Тонкая красная нить... в виде шрама.

На кладбище было холодно и ветрено.

Адель стояла у гроба и смотрела на отца. Он лежал в костюме, какой-то чужой, восковой. Не похожий на того, кто орал на неё, кто запирал в комнате, кто сдал в интернат.

Мать стояла рядом, маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Она не подходила, не трогала, только смотрела на дочь глазами, полными боли.

После похорон они сидели на кухне в пустой квартире. Мать налила чай, руки дрожали.

— Прости, — сказала она. — За всё.

— Ты уже писала.

— Я серьёзно. Я была плохой матерью. Я боялась. Твоего отца боялась, тебя боялась, жизни боялась. А теперь... теперь никого нет. Только ты.

Адель смотрела в чашку.

— Я не вернусь.

— Я знаю.

— Но писать буду.

Мать подняла глаза. В них блестели слёзы.

— Правда?

— Правда. Ты же моя мать. Как ни крути.

Они сидели молча, пили остывший чай, и это было странно. Больно. Но по-человечески.