Мамур

~~ Лубовь в Доньхуане ~~

Человеческое слово похожи на муаровый шёлк: всё зависит от того, под каким углом их рассматривать.
Любовница французского лейтенанта. Джон Фаулз

Он не рыдал. Ещё не рыдал. Затянуло в кратковременный ступор. Сидя на краю кровати, ему оставалось лишь сломленно прятать голову в ладонях. Мысли сходили с ума, и голова от этого трещала тупой болью. Он ни о чём больше не думал и не предполагал, и теперь уже никому не верил. И не злился, и не истерил – впал в чёрствое безумие, слегка покачиваясь вперёд-назад, всерьёз смахивая на душевнобольного. А какое бессильное слово... Больной душой. Что страшнее: болеть телом или душой? Тае бы хотел быть полноценным.

Он не услышал, как Чонгук сквозняком переместился в спальню. Теперь же навис коршуном с голодными до власти сверкающими глазами. Пространство схлопнулось до размера двух квадратных метров. Только он, безутешный коршун его души, и спёртый воздух между ними.

— Ты больше не станешь от меня закрываться. Я проучил тебя, и теперь ты знаешь, как равнодушие ранит нас обоих. Да, я буду тебя контролировать. Не стоит давать мне повода усомниться в тебе – я этого не хочу, и ты этого не хочешь. Ты продолжишь ходить к психологу. Будешь стараться, как делал это до сегодняшнего дня, и я буду отдавать тебе ещё больше взамен.

Вот Тае и всхлипнул первый раз, ужаснувшись оттого, как нездорово прозвучали его слова.

— Не повторяй за Йеном – ты уже немаленький, чтобы плакать.

Больно. Горло душит тысячью слов, которых никто не услышит, которые некому выкрикнуть. Как будто все вокруг сговорились выставить его виноватым. Но он не верит им. Никому больше...

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Тае не слушался, креня голову всё ниже, размазывая горючие слёзы, борясь с внезапно нахлынувшим головокружением. Его бросило в жар, и ослабевшие потные руки отчего-то задрожали.

Так стало страшно... Так одиноко.  И всё, всё стало таким большим и давящим, тревожным. Кажется, вот сейчас сделает вдох, и он станет последним: лёгкие выйдут из строя, кислород кончится. Petite mort станет véritable tragédie*.

Сквозь гул в ушах он слабо улавливал, как настраиваемая антенна ловит радиостанцию, шипение своего имени, но, быстро устав от настройки слуха, заглушил эти сигналы. Голова становилась всё тяжелее и сильнее разболелась, в то время как по телу проходили волны жара, накрывающие беспричинной тревогой. Ему хотелось спрятаться – в место тёплое и маленькое, в котором его никто не найдёт и не заставит в дурном видеть хорошее.

Ему чертовски не хватало воздуха. А где-то радиостанция Чонгук FM хлопала его по щекам и вещала его именем.

***

Пробуждение нагрянуло, когда за окном уже стояла непроглядная темень и бушевала гроза. Во рту было гадко и сухо, голова ещё кружилась и побаливала. Веки налились свинцом, а тело мучило лихорадочной слабостью.

Дождь печальной сонатой стучался по крыше. Тае почувствовал, что абсолютно гол. И к нему прижато голое, горячее мощное тело.

Чонгук к нему прижат.

И его жаркий шёпот опалил кончик уха.

— Ты напугал меня. Как себя чувствуешь?

Тае попытался сесть, отпрянув.

— Твоими молитвами.

— У тебя случилась паническая атака.

— Я же как маленький расстроился и специально всё подстроил.

— Я не сказал, что специально. Теперь ты понимаешь, что тебе нужно посещать специалиста? Ты сам на себя плохо влияешь.

Истерично рассмеявшись и завозившись в одеяле, Тае предпринял попытку подняться на ноги.

— А ты на меня хорошо влияешь? Господи... Какого чёрта я голый?Ты что, вытрахал меня, когда я был без сознания?

Мужчина буравил его недовольным взглядом. Как можно было заметить, он не фанат дерзости своих протеже.

— Я тебя помыл.

— После секса?

— Позабыл свои ощущения после секса? – огрызнулся. И его недавняя нежность в голосе улетучилась безвозвратно.

— Чувствую, что меня трахали прямо в голову.

Тае поднялся, но плюхнулся обратно, чувствуя себя неважно. Ноги задрожали, и руки повисли от слабости, а внутри стало тревожно легко, будто он обратился пушинкой.

— Ты себя плохо чувствуешь – я не хочу с тобой ругаться. Ложись обратно ко мне, я тебя согрею.

Простодушное сердце чуть не сорвалось на эту обманчивую ласку, но Тае дал себе мысленную пощёчину.

— Лучше иди пожалей Йена. Или ты и его теперь к психологу отправишь?

— Отправлю, не беспокойся.

— Мне жаль мальчика... С таким отцом... – Договорить ему не дали.

— С каким? Не переходи черту. Не тому рассуждать об отцовской любви, кто о ней ничего не знает.

Упрёк пришёлся точно по адресу.

— А ты откуда знаешь? Если память мне не изменяет, твой отец не был достойным примером.

— По крайней мере, он в принципе был, и мне есть с чем сравнивать. О таком муже и отце, как я, только мечтать. А ты всё не поймёшь, сколько хорошего я для тебя делаю. Неблагодарность – худшая черта, Тае.

— Какой бред... – сокрушился он полушёпотом. – Я тебе столько всего простил... Жена, сын, Богом, Джихё, шантаж!.. Ребёнок!.. Теперь психолог! ...Но ты будто не можешь остановиться! Меня тошнит от такой заботы. – Собрав волю в кулак, наконец поднялся. Больно расхрабрился на правах давешнего больного. – Я поеду на квартиру. Всё остальное решим потом. Хотя я не знаю, как с тобой вообще можно что-то решать…

Чонгук не спеша откинул одеяло, ленивой походкой направившись за ним. Без труда схватил и грубо откинул Тае обратно на постель как тряпичную куклу, смерив его надменным и даже небрежным взглядом.

— Безмозглый сопляк. Тошнит от моей заботы? Навязанный ребёнок? Какой ты отец после этого? – оскорблённо выплюнув. – Кому бы ты был нужен, кроме меня, щенок...

«Не оскорби» – до этого самого момента Чонгук придерживался такого лозунга в отношениях. Но у всего есть срок давности. О «не навреди» речи не было.

— Ветеринару? Дяде Намджуну? – При упоминании Намджуна вовсе позволил себе гадкую усмешку. – Им нужно только твоё тело, но это легкозаменяемая переменная. Тебя бы просто трахали, милый мой, без каких-либо перспектив. Я – даю тебе всё. Только я тебя люблю, хотя ты из раза в раз меня разочаровываешь. Я прощаю. Я очень к тебе терпелив. Думать забудь куда-то от меня съехать. Если ещё раз заикнёшься о расставании, я воплощу в жизнь все свои худшие угрозы.

Тае не смог ничего возразить в ответ. Ему бы и не дали возможности. Все неправильные слова, которые можно было произнести, уже были сказаны. Чонгук уткнул его лицом в одеяло, до острой боли заломив руки за спиной.

— Представляй лицо нашего ребёнка всякий раз, когда этим поганым языком оскорбляешь мои чувства. Думаешь, случится страшное, если я всего лишь сломаю тебе ноги за побег? Но адом на земле для тебя станет ситуация, если ты никогда не увидишь нашего ребёнка. – Он склонился к его лицу, сильнее пережав запястья. Ему хотелось оставить памятные синяки – заклеймить свою правоту. Хотелось причинить боль. – Да, тогда и для меня жизнь станет адом... Но зато у меня останется часть тебя. Это лучше, чем ничего.

Боль ворвалась яркой вспышкой, и оглушила. Из глаз Тае хлынули слёзы. Прижатым к одеялу было сложно дышать, но, когда в него вторгся Чонгук – вот так без растяжки, без смазывания – дышать он перестал вовсе, раскрыв рот в немом крике. Как в нуарном чёрно-белом кино: секс, ложные обвинения, насилие и предательство... способность вляпаться в несовместимые с жизнью обстоятельства. Это за гранью его сознания. Не надо думать. Мысли здесь бессильны.

А боль пройдёт. Обязательно пройдёт. Всё когда-нибудь проходит.

Говорят, есть три вещи, которые невозможно скрыть: кашель, бедность и любовь. Болезненные стоны, кстати, тоже.

Тае задыхался, тяжело глотая горячий воздух. Не было ни страха, ни сожаления, ни уж тем более возбуждения. Всё сверху донизу онемело. Его разум мог бы прекратить пытку спасительным забытьём, но, как назло, за ним не шёл безмятежный сон. В общем-то, и реальность не была чёткой.

Чонгук не сжалился. Когда у него не вышло кончить, он склонил его к более эффективному процессу, выдернув с кровати и посадив на колени. Тэхёну и не нужно было ничего делать, кроме как открыть рот и с закрытыми глазами ждать развязки. Чего он точно не мог ожидать, так это того, что его после всего причинённого поволокут к двери, кинув в лицо халат, и выставят вон.

Наказали и вышвырнули охранять коврик. Обычная дрессировка.

Коридор казался бесконечно длинным лабиринтом в тумане кошмаров наяву.

И он всё же нашёл свободную комнату, безотчётно закрывшись изнутри. Только после успокоительного «щёлк» скатился на пол и выдохнул.

***

Тае не знал, во сколько уснул и сколько проспал. За это время его никто не побеспокоил. Он нашёл себя свёрнутым калачиком посередине постели в развязанном халате. Избегая зеркальных поверхностей и подавляя болевой синдром в лопатках, плечах, заднем проходе и голове, смыл с себя липкий отпечаток грозовой ночи.

Будто ничего и не было, взялся за чтение. Строчки скакали, но он их с завидным упорством ловил. «L'Homme qui rit» – имелось название вверху экрана, что с французского означало «человек, который смеётся». Тае не слишком улавливал, какой смысл Гюго закладывал в этот роман, но зато в каком-то смысле олицетворял себя с главным героем – изуродованным юношей, на которого без смеха не взглянешь, однако же всё равно кем-то любимым и желанным...

Чтение заняло у него прилично времени. Тае бы и не вспомнил про урок танго, если бы не сработал будильник. На автомате переоделся, вызволив Ларкина. В зеркале поймал его проницательный взгляд. Он ничего не спросил. Тэхён отвернулся к окну. На просьбу показать содержимое сумки без лишних слов и обид протянул её. Если поступил такой приказ, значит, Ларкин уже понял, что эти двое снова открыли огонь.

— Хорошо, – хмуро протянул Ларкин. – Повидайся с друзьями, отдохни. Я подожду сколько надо.

Тае осмысленно посмотрел ему в глаза, кивнув.

Разумеется, Хунхэ и Соджун заметили разительное изменение в поведении: Тае был донельзя тихим и покорным, а ещё тусклым, будто внутри него погас свет. После занятия Пэ насильно притянула его к себе, погладив по голове и спросив, кто его обидел. Соджун и так догадался, кто обидчик (тот самый – из повозки Санты). Тэхён размяк в объятиях взрослой ласковой женщины, что своей заботой заменяла недостающую материнскую.

Он не проронил ни слова, но с удовольствием принял приглашение попить гляссе на парковке. Ему полегчало от общества двух новоиспечённых голубков. Не мог не радовать расчудесный августовский закат, и не могло не омрачать приближающееся двадцатое августа. День рождения, как известно, только раз в году. Тае отменил бы и этот раз.

***

В августе не проходило никакой балетной деятельности. Хунхэ распустила всех на отдых. Он продолжил занятия танго. Не прекратил читать. К тому же купил собственный планшет, оставив Чонгуков в покое. А вскоре приобрёл фотоаппарат, начав всюду таскать его с собой. Он не спрашивал разрешения на его покупку у Чона, ведь свободно мог распоряжаться деньгами с карты. Но даже если было бы нельзя, он бы всё равно не спросил.

Все эти дни велась холодная война: они не разговаривали, толком не пересекались и так же спали в разных комнатах. Не то чтобы совсем ничего не было: Тае чувствовал его взгляды на себе. А вот он ни разу не удостоил его тем же. А если они оказывались рядом, Тае в тот же миг исчезал. В общем, всячески показывал, что не настроен на какое-либо общение.

Спустя три дня сурового аскетизма Чон за завтраком мирным голосом выразил желание снова видеть его в своей постели. И должно было это прозвучать без эротического подтекста.

— У тебя есть своя комната.Прошу возвращаться спать туда.

Йен тоже всё это время – имеется в виду уже как три дня – помалкивал, пряча глаза в своей тарелке с рисом.

— Там кровать неудобная, – сквозь зубы ответил ему. – Из-за неё руки болят.

— Пройдут.

— Откажусь. Приятного аппетита. – Так и не взглянув на главу стола, покинул столовую.

Тае уже был в курсе, что мистер Чон такой же гордец, как и он, и ждёт первого шага. Для себя он решил, что пустит всё на самотёк, пока не родится ребёнок (а что будет дальше, ещё не придумал). Прощать и тем более возвращаться в постель к этому человеку не намеревался.

Миллер столкнулся с Тае многим позже за воротами участка около поджидающих автомобилей.

— Вы помните, когда у Чонгука день рождения? – строгим тоном тогда он спросил. – Госпожа Ву и Файя прибудут девятнадцатого. Чонгук хочет по-семейному поужинать на террасе. Я очень надеюсь, что вы будете вести себя достойно. Вы так же вернётесь в спальню – это не обсуждается.

— Он и об этом наябедничал?

Новость о приезде китайской своры точно не была радостной, но!.. В этот день ему хотя бы не придётся оставаться наедине с Чонгуком.

— А думаете, это для кого-то тайна?

— Я не буду с ним спать: ни в честь его праздника, ни ради спектакля перед его семьёй. Так и передайте.

— Вы вернётесь, – твёрдо заверил. – Чонгук официально представил вас своим избранником.

— Когда вас изнасилуют и выставят за дверь – тогда и поговорим о достойном поведении.

Миллер сильнее нахмурил лоб, и, если он и был американцем до сих пор, сейчас в его суровых чертах лица пролегла жёсткая немецкая стать, оправдывающая фамилию.  А потом его взгляд устремился Тае за спину, и в доказательство худших предположений на талию опустилась знакомая ладонь.

— Не нужно голосить, мистер Дюран, – сдержанным тоном донеслось от Чона. – То, что происходит между нами в спальне, остаётся в её пределах.

Тае сбросил его руку, ощерившись.

— Не смей меня трогать.

Чон кивнул Миллеру, и тот без лишних слов скрылся, оставив их наедине.

— Ещё как посмею. Не устраивай цирк. Я всё ещё крайне терпелив по отношению к тебе. Будешь спать только со мной, и когда я захочу. Так было и будет всегда. Если ещё хочешь видеться со своей подружкой и ветеринаром, как миленький ляжешь в мою постель.

— Потерял надо мной контроль и переходишь к угрозам? Так на тебя похоже. Жалкое зрелище.

Жёсткая хватка на горле – знак перешедшей черты.

— Неужели не усвоил урок? Я вроде доходчиво объяснил.

Тае взбрыкнул, Чонгук хлёстко ударил по щеке. Миллер снова высунулся из машины, окликнув и обоих пробуравив взглядом.

Не побоявшись очередной горячей оплеухи, Тае бросил ему вдогонку:

— Мой ребёнок никогда не останется с тобой.

«Мой».

Чонгук замер вполоборота, и на его губах замерла самодовольная усмешка. Не требовалось слов, чтобы Тае услышал: «Попробуй проверь».

***

Как Тае узнал от Ларкина, теперь к психологу ездил Йен. Один пост сдал, другой принял. От него же поездок к мозгоправу более не требовали.И теперь Чонгук не отмалчивался, а в грубой форме задирал его по каждому поводу. Являясь свидетелем происходящего, Йен, скорее всего, посчитал свою недавнюю выходку причиной разлада взрослых, а потому сидел тише воды, боясь и на себя наслать беду.

А девятнадцатого, как и было запланировано, прибыло китайское семейство в составе четырёх: Ву со своим любовником и Файя (теперь уже) с мужем. Хоть кому-то было счастье – Йен обожал свою тётю и в первую очередь подошёл к ней. Она притянула его к себе, смачно поцеловав, от чего мальчишка забавно забрыкался, вызвав всеобщий смешок.

Чонгук, не глядя на Тае, встал рядом с ним, опустив руку ему на спину – не интимный жест, но собственнический.

Они отужинали в мирной обстановке: Йен таял от внимания женщин, а Чжан с Чоном негромко переговаривались о приобретении ещё одного контейнерного терминала на Ближнем Востоке. Оказывается, это потому, что свои собственные терминалы позволяют грамотно контролировать грузопотоки. Тае ни о чём не говорит эта информация, но он всё равно почему-то прислушивается к делам компании Чжана, чем к понятной и простой болтовне Йена с бабушкой и тётей, который безобидно рассказывал о своих успехах за месяц.

В той комнате, в которой Тае временно ночевал, разместились госпожа Ву и её аппендикс (так ласково его назвал Ларкин, неприлично захохотав). Ну а Тае пришлось смиренно возвращаться в спальню, и, не застав там свой кошмар, он сбежал в сосновый бор, где водятся свои токкэби*.

Одного такого духа-ребёнка Тае встретил у входа в бор, что притаился в сумерках, облокотившись о сосну. Да к тому же сидел с подсвеченным лицом из-за включенного телефона, и, если бы в доме не велось детей, Тае бы точно схватил сердечный приступ.

У кошмарика глаза были на мокром месте. Доброе сердце Тае не позволило ему просто так уйти.

— Привет. Почему ты здесь один? Уже поздно. Папа тебя потеряет.

— А почему вы сюда пришли? – Незаметно шмыгнув носом, Йен влез в свой обычный серьёзный образ.

— Можешь ко мне на «ты», а то мне как-то неуютно.

Тае опустился на землю рядом с ним, неловко поджав губы. Заговаривать с мальчиком, как показывает практика, было чревато появлением новой небылицы в духе школы-интерната, но и идти вглубь леса, оставив расчувствовавшегося Йена одного, казалось неправильным.

— Что делаешь? – осторожно полюбопытствовав. Йен сначала замялся, но всё же протянул ему свой телефон с открытой галереей.

— Пересматриваю фотографии мамы.

Пока мальчик шёл на контакт, Тэхён дружелюбно полистал фото, на которых был изображён Йен в объятиях Риджин: на одной фотографии она целовала его в макушку, отчего тот, наряженный в школьную форму, съёжился; на другой – Йен младше на лет пять, и Риджин фотографирует себя за рулём, беря в кадр чем-то недовольного сына. Тае отметил, какая у Йена очаровательная родинка сбоку под губой. На одном из снимков, сделанного в ресторане, он увидел Чонгука: тот не смотрел в камеру и едва попадал в кадр, в это мгновение держа в руках столовые приборы, а на переднем плане всё так же позировали мама с сыном.

— Красивая у тебя мама, – нарушив тишину, наконец двинул какую-то банальщину.

— Да, очень. А где твоя мама?

Они впервые общаются без надрыва.

— Она умерла.

— Своей смертью? Или как моя…

Тае гулко вздохнул. В памяти явился её молодой портрет.

— Она покончила с собой.

Йен отвёл взгляд.

— А папа где?

— У меня его нет.

— Так не бывает.

— Бывает. – Тае мягко ему улыбнулся. – Он меня сделал и ушёл.

— Какой-то дурак... – пробурчал мальчик в ответ. – Разве можно просто уйти?

Тае вновь задумался о своей отцовской роли – слова Йена пристыдили его прошлые речи о нежелании заводить ребёнка. В глубине души он знал ответ – точно сбежал бы, если бы был менее совестливым.

— Наверное, и так можно.

— А у тебя есть фотографии своей семьи?

— В альбоме есть, но он у меня в коробке на квартире. На телефоне ничего нет. А, хотя... На Фейсбуке есть фотография с моим дедушкой. Показать?

— Покажи. А ты с дедушкой хорошо общался?

Йен заинтересованно прильнул к его плечу, заглянув в экран – на снимке был Тае десяти лет после репетиции всё ещё в трико и балетках с чуть покрасневшими щеками, а рядом с ним стоял его красивый дедушка с развязанным шарфом на груди.

— Ого, ты тут такой маленький. Вы похожи. Он тоже француз?

— Чистокровный.

— Здорово. А я своих дедушек не помню. – Йен вконец разоткровенничался. Ему было проще болтать обо всём на свете, даже о личном, чем краснеть за свой недавний обман. – Они оба рано умерли. А бабушка у тебя есть?

— Не знаю, – вдруг задумавшись, промямлил тот. А ведь правда не знает. Ему почти ничего не было известно о жизни его семьи во Франции.

— Хочешь покажу Дадэ?

— Дадэ? Это какое-то слово на китайском?

Йен надломил брови, посмотрев на него как на дурачка.

— Ты что, папину маму не знаешь? Мы её все называли Дадэ. Ли Дадэ. Вот, смотри.

Представленные кадры были сделаны с фотоальбома. Дадэ... Тае впервые с ней встретился. Теперь Чоновское «моя львица» приобрело черты. Вот какая она – любимая мама... На фото явилась красивая ухоженная женщина с тугим пучком, с чувственно приоткрытыми губами, большими золотым кольцами в ушах и в белом одеянии, а на плечах у неё реял узорчатый шифоновый платок – и стояла эта красавица где-то на фоне тёплого неба и песков.

Тае, точно околдованный, не мог отвести взгляда.

На другой фотографии Дадэ стояла на фоне Эйфелевой башни. На её плечах снова развевался красивый малиново-зелёный платок. А на третьем изображении Чон сидел в кресле с маленьким Йеном на руках и рядом с ним Дадэ – на подлокотнике, с умилением глядя на дитя. От неё исходила аура тепла, уюта и необъяснимой внутренней силы. Такая грациозная, волевая, может, даже строгая и в то же время женственная, нежная, такая же мягко-гладкая, как платки на её плечах.

— У Дадэ был свой магазин платков из шёлковых тканей, – будто услышав его мысли, уточнил Йен. – Когда её не стало, папа никому не передал её магазин. Он назывался «Ши от Ли». Ши – это «лев» по-китайски. Ну, потому что шёлк – исконно китайская ткань. Дадэ завозила его из Китая – так папа рассказывал. А «лев» – потому что папа лев по гороскопу. А ещё в Древнем Китае лев был мифическим стражем и являлся символом царской власти. Папа и Дадэ любили роман «Любовь в Дуньхуане». Я помню, как он процитировал отрывок оттуда: что-то про то, что мужчина увидел сюжет с танцующими львами, и его это поразило, словно он встретил чудо – потому что в Корее не встретишь льва, в отличие от тигра или медведя. И этого героя, ну, удивило, что лев ладит с людьми на сцене. Я тоже плохо помню Дадэ, но, когда папа что-то о ней рассказывает, я по ней скучаю. А ещё папа называл Дадэ «повелительница Халласан». Знаешь легенду о сотворении мира? Что великаны создали землю и водоёмы по приказу их повелительницы Халласан...

Мальчик осёкся, будто его губы обожгло. Всё выболтал, ничего за душой не оставил. И в своей манере увлёк рассказ из разговорного в научно-публицистический стиль. Забавный парнишка.

— Тебе, наверное, не интересно.

— Нет, мне интересно. Твой папа мне об этом не рассказывал.

Мальчик снова уткнулся в телефон, закусив щёку. Наверняка почувствовал себя неуютно. К тому же в его голове вновь созрел неловкий вопрос, а он привык всё спрашивать в лоб.

— Папа счастлив с тобой?

Будто Тае знал... Будто хоть кто-то знал, каким являлся папа Йена... По рассказам его сына – это какой-то другой человек со своим загадочным миром из повелительницы Халласан и энциклопедии рыб.

— Не знаю. Теперь мне кажется, он был счастлив только с Дадэ.

Йен устремил задумчивый взгляд сквозь станы сосен. В окружении горящего изнутри дома и подсвеченного уличными фонарями участка стоял мистер Чон – руки в карманах брюк, спина чуть сгорблена, но сдержанная сила и строгая красота остались вшиты в нём; лицо поднято к синеве неба. А рядом с ним Файя. Грустная-грустная.

Тае сочувственно и в то же время иронично усмехнулся, подумав: «Даже Риджин не стала повелительницей его сердца, на что надеется она?» И успокоился. Ревность в этот момент умерла.

***

Ночь прошла без потерь: то бишь сосед по кровати Тае не тронул, и он, соответственно, тоже. Но всю ночь прокрутился, думая о Дадэ. Не смог залезть в интернет, чтобы найти какую-нибудь информацию о её магазине, потому что комната озарилась бы светом яркого экрана, и Чон проснулся. Но также ему не давало покоя, почему Чонгук никогда её не показывал, а ведь о ней чуть ли не складывали баллады даже те, кто её не знал – со слов знающих. Красивая женщина и молодо выглядит, и вообще всё при ней.

Тае припомнил отца Чонгука – тот самый грузный и грозный мужчина с бездушными глазами. И если от него мурашками покрывалась кожа даже через фото, то что рядом с ним ощущала эта утончённая женщина? Была ли она изначально в него влюблена? Как сошлись их пути? О многом хотелось бы расспросить, но любопытство – порок, и его нужно держать на коротком поводке.

Утро наступило для Тае чем-то очень приятным. Он хоть и не мог долго заснуть, но бок о бок с Чоном сон всегда был чрезвычайно крепок. И вот он пробуждается, чувствуя лёгкие поглаживания по волосам. Прикосновения спустились на щеку, потом на губы, на шею. Бархатистые прикосновения – не тормошащие, а ласкающие на затяжной сладкий сон...

Тае сожмурил нос, потянувшись. В следующее мгновение его погладили по кончику носа.

Тае снова зажмурился, перевернувшись на спину. С него стекало одеяло. (Куда пошло?) Он совсем не хотел просыпаться, уткнувшись в подушку, обнимая себя руками вместо одеяла. Услышал смешок. В следующее мгновение щиколотки коснулись губы. Тае попытался высвободить ногу, но лишь получил ещё один поцелуй под коленом, а потом и во внутреннюю сторону бедра. После этого он и распахнул глаза, схватив Чона за руку.

— Какого чёрта?!

— И тебе доброе утро, моя спящая красавица.

Спящий красавчик недовольно сел, ещё сонно, но уже злобно моргая.

— Мне сегодня положен какой-то подарок или хотя бы поздравительная улыбка?

— Я лёг в эту постель только потому, что мне спать негде, а не из-за того, что очень хотел осчастливить тебя утренней улыбкой.

— Хорошо, птенчик, помучай нас ещё. Твоё тело истосковалось по ласке не меньше моего.

Тае вскочил, запустив в него многострадальным одеялом. В очередной раз вспыхнул. Нервы уже ни к черту – только менять, как струны, а старые нести на помойку.

— Ты изнасиловал меня! И выпер как бездомную собачонку. Свою ласку засунь себе в одно место.

Чонгук провёл линии его тела раздевающим взглядом, нагло задержавшись на стройных бёдрах. И даже ничего не сказал в своё оправдание...

А впереди ещё целый день в кругу его сумасшедшей семейки...

Йен за завтраком подарил отцу глиняный кувшин, собственноручно сделанный в творческой мастерской керамики и стекла при школе. Отец по достоинству оценил труд юного гончара и поцеловал того в щёчку, из-за чего Йен по-мальчишески застеснялся и, потупив взгляд, приземлился на свой стул. Чжан, естественно, сделал дорогой подарок от всей семьи. Тае не подарил ничего, даже улыбки, и сидел в своём мрачном углу, ни словечка не понимая по-китайски.

В честь праздника на террасу вытащили стол из столовой. День проходил лениво: все разбрелись по своим комнатам и ждали спада полуденной жары. Йен частенько заходил к ним в спальню, что в новинку для их сожительства.Парень примерял одежду и спрашивал мнение отца. Сам Чонгук уже дефилировал в лёгком пиджаке из шерсти голубого цвета, в белых брюках из той же ткани и в хлопчатобумажной рубашке белого цвета – это всё легкие ткани, как раз под августовскую жару. Красавец, что тут скажешь, только сволочь – но это уже придаточное.

Некогда они с Чоном договорились, что тот будет подбирать ему одежду на важные мероприятия, но Тае сам справился с этой задачей. Быстро нацепил белую рубашку с чёрными узкими брюками и белыми кроссовками. Бессмертная классика. Чонгук его выбор не подверг критике, но расстегнул три верхние пуговицы. Ну и так красноречиво заглянул ему в глаза, мол: «хочу расстегнуть всё, но ты же хочешь нас измучить».

К ужину пожаловал Миллер. Всё начиналось очень даже невинно, только Стервелла опять оттеняла свой угол тёмно-синим платьем, будто его ткань была выткана из алюминия и имела отличную теплопроводность. И эта же мадам, сглотив два бокала игристого, наконец добралась до Дюрана. На ломаном корейском, заменяя неизвестные ей слова китайскими, она задала ему вопрос о давно подаренном презенте. Глаз её блестел, а губы ширились в кроваво-красном оскале.

Тае не сразу вспомнил, о чём его спрашивают.

Неожиданно к ним вклинился Чон.

— Какой порошок?

— Подарок. Жемчужный порошок. Я сама таким пользуюсь, а что?

— Когда ты его подарила?

— Ещё в Китае. Мы с дочерью ходили на его спектакль. Что не так, Чонгук?

— Ты употреблял этот порошок? – обратившись к Тае. Тот отрицательно помотал головой, и отчего-то тоже перенял его плохое настроение. – Принеси его сюда.

— В чём проблема, родной? – Ву напряглась.

— Чонгук, это просто косметическое средство. Я сама лично передавала.

— Я тебя не спрашивал, Файя, – отрезал Чон. – Не думаешь ли ты, матушка, что я поверю в чистоту твоих помыслов? Мне известно, по чьей указке Йен подорвал моё доверие. Но он-то ребёнок, а вот ты должна отдавать отчёт своим действиям. Тебе я ошибку не прощу.

— Как ты смеешь говорить с ней в таком тоне? – пискнул горе-любовник.

— Услышу ещё хоть звук, до Китая пойдёшь пешком.

— Чон Чонгук, прекрати немедленно! Я твоя тёща, бабушка твоему сыну, старше тебя на два десятка лет! Что за вздор ты несёшь?!

Тем временем Тае вернулся со злосчастной баночкой, подвергшейся насильственному вскрытию. Чон подал Ву чайную ложечку и саму баночку.

— По одной чайной ложке в день. Испробуй то, что подарила. Я жду.

Женщина даже не посмотрела на протянутое. А её глаза потемнели.

— Подарки не передаривают.

— Я жду.

— В каком свете ты сейчас выставляешь меня перед внуком?

— Я сказал: пробуй. Если там что-то убойное, мы это быстро узнаем.

Ву так и не прикоснулась к ложке, сложив руки на груди. Файя непонимающе глядела на мать, что своим поведением насылала на себя больше подозрений.

— Мам, в чём дело?

— Можете выкинуть, раз мой подарок вам не по вкусу.

Чон ненадолго прикрыл глаза, чтобы в следующее мгновение смерить её уничтожительным взглядом.

Конец празднику.

— Значит так? Глупо. Ну хорошо. С этой минуты ты мне больше не семья.Кошелёк закрылся. Впредь встречи с моим сыном будут проходить только под моим надзором. Порошок отдам на экспертизу. Неужто решила, я не знаю, чем ты начиняешь свои подарки?

Ву взорвалась.

— Заткнись, мерзавец! После всего, что ты причинил моей дочери!.. Нашей семье! Как ты смеешь сажать нас за одним столом со своей подстилкой?! Моя дочь умерла! Соблюдай нормы приличия! Если бы не ваши отцы, ты бы ничего не добился. Что ты о себе возомнил? Побойся упасть. Высокомерный ублюдок! Со своей заносчивой матерью...

Тае ничего не разбирал на китайском, но его и без знания языка проняло концентрацией ненависти и презрения. К нему пока не пришло осознание, что его пытались отравить...

Чонгук зааплодировал. И воцарилась торжественная тишина.

— Хочешь поговорить о моей матери?

Чонгук поднялся, направившись к женщине. Та мгновенно посерела, вылупив на него совиные глаза. Миллер попросил всех зайти в дом.

Тае мог только предполагать, в каком русле будет протекать тет-а-тет после гневной тирады, и, логично, ничего хорошего не ожидал. Файя плакала, бегом поднимаясь на второй этаж. Йена уводил Тае, которого на него бросил Алекс, попросив увести того в комнату.

Сам он остался ждать в гостиной, боясь увидеть нечто страшное... Уж слишком ужасающе Чон двинулся на тёщу. Без свидетелей. Тае не было известно, способен ли он поднять на женщину руку, но по его замедленным движениям казалось, что может. Ещё как может.

Стервелла показалась спустя минут двадцать – без ссадин и сломанного носа. Только со злыми слезами и трясущимися губами, ну и живой.

Через час все китайцы покинули дом. Чон уехал в боксёрский клуб. Мадам Го позвала Йена и Тае пить чай с тортом, хотя обоим кусок в горло не лез. Ясное дело, мальчик был катастрофически расстроен ссорой между родственниками. До Тае только сейчас доходил смысл произошедшего. Его пытались отравить. Сейчас он мог бы быть инвалидом или... мёртвым.

Приятного аппетита.

***

Чон изъял баночку с порошком и крем. Через несколько дней вызвав на разговор в кабинет, с крайне хмурым выражением доложил, что в жемчужной пудре был добавлен стрихнин такого же порошкового вида.

— Что это?

— В небольших дозах действует как тонизирующее средство, по типу кофеина. В высоких дозах вызывает сильные мышечные спазмы. Если бы ты начал принимать этот порошок, то, полагаю, вскоре у тебя бы наступил паралич ЦНС и летальный исход.

Чонгук тяжело вздохнул в подставленные ладони, вскоре потерев лоб. По этому простому жесту Тае понял, что его грызёт вина за страшное, и к счастью, неслучившееся. Но он не собирался облегчать его страдания.

— Ты привёл меня в тот дом и познакомил с ними. Твоя семья пыталась меня убить.

— Мне жаль. Поэтому, Тае, я хочу знать о всех твоих перемещениях, в том числе о каких-либо подарках. Даже близкие могут предать. Ты понимаешь меня? Я несказанно рад, что ты сразу же забыл про этот чёртов подарок.

— Ты не можешь защитить меня, – продолжил давить. – Мне просто повезло, опять. И как ты защитишь моего ребёнка, если меня не в состоянии?..

— Нашего! – повысив голос. – Одной спермы мало, чтобы стать отцом! Свободен!

Тае покинул не только кабинет, но и спальню, снова постелив в гостевой. Комнату закрывал изнутри. Чуть не выпустил душу, когда Чон предсказуемо дёрнул за ручку, придя за ним вечером.

— Ещё раз здесь ляжешь и закроешься, я лягу с кем-нибудь другим, – устрашающе спокойным, но громким голосом. Вдобавок резко ударил по двери, здорово напугав. – Завтра к тебе приедет Сокджин. Соизволь к нему выйти.

Только ассистента не хватало для полного счастья. И вот он явился ровно к двум часам дня. Фирменный костюм, кожаный кейс, недурственная внешность и взгляд акулы – типичный образчик сливок общества. Тае достойно выдерживает его бесцеремонное разглядывание, равнодушно сложив руки на груди. Когда-то в прошлом Ким поймал его на выходе из кабинета, приказав вывернуть карманы. Теперь Тае больше, чем любовник, и как бы ассистент ни плевался в его сторону, он переживёт его нелюбовь.

— Прихвостень пожаловал, – не удержавшись от хамства. Ассистент развалился будто и не в кресле, а на самом троне, деловито расстегнув пиджак.

— Принёс собачке косточку. Хозяин радует. Будешь?

На столик полетела папка. Наученный горьким опытом, Тае не спешил трогать незнакомые презенты.

— Что там?

— Контракт.

— Какой ещё контракт?

— Подарочек от босса. Теперь тебе и рекламу покупают. Ну, загляни, мальчик «Весеннее настроение».

Для того, чтобы заключать контракты с какой-то компанией в качестве модели, по-хорошему, Тае нужно быть прикреплённым к модельному агентству, так как работать с неизвестными моделями-фрилансерами никто не захочет без исключительной причины. Исключением может являться разве что личный интерес или деньги. Вряд ли Тае мог кто-то заинтересоваться. Только один Чонгук.

У него своеобразный способ извиниться...

— Надо же, как ты изменился в лице. Угодили.

Тае внимательно вчитывался, уже не вслушиваясь в ехидные замечания ассистента. У него на руках контракт на рекламу... парфюма. Французский бренд Инитио Парфюм из коллекции «Чёрное золото», классифицируется как унисекс-аромат. Его описывают, как таинственный, мистический, магнетический запах, а кто-то говорит, что это аромат нирваны, и ещё – что так пахнет сам рай... Ценнейшее удовое масло делает Чёрное золото поистине роскошным.

Концепция рекламного ролика нацелена передать ту изысканность продукта. Аромат открывается утончённым пряно-специевым запахом мускатного ореха, оттенками эфирного масла шафрана и свеже-бальзамическими зелёными оттенками лаванды с насыщенно глубокими дымно-древесными нотами драгоценного уда. Таким родом, Чёрное золото представляет собой возвращение к истокам цивилизации, к первым парфюмам, созданным в Египте пять тысяч лет назад. В те времена особые ароматы сотворялись для магических культовых ритуалов, а также для лечения больных и общения с духами предков. Потому-то идейное содержание акцентируется на истории Египта. Взгляд в прошлое – к величию одной из самых загадочных и великих цивилизаций.

Ассистент ушёл, так и не добившись продолжения словесного поединка. Тае же в полной тишине долго разглядывал снимок шикарного флакона Чёрного золота. Его ничуть не оскорбил тот факт, что парфюм мог использоваться обоими полами. Вообще, поразило, насколько изысканно обыгран дизайн. И ему представилась честь прорекламировать элитную коллекцию.

Наконец, Тае опустил лицо в ладони, растерянно рассмеявшись над своей глупой натурой. Ему просто купили участие в рекламе, а он так легко... купился. Растрогался до того, что хочет не отказаться от подачки, а поблагодарить на человеческом языке. В последнее время за Чоном прибавилось грехов. Извинения – не в его характере. Но чего не отнять – расположение он покупает красиво...

Долго борясь со смешанными чувствами, поглотившими его на целый час, Тае всё же решился передавить гордости глотку и позвонить дарителю. Даритель быстро снял трубку и, как и Тае, оставлял право на первое слово.

— Роскошный парфюм... – глухо произнёс Тае, нахмурившись как старик. Когда действительно есть что сказать, слов не находится.

— Достойный тебя, – интимно понизив тембр. Чон сразу понял, что попал. Теперь дело оставалось за малым – вернуть Тае к себе. Не буквально в постель, а именно к себе.

— Покупаешь прощение?.. – с грустной усмешкой.

— Покупаю тебе повод для радости. А моя радость – ты.

От сконфуженного смущения дрогнули губы, и Тае прикрыл глаза. Спросил у самого себя: «Ну неужели ты поведёшься на эти сладкие речи?» Что поделать, поведётся. Хочется повестись. Нравится. Прельщает.

— Надеюсь на твою скорую благосклонность.

***

Подписание контракта прошло быстро, и съёмки начались уже через пару дней. В его же интересах было поскорее покончить с внеплановым проектом, так как в сентябре возобновлялись репетиции Тахры, а Тае ещё планировал снова начать посещать репетиторов вдобавок к занятиям танго.

Ради съёмок поездке в Египет предпочли полёт в западную часть Китая в одну из крупнейших песчаных пустынь мира – Такла-Макан. Скорее всего, на то повлияли привлечённые мистером Чоном менеджеры, так как в Китае он имел какие-никакие возможности и связи, и в таком случае Тае был точно под его присмотром.

Что ж, встречай, Такла-Макан... Название у этой пустыни переводится, как «заброшенное, покинутое место». Как-то так можно описать состояние души Тае Дюрана.

Чон тоже полетел в Китай, но в Таншань, а вот Йена отправил с ним, сделав акцент на «развеяться», что, по сути, значило получше сблизиться с Тае. Ларкин и ещё двое телохранителей глаз не спускали с новоиспечённой модели. Ларкин так вообще назвался менеджером, расхохотавшись, мол, дожил до повышения. «Не поехал на гастроли, так хоть в грёбаной пустыне побываю».

Процесс подготовки был очень занимательным. Ему сделали загорелую кожу и кардинально сменили внешний вид посредством парика – длина до плеч с чёлкой. Тае был совершенно непохож на себя. На шею ему легло большое, причудливой формы золотое шейное ожерелье. Грудь так и осталась голой, а вот на нижнюю часть туловища надели чёрную юбку в пол с сандалиями. Также добавили обруч на голову, браслеты на предплечье и запястьях. Образ завершил макияж: подкрашенные чёрные брови и жирно подведённые чёрным карандашом верхнее и нижнее веко с длинными прямыми стрелками. Голубой цвет глаз принято было оставить.

Конечный результат даже Йена не оставил равнодушным. Ларкин что-то нашёптывал ему с улыбочкой, и Тае, признаться, смущало их наблюдение.

Ролик состоял из двух локаций: дневная съёмка среди песков и ночная, так же в пустыне, но ещё с конструкцией из зеркал. Многого от Тае не требовалось: сначала он просто красиво шёл, и его одежду и волосы трепал песчаный ветер. Потом он исполнял акробатические элементы, которые чередовались с дневной и ночной съёмкой при зеркалах с лунным светом. Тае извивался на песчаных грядах, изгибался в отражениях зеркал, постепенно замарываясь в чёрной блестящей краске – она была налита на зеркало. Смысловое наполнение данного образа заключалось в мистическом происхождении флакона: вот египтянин куда-то идёт, вот он ритуально танцует, а вот ему боги дарят роскошный парфюм. Чёрное золото в широком распространении – образный перефраз слова нефть, потому по одной из причин краска густая, чёрная.

К концу ролика Тае должен был полностью окраситься в чёрный и вытащить из густой няши незапятнанный флакон Инитио Парфюм.

После съёмок они задержались в Китае под предлогом отдохнуть в последние летние деньки. Тае с нетерпением дожидался, когда ему первому покажут готовый рекламный ролик. И когда он его увидел, комментарий был только один: результат превзошёл все его ожидания. В его руках воспроизводилось восхитительное зрелище – победа искусства над природой. Перфоманс истории, танца и парфюмерии. Действительно отличная работа.

Чонгук был зачарован не меньше, откровенно говоря – во много раз больше. Он перенёс ноутбук к себе на колени, повторно просмотрев видео. На это сейчас смотрел и Йен. После того разговора в бору он не фыркал в сторону Тае, и теперь мальчик часто проводил с ними время, причём по собственному желанию. Они не стали вдруг одной семьёй, Йен так же не горел желанием с ним говорить, но факт в том, что больше не пытался цеплять.

Что же до отношений Тае с Чонгуком, то он так и не оказал благосклонность, хотя и принял утешительный приз. А Чон? А Чон просто выжидал момент.

— Тебе понравилось? – Глядя на Тэхёна, тем не менее Чонгук обратился к сыну.

— Да.

На большую похвалу Йен не расщедрился или попросту постеснялся её выражать. Однако мальчик не торопился их покидать, а Тае уйти было некуда – он в отеле в совершенно неизвестной местности.

По случайному стечению обстоятельств одним из оазисов на краю пустыни был городской уезд Дуньхуан. В древности это место служило воротами в Китай на Великом шёлковом пути.

«Любовь в Дуньхуане» авторства Юн Ху Мёна – это красочный маскарад, ритуальный танец, разрывающий будничную завесу бытия, у каждой маски своя, особая роль, и боль, и правда тоже своя. И чего удивляться, что Тае не знал даже о такой мелочи, как любимый роман Чонгука. Так бы и не узнал, не проболтайся ему Йен. В этом романе главный герой погружается в поиски своего «я», два приятеля желают воспроизвести старый древний танец «Льва», и на этом фоне рождается любовь между монахом и танцовщицей.

Книга уже была сохранена в электронной библиотеке Тае и ждала своей очереди на прочтение.

Немного погодя Чонгук достал из своего дипломата небольшой снимок – это скрининг УЗИ на первом триместре. Просто взял и без предупреждения огорошил, спонтанно сменив тему, а ведь ничего не предвещало к разговору о ребёнке, ещё и в присутствии Йена.

На чёрно-белом снимке уже можно было увидеть тельце, непропорционально большую головку, даже носик...

Без всяких сомнений, это Тае привело в растерянность. Его глаза увлажнились. Растеклась такая необъяснимая, неописуемая нежность к своему – маленькому и беззащитному.

— Одиннадцатая неделя. Йен, ты видишь? Когда-то ты был таким же маленьким.

Мальчик, подобно Тае, с растерянным интересом вглядывался в маленькое существо.

— А когда он родится?

Так же, как и Тае, Йен не знал пол ребёнка, потому они оба обращались к нему в мужском роде.

— В феврале.

— А он твой?

— Тае его генетический отец.

— То есть тебе и мне он – никто?

— Тебе он будет сводным братом или сестрой, а мне – моим ребёнком, несмотря на то, что мы не одной крови.

— Тогда у него будет два папы? Как так? А кто мама?

— Суррогатная мать его нам родит, но она ему не мама. Для всех нас и для ребёнка – только мы трое ему семья.

— Я немного не понимаю. Как это? Ведь ребёнок может появиться только у мужчины и женщины. Я это уже знаю, пап. Как он появился, если вы с Тае живёте вместе? И мамы нет.

О, подобных вопросов Тае точно хотел избежать. Зато это повеселило Чонгука.

— Всё верно. Но есть умные врачи, которые делают так, чтобы Тае жил со мной, но при этом у нас родился ребёнок.

— А можно ещё спросить?Вы с Тае спите в одной комнате.

— Так.

— Когда я спрашивал у тебя, как я родился, ты сказал, что ты маму целовал и обнимал, поэтому сформировались клетки в её организме, из которых я появился. Но это ты давно мне рассказывал.

— А что тебя ещё интересует?

— Тае ты тоже целуешь и обнимаешь, как маму? Но Тае же, как и ты – мужчина.

Чон откинулся на спинку дивана, с озорным огоньком окинув взглядом пришибленного Тэхёна.

— Целую и обнимаю, просто немного по-другому. Родить ребёнка может только женщина, это ты знаешь, но люди могут любить друг друга независимо от пола. Бывает и так, что друг в друга влюбляются две девушки – ты же не осудишь их любовь, верно? Они тоже спят в одной комнате, но не могут сделать ребёнка. Как-нибудь в другой раз я тебе подробно об этом расскажу, ты же уже большой у меня парень.

Когда Йен наконец-то ушёл спать, Тае совершенно точно понял, что Чонгук, во-первых, настроен на сближение, во-вторых, возбуждён. Он долго не трогал его, даже не приставал, ожидая так называемой благосклонности. Расспросы Йена о химии двух тел сегодня и стали тем подходящим моментом, чтобы снова сблизиться.

Чувствуя, чем закончится этот вечер, Тае принял душ и морально настроился (ну, во всяком случае попытался). После последнего раза он не особо желал впускать в себя Чонгука.

Долго разговаривая по телефону в соседней комнате, тот пришёл в спальню почти в полночь. Увидев Тае сидящим напротив окна, он правильно истолковал его позу, и тоже сходил в душ. Подойдя к нему со спины, наклонился, положив руки на плечи и поцеловав шею. Это всегда было слабостью Тае, тем не менее, этого пока было недостаточно, чтобы расслабиться.

— Мне понравилась реклама. Ты выглядел сексуально. И так подумаю не только я.

Тае всё ещё молчал, замерев как статуя.

— Давай, птенчик, расслабься. Всё будет, как ты любишь.

Из-за этих слов дыхание сбилось. Чонгук забрался руками ему под футболку, медленно оглаживая выпирающие рёбра, наконец тронув уже затвердевшие соски. Тае дёрнулся, выгнув спину от окатившей волны возбуждения.

— Вот так. Я хочу тебя услышать.

Чонгук начал требовательно играться с сосками, в конце концов повернув Тае к себе, прижавшись к ним языком. Тогда парень не удержался от судорожного вздоха.

— Мне стало интересно, когда ты впервые услышал про секс? Дедушка говорил с тобой об этом?

Тае нехотя отвлёкся, поморщившись.

— Неподходящее время. – Чонгук прикусил сосок, настойчиво спустив ладонь ему под бельё, желая получить ответ. – Мм... вообще, услышал от одноклассников, но мне потом мама рассказала.

В это время Чонгук уже неторопливо надрачивал ему.

— И как она тебе это преподнесла?

— Боже!.. Какая разница?.. – Сжав его кисть, посмотрел с укором.

— Интересно.

— Сказала, чем и куда. Всё. И сказала, что мне надо думать о будущем.

— И тебе не хотелось себя потрогать? У тебя же вставал?

— Отстань, пожалуйста.Мне тоже не интересно, когда ты начал себе дрочить.

Чонгук усмехнулся.

— Как обидно. А я хотел поделиться.

И увлёк его в поцелуй, завалив на диван, стянув с него бельё и закинув ногу себе на спину. Тае был возбуждён, потому сам льнул и отвечал, отбросив посторонние мысли.

Чонгук мучительно долго растягивал, ловя его вздохи губами, и всякий раз, когда Тае раскрывал губы в немом стоне, Чон повторял за ним, полностью копируя его чувствительную реакцию.

Не было ни страха, ни боли, когда Чонгук его наполнил, вытянув его руки над головой. Тае сжимал его бёдра ногами, захлёбываясь в тонких всхлипах, не закрывая чувственно приоткрытого рта. Безумно приятно и нетерпеливо под конец, жутко горячо и липко в процессе, и на пике блаженства – бурно и громко. Покой. Расслабление.

Они так и остались лежать на диване, но со сменой положений: Тае на Чонгуке.

Тэхён держал ладонь у него на груди, с прикрытыми глазами получая ласку: Чонгук гладил его по изящному изгибу спины и ягодицам, и тёрся щекой о его волосы. Столь трепетная нежность пробуждала в Тае желание завернуться на нём калачиком и мурчать. В той же степени хотелось говорить о любви, но он усмирил эти порывы. Тоже вскинул голову, поймав дрейфующий взгляд этого сытого, наглого и, чёрт возьми, притягательного льва. Чонгук по неясной причине улыбнулся.

— Что, птенчик?

И у Тае разлилось в душе смутное ощущение, что теперь всё действительно наладится.