превращаются в вату, и, чтобы не упасть прямо к его ногам, я слепо вцепляюсь пальцами в холодный край раковины. Ногти скользят по влажной керамике.
Звуки поцелуя, чужие вздохи, тяжелый бас, доносящийся из зала, — всё это сливается в один оглушительный гул. Я медленно отступаю назад. Моя ладонь скользит по гладкой, ледяной плитке стены, пальцы судорожно цепляются за стыки, пока я буквально на ощупь выбираюсь из этого ада назад, в темный коридор.
Выйдя в зал, я даже не чувствую ног. Хмель выбит полностью, остался лишь животный, парализующий страх и разрывающая грудь боль. Я стою посреди пульсирующей неоном толпы и дикими, ошалевшими глазами ищу только одно лицо.
Агнешка.
Она замечает меня мгновенно. Ей не нужны никакие знаки — ни двойное сжатие ладони, ни прикосновение к изумрудному шарфу. Ей достаточно увидеть моё мертвенно-белое лицо и этот застывший в глазах ужас.
В ту же секунду Агнешка бросает свой бокал на стол, одним молниеносным движением оказывается рядом и подхватывает меня под локоть. Она не задаёт ни одного вопроса. Ни «что произошло?», ни «тебе плохо?». Она просто превращается в нерушимую броню.
Агнешка жестко, уверенно рассекает толпу, буквально протаскивая меня сквозь вспышки света и танцующих людей к выходу. Морозный субботний воздух Стокгольма бьет по лицу, как пощечина.
Она на ходу ловит первое попавшееся такси, заталкивает меня на заднее сиденье и садится рядом, крепко сжимая мою дрожащую ладонь. Двери хлопают, отсекая шум клуба. Машина резко трогается с места, увозя нас в ночную темноту, пока я утыкаюсь лбом в холодное стекло, кутаясь в шелковый шарф, который больше не может защитить меня ни от чего.
Агнешка щелкает замком и осторожно вводит меня в тихую, тёмную квартиру.
Наша миссия провалилась. Во всем теле Агнешки ощущается тяжелое, звенящее напряжение, и я практически физически чувствую её вину. Она молчит, но по тому, как бережно и осторожно она ко мне прикасается, я понимаю: она уверена, что где-то недоглядела. Что в том коридоре ко мне снова кто-то грязно пристал, напугал или обидел, а она не успела защитить.
Но Агнешка не задает вопросов. Она не пытается вытянуть из меня ни слова, давая мне пространство.
Без лишних расспросов она начинает бережно снимать с меня всю эту «броню». Ее пальцы аккуратно распутывают изумрудный шарф, расстегивают платье, разувают. Она снимает с меня все атрибуты сегодняшнего вечера, оставляя мою боль и бледный шрам на шее незащищенными.
Агнешка заворачивает меня в свой огромный, мягкий махровый халат, доводит до глубокого кресла и усаживает. Сама опускается на подлокотник и крепко обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Через минуту на колени запрыгивает Матеуш. Кот сворачивается клубочком, басовито мурча, а Агнешка просто молча гладит мои волосы, давая мне время прийти в себя.
Затем она тихо поднимается, идет на кухню и возвращается с бутылкой вина и двумя бокалами. Прямо перед моими глазами, показывая целую пробку, она медленно откупоривает её и разливает темно-бордовую жидкость.
— Пей, — мягко шепчет она, протягивая мне бокал.
Я делаю несколько жадных глотков. Алкоголь ударяет в голову, и в эту секунду внутри меня с треском рушится плотина. Начинается пьяный, неконтролируемый, истеричный захлёб. Слезы вырываются наружу вместе с задыхающимися всхлипами, и я просто вываливаю на Агнешку всё, что так долго выжигало меня изнутри.
— Я была такой дурой, Агнешка! — захлебываясь слезами, выкрикиваю я, сжимая бокал до посинения пальцев. — Я была слишком молода и наивна! Я думала, что должна всех спасать, что могу всё сама, хотела показать какую-то свою взрослость и мудрость! А там... в Болгарии... там был Дамиан. Он предлагал мне всё: абсолютное доверие, свободу, безумное желание меня защитить. Но я не могла ему довериться! Не потому что не верила ему, а потому что хотела доказать, что справлюсь сама!
Я судорожно лопаю воздух ртом, вытирая мокрые щеки рукавом халата:
— А потом... потом...Сначала всё казалось безобидным. Мы были коллегами с Асеном, у нас только зарождалась какая-то нормальная человеческая дружба. Но однажды Асен заболел, и я пришла его навестить. Боже, Агнешка... Он не просто заболел. Он был ужасно, зверски избит. Сказать «избит» — это ничего не сказать, он был похож на месиво, на кровавый фарш! И я... я первой же деталью в своей голове решила, что это сделал Дамиан из дикой ревности!
Голос срывается на сиплый крик, я закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий:
— Я даже ни у кого ничего не спросила! Я была настолько глубоко уверена, что это дело рук Дамиана, что отстранилась от него. Я выстроила в своей голове образ жестокого монстра и сама отреклась от него! Я принялась выхаживать и лечить Асена... А когда этот ублюдок благодаря мне окончательно пришел в чувство, он запер меня. Он надругался надо мной, превратил мою жизнь в ад!
Слезы застилают глаза, горло сжимает судорога:
— А это был вовсе не Дамиан! Представляешь, Агнешка? Это был не он! И несмотря на всё моё предательство, на то, как я от него отреклась и сделала из него чудовище... именно Дамиан вытащил меня из того ада! Он взял на себя абсолютно всё: помог упрятать Асена в тюрьму, оплачивал моё лечение, лечил меня, закрывал собой от всего мира... Он даже похоронил мою бабушку, потому что я была в полном неадеквате и не могла сделать ничего! Он полностью закрыл все материальные и моральные аспекты, вытащил меня с того света! А я... я просто растоптала его своим недоверием. Я сама выдумала монстра и разрушила всё.

Агнешка слушала меня молча. Ни разу не перебила, не ахнула, не попыталась вставить привычное подбадривающее слово. И эта её тишина пугала меня даже сильнее, чем если бы она начала кричать.
Она просто смотрела на меня своими внимательными, трезвыми глазами, а её ладонь, гладившая мои волосы, постепенно замерла.
Когда я наконец захлебнулась последним всхлипом и уткнулась мокрым лицом в ладони, Агнешка медленно забрала из моих дрожащих пальцев бокал и поставила его на столик. Матеуш, почувствовав плотное, тяжелое напряжение в воздухе, тихо спрыгнул с моих колен и ушел в темноту коридора.
Агнешка молча спустилась с подлокотника, опустилась на колени прямо перед моим креслом и жестко, но бережно взяла меня за запястья, заставив отнять руки от лица.
— Посмотри на меня, Селина, — произнесла она. Ее голос был тихим, но в нем не было ни капли жалости. Только сталь и какая-то очень глубокая, взрослая мудрость. — Взгляни на меня.
Я подняла на неё опухшие, выжженные слезами глаза.
— Ты сейчас сидишь здесь и казнишь себя так, будто ты — главный злодей в этой истории, — медленно, чеканя каждое слово, сказала Агнешка. — Ты берешь на себя вину за манипуляции и зверства Асена, за чужую жестокость и за то, что восемнадцатилетняя девчонка, напуганная и неопытная, не смогла распутать эту кровавую паутину.

Она чуть сильнее сжала мои колени, возвращая меня из бреда прошлого в реальность.

— Да, ты ошиблась в Дамиане. Ты повесила на него свои страхи и создала в голове монстра. Это больно, это разрушило всё между вами, и я пониманию, почему твой Дамиан искалечен этим до глубины души. Но, Селина... ты не искала выгоды. Ты не хотела причинить ему боль намеренно. Ты просто спасала того, кого считала жертвой, и за свою доверчивость заплатила самую страшную цену, какую только можно представить.
Агнешка поднялась, села рядом со мной прямо на край кресла и прижала мою голову к своей груди, поглаживая по спине:
— Он вытащил тебя из ада не для того, чтобы ты до конца дней заживо гнила в вине перед ним. Если бы он хотел, чтобы ты сдохла от стыда — он бы просто ушел. Он помог тебе выжить. И то, что ты сейчас жива, что ты дышишь, танцуешь и плачешь здесь, со мной — это единственное, что имеет значение. А с Дамианом... если судьба столкнула вас снова, значит, эта история ещё не закончена. Но калечить себя воспоминаниями я тебе больше не позволю. Слышишь меня?

Я зажмурилась, уткнувшись в её мягкий халат, и впервые за этот вечер почувствовала, что могу сделать один глубокий, настоящий вдох.