Мамур

                     ~~ По фэншуй ~~

Родня – это тяжко, даже когда она ваша, что уж говорить о чужой…
Фредерик Бегбедер. Любовь живёт три года

Перед отъездом Чона в Китай Тае просил разрешения на хайкинг с Соджуном и Хунхэ. Разумеется, на просьбу такого рода он получил уничтожающий взгляд.

— У меня годовщина смерти супруги, а ты пойдёшь развлекаться с бывшим любовником? – Пристыдил ни за что. Тае мигом потерял настрой.

— Это будет не в годовщину, а на день позже. С нами будет Хунхэ. Я ведь говорил, что...

— У тебя не может быть друзей, – перебил, чётко и с расстановкой пригрозив.

— Они мне не друзья. Но мне хочется с кем-то общаться. Прикажи Ларкину пойти со мной, он тебе всё перескажет.

— Конечно, перескажет. Как будто он может что-то недоговаривать. – И посмотрел на него с подозрением. – Только попробуй что-то скрыть от меня, заручившись расположением Ларкина. Если он посмеет обмануть меня, его я уволю, а ты больше никогда не сблизишься с охраной. Тебе ясно?

— Ларкин не дурак, чтобы ради меня подставлять себя...

— Дураками не рождаются. Так что не подставляй хорошего служащего.

— Я тебя понял. Так ты разрешишь? Соджун позвал Хунхэ, он ухаживает за ней – клянусь, а я просто хочу в горы со знакомыми.

Тот уткнулся в бумажки, намеренно изобразив незаинтересованность в разговоре.

— С вами пойдёт ещё один телохранитель. Будешь держаться рядом с Пэ Хунхэ. Хоть я и смутно представляю, в чём приятность быть предлогом для встречи парочки. Но это, видимо, какой-то особенный вид мазохизма, и мне не понять.

Тае терпеливо отмолчался. Пусть говорит, что хочет, а он получит своё.

***

Чонгук покинул Корею вчерашним днём, на прощание оставив ему карту. Ту самую платиновую. Тае не ожидал, да он вообще думать забыл о её существовании. До его отъезда обсудили они и открытие бизнеса. После недолгих раздумий Тае вынес вердикт, что это совершенно не для него, а зависеть от Чона ещё и бизнесом – незавидная перспектива. Чуть ветер дунет, они снова поругаются или чего хуже – подерутся, а он потом с Чоном вовек не расплатится. Карту-то брал с таким ощущением: будто бумеранг, что он некогда отправил письмом в компанию на Юксам-билдинг, вернулся к нему, ударив по лбу. Нехорошим пахло от этих денег – обязанностью, долгом. Да, действительно, всё вернулось на круги своя. Он просто успел позабыть, как пахнет роскошная жизнь.

В этот раз тропа вилась на гору Ивансан. Как было велено, Тае держался со стороны Хунхэ, а недалеко от них шёл донельзя довольный Ларкин. По дороге сюда он ему заявил, что охранять его одно удовольствие, потому и находился в приподнятом настроении. Ещё дальше, затерявшись в туристах и пенсионерах, следовал Алан – второй телохранитель. Его взяли недавно. Он был сравнительно моложе остальных американцев – по виду можно дать лет тридцать. По крайней мере, черты лица у него детские, зато вечно нахмуренные брови – вкупе это смотрится скорее мило, нежели серьёзно. Наверное, Чон отправил именно его, потому что он новенький и молодой, а значит, больше всех боится опрофаниться в глазах начальника, вот и не сводит с их походной компании соколиного взгляда. Того и гляди, Тае Дюрана с неба выследит коршун и утащит лакомиться.

— Хунхэ рассказала, что ты снова в отношениях, – сболтнул Соджун. Пэ закатила глаза, ущипнув парня. Тае немного смутился. – Неужели это тот самый олень из повозки Санты?

Ну, конечно, Соджун был рядом с ним в Новый год, когда Чонгук отправил «поздравление», так что помнит, каким разбитым выглядел Тае.

— Тише, не называй его так. Да, это тот же человек. – Оглянулся. Ларкин делал вид, что его не замечает, но лукавая улыбка всё за него сказала: «Олень, да?»

— А что он к тебе целую бригаду не приставил? Всего лишь два охранника. И это при том, что я... – заговорщически понизил голос, – дегустатор кошачьего корма.

Хунхэ несдержанно рассмеялась. Тае скромно улыбнулся, но глазам вернулся дурацкий блеск, что появляется у счастливых людей. Или у влюблённых. Или у сумасшедших...

— Вот болтун, что несёшь? Мистер Чон охраняет Тае драконами как принцессу в башне – что в этом плохого?

— Давайте сменим тему. Я не хочу об этом говорить. – Обсуждать Чона с посторонними – табу. Хотя неуместная улыбка всё пытается расцвести на хорошеньком лице. Волосы почти отросли до той длины, с которой он ходил обычно. Чонгук сказал, что его обычная стрижка нравилась ему больше всего. Чёрные прямые волосы сейчас были наполовину скрыты бежевой вязаной повязкой и так привлекательно контрастировали со светлыми глазами. На него постоянно заглядываются прохожие. Всем интересно: айдол, линзы или волшебство генетики?

Далее они побывали на смотровой площадке, в буддийском храме и увидели дворец Самчонгак. Здесь же располагался культурный центр, включающий в себя театр, ресторан, чайную и комнату отдыха для гостей. Они не воспользовались возможностью принять участие в традиционной чайной церемонии, что проводилась в храме, но остановились в чайной культурного центра. Ларкину и Алану пришлось дожидаться снаружи. Наконец-то трио смогло спокойно выдохнуть.

— Поскорее бы в Китай... Что думаешь об этом? – мечтательно высказалась Хунхэ, обратившись к Тае. А дело в том, что после октябрьского выступления Пэ поступило приглашение к сотрудничеству от китайского хореографа. Перво-наперво он предложил приехать в Китай в его студию танцев. Сказал так: их труппа обладает потенциалом, но им объективно не добирало техники. В основе проблемы – нехватка репетиционного времени. График два через два с поздними репетициями – это бесконечный бег в колесе. Хунхэ приняла приглашение китайца. Но это значило, что всем ребятам нужно либо уволиться, либо взять неоплачиваемый отпуск – то есть это означало потерю кадров. Не все поставили труппу превыше денежной подработки. И их можно понять – у них нет финансовой подушки безопасности. А что делать без денег? На сколько придётся остаться в Китае? И что будет после?

Перемены – двигатель прогресса. Но далеко не каждый может себе позволить то «рискованное шампанское». Тае в этом плане повезло. Хотя он был готов бомжевать в чужой стране за идею светлого будущего Тахры...

— Я счастлив, – честно ответил. Даже Чонгук удивительно легко принял его новость о поездке. Однако несложно догадаться почему: у Чона нередко дела в Таншане, к тому же родственники в Пекине.

Тае мечтательно глянул в окно. Сезон «чхонгомаби» – это время осеннего очарования (иными словами – пора, когда небо становится выше, а лошади набирают вес) – радовал глаз золотыми и багряными нарядами. Прохладная ясная погода с хрустящими медальонами под ногами невероятно воодушевляла. А если добавить к этому горные тропы и бессмертную красоту храмов и дворцов, то прогулка получится выше всяких похвал.

— Я всё хотела съездить в Намисом. Там сейчас необыкновенная атмосфера, – проговорила Хунхэ. Намисом – небольшой остров, известный всем по телесериалам и рекламам. – Но одной там скучно. Можно взять напрокат велосипеды и целый день прокататься по аллеям и музеям.

— Так в чём проблема? Ты всегда можешь позвать меня, – тут же подхватил Соджун. Тае искоса за ними наблюдал.

— О нет, вдвоём мы не поедем.

— Чего так? Ты же сказала, мы отличная команда. – Хунхэ очаровательно улыбнулась, коварно проигнорировав его фразу. Тае поперхнулся, когда Соджун выдал: – Надеюсь, на свадьбе ты скажешь что-то более приятное, чем «мы с тобой отличная команда», – постарался спародировать её голос. – А то я чувствую себя футболистом. Вратарём.Ты же на меня забиваешь.

— Какой ещё свадьбе? – Та снова рассмеялась. – Горе-футболист. Я для тебя старая тётка. Ста-ра-я.

— У нас с тобой будет двое детей. Вот увидишь, свет мой, так и будет.

Женщина прикрыла рот ладонью, скрывая широкую улыбку. Флиртовали так, что у Тае горело лицо. Он же с недоумевающей улыбкой поглядывал на самоуверенного парня, который уже в открытую добивался неприступную крепость.

— Не смеши меня, солнце, – насмешливо подключилась в игру. – Я уже старородящая.

— Не проблема. Я сам рожу.

У Хунхэ горели глаза. Ну точно не от злости.

— Сколько тебе? Я забыла. Двадцать восемь? Семь? Ты уже тоже старородящий. – И снова засмеялась.

— Двадцать-восемь-семь – это что за число такое? Ну спасибо, свет мой. Я обязательно что-нибудь придумаю с детьми. Подкуплю аиста, в конце концов.

— Тае, хоть ты разбавь болтовню этого фантазёра. А ты задумывался о детях? Хочешь своих? – Его будто огрели по макушке, и из головы повылетали все мысли.

— Ну...

— Хунхэ хочет сказать, что тебе двадцать-один-двадцать – то есть ты ещё не старородящий. – Пэ показала ему кулак. Даже Тае не мог отвести от неё взгляд – она сама элегантность: от светящихся медовых глаз, круглых серёжек в ушах, полных накрашенных бежевой помадой губ и до женственных тонких рук с тоненькой цепочкой. Тае, конечно, не советчик и не цензор в делах, касающихся отношений, но ему со своей колокольни кажется, что эти двое отлично смотрятся вместе.

— Будешь меня передразнивать, я с тобой сразу разведусь, – парировала она.

— Твоя самочка от меня без ума. – Наступила неловкая пауза. Пэ вздёрнула брови, не отнимая руки от лица и не прекращая веселиться. – Что? Я про твою самоедскую собаку.

Может, Тае и третий лишний на этом празднике жизни, но ему определённо здесь неплохо.

***

Студия танцев находилась в Пекине. Так как родственники Чонгука жили в этом городе, он поэтому легко согласился его отпустить – ему есть туда дорога. Зато возникли разногласия по поводу жилья. Хуан Имоу – достаточно известный хореограф – предложил сделать из своей студии временный пансион, выступающий днём танцевальным залом, а ночью – ночлегом. Для всех безработных и безденежных танцоров это предложение пришлось по душе. Пэ Хунхэ на данный момент не имела возможности обеспечить труппу жильём. Китаец подчеркнул, что круглосуточные занятия и сожительство сплотят танцоров и, что самое главное – увеличат прогресс.

Ларкина, разумеется, пристегнули к Тае тележкой. А он-то как рад: говорит, как хорошо, что они сошлись с боссом, потому что его работа становится всё интереснее. Скоро сам затанцует. Телохранителю пришлось подыскать самую ближайшую к студии квартиру. По понятным причинам он не мог жить вместе с труппой. С одной стороны, он будет жить в Китае, да ещё и один в квартире, а с другой стороны, он будет приклеен к одному месту часами, и ему едва ли удастся в полной мере вкусить прелести туризма.

Репетиции под началом нового хореографа не то чтобы слишком отличались от их обычных, но было занимательно. Прошлый состав потерял семь человек. Мистер Хуан привёл каких-то своих ребят, временно или же нет – неизвестно, приставив к ним. Хунхэ и балетмейстер Кан также были рядом.

С утра до вечера они стояли на ногах. Как-то раз парней заставили примерить пуанты, а вот девушек переобули в балетные туфли, тем самым натолкнув по-другому посмотреть на танец. Тае выхватил момент, чтобы запечатлеть себя в пуантах. Кому это отправлять? Не знал. На репетициях же они много разговаривали, рассевшись по кругу. Они медитировали, вместе кушали, вместе ложились спать – и парни, и девушки в одном зале.

Джихё... Она поехала с ними. Между ними с Тае не было открытых военных действий. Хунхэ даже специально ставила их в пару, прививая оставлять личное за порогом. И у них это получалось. Во всяком случае, Джихё не корчила рожи, не плевалась ехидными словечками и не ставила палки в колёса во время парного танца. Хуан много говорил и показывал. В традиционном балете их учили летать, прыгать до небес, а в современном, напротив, принцип движения другой – в пол нужно входить, сливаться с ним. Так и твердил хореограф: «Танцуйте не образами в голове, а чувствами. Вы должны ощутить целый эмоциональный ряд взлётов и падений». То бишь эмоциональные качели? Ха, это Тае известно! Это он может.

Хунхэ как-то высказалась, что считает выезд в Китай их лучшим достижением. Новый хореограф – это всегда новый стиль, новая мысль, новое отношение к танцу. Артистам приходится учиться понимать нового хореографа, учиться у него чувствовать пластику. Не менее интересно наблюдать за Хуаном Имоу, ведь и он учится сотрудничать с большим количеством новых талантливых ребят, к тому же иностранцев.

У Тае наступила... линька – так можно назвать его хореографические курсы. Может, сходит кожный покров, а может, целые части тела – крылья или экзоскелет как у насекомых, и на этом месте вырастает нечто новое. Новый он. В отношениях с Чонгуком тоже начали происходить метаморфозы. Например, Чон стал просить его фотографии, а Тае, не умея и не любя себя фотографировать, отправлял какие-то смазанные снимки, на которых то отворачивал, то подпирал подбородок ладонью. Всё-таки отправил ту фотографию, где он в пуантах. Чонгук не всегда отвечал, но если и отписывался, то в сообщениях было что-то приятное.

Поздними вечерами Тае выходил на балкон, то есть прятался там от чужих ушей. Пока не было ни дня, чтобы они не слышали голоса друг друга. Говорили ни о чём – и то в основном Чонгук, усыпляя мерным голосом.

Известили танцоров о завершении китайской танцевальной программы в начале декабря. Новогодние спектакли – вот что станет их выпускным экзаменом. Весь ноябрь они посвятили познанию своего тела, музыки, партнёров, пластики, а на декабрь Хуан спланировал поставить балет «Плавающие цветы». Его они должны показывать с первого января до Китайского Нового года, объездив с этим спектаклем крупные города Китая. Уговор таков: заработанные деньги пойдут на покрытие расходов по костюмам, на оплату жилья, на организационные моменты, а всё остальное – в карман Хуану Имоу. Конечно, Хунхэ согласилась с таким условием: хореограф должен был поиметь с них деньги, а Тахра со своей стороны должна получить положительный резонанс в местной прессе и на родине.

Первого декабря их распустили на выходной. Тае пришёл к Ларкину ни свет ни заря: в итоге лёг на диван (отказавшись ложиться в постель чужого мужчины от греха подальше), да так и уснул, а телохранитель с чашечкой кофе и ноутбуком разместился на кухне – дожидался босса. Тае пребывал в прекрасном неведении, ведь визит босса планировался стать сюрпризом. Они уже давно не виделись, поэтому он чуть раньше, чем ему было нужно, прилетел в Китай.

Тае проснулся от щекотки на шее, не спеша включая мозг, наконец-то распознав прикосновение губ. Это-то мгновенно его взбодрило. Резко дёрнулся, развернувшись, как думал, к Ларкину. До того он испугался, что могло произойти что-то дурное с его участием. Но смотрел на него, разумеется, мистер Чон.

— Если бы ты не подскочил, у меня бы появился ряд вопросов. Молодец, не забываешься.

Тае протёр заспанное лицо, прямо сев, растерянно уставившись на вполне реального Чонгука.

— Что ты здесь делаешь?

— Вставай, поедем в отель. Экскурсия по Пекину отменяется.

В китайской столице резко похолодало. Тае набросил капюшон толстовки, тесно запахнув пальто. Чона сопровождала новая машина, которую Тае не доводилось видеть. Водитель, как и автомобиль, принадлежали китайской охране.

Доехали быстро. Тае так же быстро побежал принимать горячий душ, но не успел закрыть дверцу – к нему присоединились. Чонгук наконец-то дорвался до желанного тела, медленно намыливал его, с особым тщанием очищая дырочку, срывая тихие стоны. Вот тебе и кольцо Всевластия... Стоило только мастерски поработать пальцами.

Было очень хорошо – так, что ноги не держали. А потом Чонгук без предупреждения сел на корточки и осуществил то, чего давно хотел – поласкать его внутри языком. Тае пытался отстраниться, потому что до сих пор считал это грязным занятием, но отодвинуться ему не позволили. А скоро он позабыл, что ему там не хотелось, и уже сам наклонился, шире раздвигая ягодицы. Чуть не рухнул оттого, как дрожали ноги.

Они долго пробыли в душевой, ведь если одному сделали хорошо, нужно наградить другого. И ещё дольше просто лежали в постели в халатах. Тае совсем уж по-детски уткнулся ему в грудь, чувствуя себя до неприличия умиротворённым и счастливым. Душевного спокойствия стало возможно достичь путём расстановки положений и вещей по своим местам. Или по фэншуй.

— Ты снова потерял в весе. Мы же с тобой договорились, что ты будешь хорошо питаться. Хочешь проблем со здоровьем?

Тае вяло отодвинул ворот его халата, чмокнув в грудь, мол, не бубни и успокойся. Чонгук действительно отвлёкся от поучений, развязав его халат, спустив с бока, и подтянул поближе к себе за упругие ягодицы. Нравилось ему оглаживать его изгибы.

— Я много ем, просто всё сжигается. А ты поправился. Кстати, правда же поправился?

Тае развеселил этот момент, и он даже забрался на него сверху, начав щупать живот и руки. Первая книга по фэншуй имела название «Искусство пробудить дракона». Конечно, у Тае немного извращённое представление о драконе, но конкретно этого пробудить проще простого. Чонгук иронично наблюдал.

— Это называется мышечная масса. И немного солидности. – Сам у себя подщипнул кожу на животе.

— Дома поменялся повар? Солидность идёт в тарелке с десертом? – подстегнул, усмехнувшись. Чонгук огладил его бёдра.

— Ай, как развеселился мой остроумный пальчик. Я и тебя откормлю. – Приподнялся, чтобы поцеловать в пупок. Тае обнял его за шею, завертевшись от щекочущего прикосновения с широкой улыбкой. – Будешь весь мягкий, аппетитный.

— И выгонят меня из труппы.

— А я тебя не для них откармливаю, а для себя. – Вдруг непринуждённо-романтическая атмосфера оборвалась. Прекратив поглаживать затылок, Чонгук сжал в кулак его волосы, направив голову к своему паху. – Прямо сейчас и начнём. Знаешь же, как вкусно.

Влюблённая улыбка стёрлась с лица. На глаза опустилась туманная поволока – топлёное молоко, губы приоткрылись – цвета сочного персика и такие же мягкие, побуждающие на грех.

***

Ужин заказали в номер, не спускаясь в ресторан. Тае как в старые добрые времена набросился на еду, сочтя её безумно вкусной только по одному виду. Сегодня он вымотался больше обычного... Так и сидел на кровати, прикрыв наготу. Чонгук расположился на диванчике напротив. Он только что из душа, отдыхает.

— Выглядишь, как самый голодный птенчик. Если так хотелось кушать, надо было раньше мне сказать. – Тае скептично поднял одну бровь, мол: «В чём проблема? Вот я ем». – Что у вас по графику в Новый год? Ты ещё помнишь, что я тебя заберу?

— Тридцать первого и первого спектакли, точнее, всю неделю. А если не получится? – Он-то как раз молился, чтобы знакомство отменилось.

— Ещё как получится. Отпляшешь и поедешь. Ассистент Ким тебя подготовит, не дерзи ему.

Аппетит пропал.

— Зачем ты нас знакомишь? Разве ты не оскорбляешь их моим присутствием? Они потеряли дочь, сестру... А тут я.

— Пусть знают своё место, – такой ответ резанул. – Я их содержал, содержу и сейчас, и они должны принимать мои решения. Риджин и Файе я когда-то открыл два свадебных салона, чтобы не скучали без дела. Жена не просила у меня денег на карманные расходы – полагаю, ей хватало. Тёща получает некоторые проценты от бизнеса мистера Со. Им сейчас управляет Чжан Цуанан. Мы с ним имеем общие дела.В своё время я ему посодействовал, поэтому он имеет передо мной некоторые обязательства. Мистер Со хотел, чтобы он женился на Файе. Я согласен с его волей. Уже давно надо было это устроить, но я жалел девочку.

— Девочку? Сколько ей?

— Тридцать. – Тае посмотрел вопросительно. – Она выросла на моих глазах – для меня она как младшая сестра.

— А что она думает о тебе? – Язык сработал быстрее головы, и он прикусил его.

— А тебе какие птички доносят?

— Я просто заметил, как она на тебя смотрела в больнице, – выкрутился. Про истерику Файи, которая кричала, что наложит на себя руки и что любит его, начирикал Ларкин.

— Какое хорошее зрение.

— Между вами что-то было?

— Файя – сестра моей супруги. О чём ты толкуешь?

— Риджин больше нет. А Файя есть. Когда я уехал из больницы, она ведь была рядом. Признайся.

— На чём основаны твои умозаключения? Файе надо повзрослеть и прекратить жить детской влюблённостью. В июне у неё свадьба.

Тае отвёл взгляд. Промолчал. Лицо посерьёзнело. Он не поверил ему. Тогда Чон был уязвим в моральном и физическом плане, а влюблённая девушка тёрлась рядом, к тому же сердце ранил ушедший любовник... Тае не верит, что Файя ни разу его не «утешила». С Джихё он связался намного позже. Неужели до неё мог воздерживаться? А главный вопрос: зачем воздерживаться, когда рядом на всё готовая привлекательная девушка?

— Что за лицо? Ревность укусила? Не стоит. Файя не должна тебя волновать. И моя постель, пока тебя не было рядом, тоже не должна волновать. – Повеяло холодом. Тае всё ещё молчал. Знает же, что если раскроет рот, то ссоры не избежать. – Правильно, помалкивай. Вернёмся к разговору. Чжан мой деловой партнёр. Без Риджин Файя салоны не потянула, так что она со своей матерью на моём попечении. Тёща меня любит, потому что я был довольно щедр, но планирую после свадьбы Файи уменьшить её аппетиты. Она та ещё актриса. Надо держать её в тонусе, чтобы не забывала, кто её одевает. У неё будет новый зять, вот с него пусть требует. А я буду жить с тем, с кем захочу, как и раньше. К сожалению, я больше не женат, а потому оскорблять мне некого, Тае. Если матушке в устройстве моей жизни что-то неугодно, она смело может отойти от кормушки. Только вот вряд ли сумеет.

— Ты ей тоже за что-то мстишь? Отзываешься о ней с какой-то неприязнью.

— Пока был жив её супруг, она любила покомандовать, но, в целом, мы дружили. Если бы она ещё не совала нос в наши с Риджин отношения, было бы вообще хорошо.

— Это все родственники?

— У Йена ещё есть прабабка – мать мистера Со. Ей девяносто два. Она живёт отдельно. Видимся редко, только по большим праздникам. Скорее всего, приедет только на Китайский Новый год. У тёщи ещё есть родная сестра, а у той тоже дочь. Она давно замужем, двое детей. Видимся тоже только по праздникам. Дальние родственники не говорят по-корейски. Чжан хорошо понимает, Файя через раз, тёща ещё хуже. Так что ты будешь сидеть тихо. Ты мой избранник, моя семья, поэтому будешь рядом со мной. Веди себя вежливо и скромно, не заговаривай с чужими мужчинами, не контактируй с Йеном. Если я посчитаю нужным, переведу тебе разговор. Вот и всё, инструктаж окончен.

Вопросы? Вопросов стая, только задавать их не хочется. Тае вернулся к еде, постаравшись выкинуть из головы чужих родственников, что все как на подбор с приветом.

***

Балет «Плавающие цветы» – это традиционные азиатские движения вкупе с элементами боевых искусств и танца в стиле контемпорари. На данную постановку вдохновили религиозные торжества, проходящие во время Фестиваля духов – одной из наиболее красивых буддистских церемоний. На воду опускаются плавающие фонарики – как ритуал поклонения богам, избавляющий от неудач и привлекающий счастье. Существует также верование, что фонарики исполняют желания. Таким образом, на нём писали желание, опускали на воду и наблюдали, как он уносится вниз по реке. А потому танцоры, что были облачены в воздушный муслин, напоминали эти фонарики – грациозные и стремительно скользящие по воде. Стоит уточнить, что в юбках были все. У девушек, конечно же, прилагался боди телесного цвета, парни же оставались без верха. Да и юбками их наряд не назовёшь: это скорее подъюбники из муслина с каркасом – для создания колоколовидной формы. Особенно интересным элементом танца было объединение партнёров, когда девушка взбиралась на плечи парня, и юбка, скрывающая его верхнюю часть туловища, комично удлиняла тело девушки. Балет длится час с одним антрактом. Не было сомнений, что Тае от него без ума.

Перед премьерой Хунхэ насильно сфотографировала его, как гордящаяся своим сыном мать, крутила его, рассматривая конечный результат. Их волосы аккуратно уложили гелем, а значит, у Тае было открыто лицо, отчего глаза стали более выразительными. Выпущенная полароидная фотография попала ему в руки и в дар. Он не без интереса взглянул на себя со стороны, впрочем, не оценив по достоинству. Только подумал, какое каменное лицо состроит Чон, если это увидит. С теми мыслями и пришёл за кулисы. В кои-то веки его не трясло как продрогшую дворняжку, и он с огромным рвением хотел поскорее выйти на сцену... Там его сердце пело.

***

Уж кого-кого, а ассистента Тае был ни разу не рад увидеть. Слава богу, это взаимно. Вылизанный от идеально уложенных волос до начищенных мысков туфель, тот встретил его неприязненно натянутыми губами, сложив руки на груди. Оценивающий взгляд точно рвал на лоскутки.

— Собачку вернули. Сколько лет, сколько зим... столько бы ещё не видеть эту убогую униформу.

Глаза Тае вспыхнули, но он всё ещё какими-то силами держал рот на замке.

— До вас у босса был хороший вкус, а теперь то вы, то простолюдинки сомнительного вида, подобные вам. Неужели, заразно?

— Я по вам тоже не скучал, – фыркнул.

— Бог миловал.

Тае уже принял душ после выступления, но ассистент заставил его вновь помыться, потому что учуял какой-то неприятный запах. На вешалке под чехлом его ждал костюм от какого-то итальянского бренда.

— Для босса брендовые вещи – безвкусица. Но у госпожи Ву глаз намётан, она оценит. Это стиль Дона Джонсона из восьмидесятых. «Полиция Майами: Отдел нравов»... Хоть это вы знаете?

— Нет.

Перед ним расчехлили тёплого голубого цвета костюм свободного кроя. Что это такое – ваш свободный крой? Когда одежда большая, а тебе говорят, что это не «ошибся с размером», а «свободный силуэт». У брюк до самых колен болтался ремень. К костюму прилагалась аляповатая рубашка с лиственным орнаментом насыщенного синего цвета. Тае подумалось, что никакой полицейский из Майами не спасёт этот клоунский образ.

— Мистер Чон попросил что-нибудь синее – к вашим замечательным глазам, – сказал не без усмешки.

— Что-нибудь, а не весь наряд. Я теперь мистер Речной залив.

Ассистент закатил глаза.

— Я не сомневался в отсутствии у вас какого-либо вкуса. Невзрачный, глупый, невоспитанный мальчишка. Будьте благодарны, что вас вытащили из тюрьмы и снова удостоили райской жизни.

Тае пришлось переодеваться под его пристальным взглядом, крепко стискивая зубы.

— Надо же, какие гладкие ноги. Мистер Чон, видимо, хочет женщину. Любовь действительно так зла.

Сколько ещё мерзости вылетит из его рта? У Тае уже дымилось из ушей.

А когда тот брызнул на него каким-то одеколоном, то он его нечаянно оттолкнул, воззрившись горящими глазами.

— Зачем?! Мне это не нужно!

— От мужчины должно пахнуть одеколоном, а не гелем для душа. Не ори как петух! Может, за умного сойдёшь. Сойдёте. Прошу прощения за неформальное обращение.

— Столько ненависти ко мне, как будто я занимаю ваше место.

— Ха, как смешно.

Обменялись любезностями с ассистентом, можно и поехать в змеиное логово. Как Новый год встретишь, так и проведёшь?.. Хотелось бы верить в иное.

***

Ассистент с рук на руки передал главного избранника Ларкину, а сам, как оказалось, поехал к семье, что сейчас вместе с ним находилась в Пекине. Так как Ким может понадобиться по рабочим вопросам, он сопровождает босса в поездке, однако в дом его не приглашают. Ларкин, как всегда, был в хорошем расположении духа и даже подарил Тае какой-то китайский шоколад с фундуком. Незначительный презент, но так поднял настроение. Только он ни для кого ничего не купил, банально не успел. Но спросил у Чонгука, стоит ли ему делать отдельные подарки для его родственников, на что тот ответил отрицательно. Так что какой-нибудь знак внимания Тае чуть позже подарит Ларкину, ну и Хунхэ.

Дом, к которому его привезли, не отличался особой помпезностью – уютный небольшой коттедж с двориком. Чонгук ведь и не жил в Китае, у них с Риджин был дом и, как выяснилось, квартира в Корее, так что очевидно, что данный коттедж был приобретён мистером Со, потому в нём и жили обе дочери с супругой. Чон называл его и своим домом, но Тае в этом ни черта не понимал и даже не стал вникать.

Встретил его седовласый низенький мужчина с узкими глазами-щёлочками – по всей видимости, его вниманию дворецкий. Он что-то проговорил ему на китайском, забрал пальто и громко кого-то окликнул. Когда глаза выхватили знакомую фигуру, на душе сразу стало легче. Выдохнул. Чонгук предстал перед ним в синем костюме в белую полоску. Двубортный пиджак так ему шёл. Подстригся. Неприлично хорош.

Чон взял его за руку, покрутив, осматривая подобранный наряд. Почему-то не восторгался.

— Слишком много голубого. Неудачная подборка. И чем от тебя пахнет? Тебе это не нужно.

Наконец-то упрёки не расстроили, а повеселили, ведь они были направлены в сторону ассистента. Неудачная подборка! А Тае говорил, что это ему не подходит.

— Скажи это своему помощнику. Буду рад, если одевать меня будешь ты.

— Возьму на заметку.

Чонгук приобнял его, проводив в просторную гостиную, где уже восседала половина приглашённых гостей. Перед их взглядами Тэхён мгновенно почувствовал себя голым и беззащитным, затаив дыхание.

— Познакомьтесь, мой спутник – Тае Дюран, – непринуждённо и почти что напевом, отодвинув для него стул. Как ни странно, первым спас обстановку Йен.

— Здравствуйте. – Он всего лишь поздоровался, а уже заработал одобрение отца. Смышлёный.

Чонгук держал руки на его плечах, но от взгляда Снежной королевы ни под чем не скроешься.

Госпожа Ву.

— Добро пожаловать в наш дом, мистер Дюран.

Даже на расстоянии можно было разглядеть её глаза: светло-карие, с маленькими зрачками – гипнотизирующие. Она невысокого роста – около метра шестидесяти, но на каблуках, в облегающем чёрном платье. Агрессивно бросались в глаза насыщенно фиолетовые губы, что были не полными, но изящной аккуратной формы. Парочка выпавших прядей придавали её лицу утончённости, но отчётливо виднеющийся сбритый висок выдавал в ней бунтарский дух. Вся она такая аккуратная, ухоженная, с подтянутым телом и сочным размером груди, подчёркнутой платьем-футляром. Женщина-вамп. Для полноты вызывающего образа ей не хватало только шубы, красных перчаток и мундштука... в придачу к сто одному далматинцу. Привет, Стервелла Де Виль...

Зато своим присутствием обрадовал Миллер. Голоса остальных не имели значения. Тае также увидел Файю. Разумеется, со времён больницы она стала выглядеть намного лучше – макияж и красивая одежда делают своё дело. Так и не просто какое-то нарядное платье – на ней было красное платье в пол с разрезом до середины бедра, обнимающее её худое тело. Идеально ровный строгий пучок, массивные серьги, ожерелье, такая же вызывающая красная помада, отбривающий взгляд... Мать с дочерью точно сговорились дискредитировать его «речной залив».

Файя мало чем походила на мать – только что взглядом. Видимо, остальное она унаследовала от отца, в том числе высокий рост. Да она ростом с Тае! А из-за этого длинного платья кажется ещё выше. Девушка уникальной модельной внешности. И аура неприступности. Так и не скажешь, что у неё затяжные проблемы с личной жизнью.

Сестра и племянница госпожи Ву выглядели сдержанно, но богато. Племянница соседствовала с мужем, как и её мать – с отцом. А ещё!.. Тёща Чонгука, оказывается, тоже состояла в отношениях. Рядом с ней нарисовался достаточно молодой мужчина лет тридцати. Около Файи тоже находился какой-то мужчина – высокий, статный, улыбчивый – на самом деле, очень приятной наружности. Только вот взгляд игривый, как у бабника. Тае сам догадался, что это тот самый Чжан Цуанан. Йен сидел рядом с Файей в белой сорочке с вышивкой, очаровательно взирая на родственников с серьёзным видом. И своим присутствием обрадовала прабабка, которая вроде бы собиралась только на Китайский Новый год. Она невысокая, вся в морщинах, но зато в красном китайском платье ципао, да с такой интересной перекрученной причёской. Отчего-то пришла ассоциация со страусом... Тяжёлые серьги оттягивали вялые мочки ушей, лишний раз подчёркивая её почтенный возраст. Но это не мешало ей наравне с женщинами и девушками красить губы. Ну понятно, что и прабабка в этой семье с чудинкой. Она-то, кстати, и задала первый вопрос, что-то прожевав на китайском через весь стол.

Йен и тут оказал «поддержку», быстро переведя.

— Она спросила: «Это тот кедди*?»

А Тэхён в душе не знает, кто такой этот кедди... Но Чонгук приказал ему не встревать в беседу.

С какого-то перепугу на Тае обратил внимание Чжан Цуанан.

— Слышал, у тебя сегодня был спектакль. Балет? Как тебе китайская публика?

Под столом ни для кого не было видно, как Чонгук опустил руку на его колено, перехватывая вопрос и вообще уводя разговор подальше от расспросов про жизнь его спутника.

Стучали столовые приборы, разносилась китайская речь. Тае прежде не приходилось слушать так много китайский Чонгука. К слову, после долгого сотрудничества с Хуаном Имоу и его танцорами Тае выучил некоторые слова, но сейчас совершенно ничего не разбирал, поскольку они говорили слишком быстро. Голова гудела.

Чонгук не забывал о его присутствии, периодически возвращая руку на его ноги. Он здесь был всеобщим любимчиком, все хотели вступить с ним в дебаты или ухватить крохи внимания. Даже дети племянницы болтали с Чоном, а вот Йен с поджатыми губами больше отмалчивался, будто был здесь строгим главой семейства.

Тае бессмысленно лупил глазами, как немой дурак. Ему не то чтобы было невозможно высидеть, но общее игнорирование угнетало. Всё было сделано для того, чтобы подчеркнуть бесцельность его присутствия.

Каждые пять минут он ловил на себе немигающий взгляд Файи, который задумавшаяся девушка торопилась сразу же отвести. От неё не исходило агрессии. Вообще, казалось, она где-то не здесь – витает в облаках, и чаще, чем на Тае, смотрела только на Чона. И вот этот взгляд был полон тоски... Чжан её не беспокоил, потому что всё в ней кричало, что она ощерится, лишь дотронься до неё. Возможно, не одному Тае так уж тяжко на этом собрании. Госпожа Стервелла тоже не забывала о постороннем, однако Тае не отводил взгляда. Не испепелит же в самом деле.

Йен? Он развлекал Файю, часто с ней перешёптываясь, потому как она ни к чему не испытывала интерес. Тае настолько вымотали непонятный шум, бесконечные гляделки и долгое сидение, что его начало клонить в сон. Заломило в спине, в пояснице, уровень нервозности возрос, и он почувствовал себя капризным ребёнком, что скоро заноет в голос. Даже Йен не канючил, а уж Тае тем паче не пристало.

Потом все наконец-то обменялись подарками, только Тае с Чоном обошли стороной. Неудивительно, что для Тае никто ничего не купил – даже из вежливости. Чонгук же просил ничего ему не дарить. Понять просто: он сам себе покупает то, что нужно, не экономя, а безделушки ему не нужны. На всё это плевать. Самое главное – они наконец-то решили распрощаться: всех родственников увезли по домам, в доме остались только хозяева и Тае. К большому сожалению, здесь предстоит ещё переночевать, но Тэхён настолько устал, что на это ему тоже стало плевать.

А встряхнула его большая фотография в рамке, висевшая у лестницы. На ней были изображены Чонгук, маленький Йен и... Риджин. Семейное фото явно сделано в фотостудии. Тае будто прибило к полу. Мало того, что его вдоль и поперёк разодрали взгляды родственников, так добило изображение Риджин. И почему ему стало настолько стыдно? Он ведь ни в чём не виновен. Но находиться он здесь не должен.

Миллер как-то упоминал, что у Чонгука в этом доме была отдельная комната, так что его слова вроде бы подтвердились. Тае не хотел здесь принимать душ, потому разделся и сразу забрался под одеяло не без доли отвращения. В любом доме есть свой запах. Нет, здесь он не дурнопахнущий, но чужой, отторгающий его.

Чонгук задерживался.

Завтра спектакль, а из него будто высосали все соки...

Он хотел уже было уснуть, не дождавшись его, но услышал приглушённый голос Йена, и отчего-то любопытство повело его к двери. Подслушать.

А говорил Йен с...

— Пап, можно спросить?

Ну, конечно же, с кем ещё ему болтать на корейском.

— Отчего нельзя. Ты ещё не хочешь спать?

— Немного. Я хотел спросить, почему дяде Тае никто не подарил подарок? С тобой понятно – ты сам себе даришь. А он тоже не любит? Никто с ним не говорил. Это ведь некрасиво, да?

— Ну, начнём с того, что у Тае с нашей семьёй языковой барьер. Негативное отношение твоей бабушки к нему можно понять. Но ты прав, в целом получилось некрасиво.

— Бабушка кое-что мне сказала, но попросила не говорить тебе. Я не могу не рассказать. – Вот же маленький доносчик. – Она сказала, что у вас грязные отношения, а дядя Тае – плохой человек. Я ответил ей, что ты говорил мне: когда я вырасту, сам решу, кого приводить в свой дом. Ну, и я честно сказал, что дядя Тае мне не нравится, и что он странный и молчаливый, но ко мне не лезет.

— Слушай, но не прислушивайся к её словам. Ты ответил честно, молодец.

— И я ещё хотел спросить... Почему ты не смог полюбить маму так же? С дядей Тае вы спите в одной комнате, а с мамой спали в разных.

Тае бросило в жар.

— Потому что мы не можем заставлять себя кого-то любить. Ты же знаешь, мы с мамой друг друга уважали. И у неё тоже был другой человек, который ей нравился. Это не странно, так бывает в жизни. Между прочим, у твоей бабушки сменился уже четвёртый возлюбленный после смерти дедушки. Она же не будет до конца своих дней жить одна.

— Ну да, так понятно. Ладно, пойду спать.

Поняв, что разговор окончен, Тае молнией проскочил в кровать, вновь укрывшись одеялом.

Чонгук не шумел, но и не старался быть тихим, раздеваясь. Забрался под одеяло, специально притянув его к себе, чтобы растормошить.

— Спасибо за сегодняшний вечер, ты хорошо держался. Весь изъёрзал правда. – Руки обвились вокруг шеи, Тае положил на них свои, не устояв. Сразу стало тепло. – От тебя пахнет одеколоном Сокджина. Это неприятно. Больше не пользуйся. Мне нравится мыльный запах.

— Мне тоже нравится, как от меня пахнет, и как я одеваюсь.

— Ну всё, закрыли тему.

— Все были такие красивые, а я как из мультика – синий Тоторо. И Ларкин привёз меня на котобусе. – Тае сам посмеялся со своих шуток, Чонгук же лишь усмехнулся.

— Детский сад.

— Что твои родственники про меня говорили?

— Ничего особенного. Не буду врать – ты и сам должен был заметить – ты им не понравился. Но имеет значение только то, что ты нравишься мне. Так и будет всегда.

Всегда? А не слишком ли это долгий срок для людей...

***

На пятый день выступлений в театр пожаловали нежданные особы. Их не должно было быть, и Тае не находил ни единой причины, что заставило бы их смотреть на сцену, где танцует их неприятель. То есть он. В первых рядах восседала роскошно одетая госпожа Ву – в бархатном чёрном платье (опять чёрном, опять облегающем), с кровавой помадой на губах, чуть сжавшихся... Губы. Губы обладают особой эмоциональной выразительностью, и за ними интересно наблюдать не только во время испития вина или воспроизводстве смеха. И сейчас её чуть поджатые губы выдавали не то отвращение, не то презрение к происходящему. Какая-то форма насилия. И всё ради чего? Оценить талант Тае Дюрана, насмотреться вволю и таки высмотреть минусы соперника. А рядом с матушкой сидела Файя, что своим равнодушно-отстранённым видом могла заставить облака сереть.

Тае посчастливилось увидеть барышень после выступления, когда он уже переоделся и, непринуждённо переговариваясь, шагал с коллегами по цеху. Недалеко от главного входа припарковалась чёрная большая машина, что посигналила, а после из неё вышел водитель, окликнув Тае по фамилии. Первая его мысль – Чонгук. Он и обрадовался, пошёл без всяких раздумий. Но из-за опустившегося окна ему показалась Файя. За ней сидела госпожа Ву, игнорирующая его. Обе в мехах и дорогих украшениях с arôme элитного parfum. И Тае, конечно же, им неровня.

Не снимая перчаток, девушка протянула ему маленькую коробочку, обтянутую лентой. Почему-то Тае сравнил себя с маленьким ребёнком, выпрашивающим у лотка со съестным шашлычок на шпажке – почти так же жалко он выглядел.

— Мы забыли купить для тебя подарок. Мама позаботилась. – А мама тем временем махнула бровью, надев солнцезащитные тёмные очки. Тае впал в оцепенение. – Там жемчужный порошок и хороший увлажняющий крем. Традиционная китайская медицина. Почитай в интернете, много полезных свойств. – Она перевела взгляд на мать, та ей кивнула, видимо, дав знак, что на этом можно поставить точку. Сама сделала подарок, но вниманием обделила. Настоящая Стервелла... – Всего хорошего.

Тэхён и сказать ничего не успел. Окно поднялось, машина двинулась. А он переваривал случившееся. Неужели Чонгук их пристыдил? Или это по собственной инициативе?

***

После недели выступлений в Пекине они должны были двинуть в Тяньцзинь, но Тае не поехал со всеми, так как его отвозил Ларкин. Перед второй чередой спектаклей у них выпало два свободных дня: один – для экскурсий по Пекину (посетил музей шёлка, увидел ближайший участок Великой китайской стены, отведал пекинской утки и жареных в масле шелкопрядов) и ещё день – в Тяньцзине. Но что Тэхён не планировал посещать, так это курорт Бэйдайхэ... Ларкин ничего не сказал вплоть до того момента, пока Тае сам не заметил подозрительный пейзаж за окном. Оказывается, мистер Чон вновь решил обрадовать своим визитом неожиданно, выхватив его из расписания, пока выпали свободные деньки. Тае искренне по нему скучал. В последнее время у них был штиль в отношениях. Да и расстояние, что ни скажи, укрепляет любовь.

Его выпустили из машины и отправили в сторону пустынного пляжа. Тае быстро обнаружил тёмную фигуру на берегу Жёлтого моря и постарался подобраться неслышно, закрыв ему глаза. И сам разулыбался как умалишённый.

— Угадай, кто?

— Конечно же, моя радость.

Чонгук развернулся, и в этот трогательный момент Тае готов был позволить ему всё что угодно. И пусть зима – не лучшее время для посещений пляжа, но обветренные губы не мешали поцелую горячить чувства. Безразлично стало и на наблюдающую за ними охрану.

— Чувствую, ты соскучился, – произнёс мистер Чон, вздёрнув бровь и удовлетворённо облизав губы.

— Чувствую от тебя то же.

С моря дул жутко холодный ветер, толкающий его в спину и бока. Солнца не видать, лишь пятно света, размытое на безоблачном сером небе. Такая погода утягивает в сон и навевает тоску.

Тае с горящими глазами глядел на толстое чёрное пальто и завязанный во французский узел кашемировый шарф. У Чона от ветра покраснели уши. Тае был в куртке и капюшоном толстовки прятал голову. К сожалению, другой одежды у него здесь не было, и он опять щеголял во всём спортивном. А перчатки потерял. Одну его ладонь Чонгук спрятал в своём кармане и назвал его ледяным мальчиком. Тае такое внимание грело, и он, точно ласковый котёнок, ещё и ещё тянулся к тёплой руке. Так уж не смог он держать оборону равнодушия. Его сердце беспощадно растопили.

— Я же обещал привезти тебя сюда. Здесь я развеял прах моей матери. Считай, познакомил с ней. Это её море.

Чонгук источал спокойную энергетику. На его лицо спустилась безмятежность. Может, только в глазах притаилась загадочная тоска.

— От чего она умерла? Ты говорил, что катал её на коляске. Если это не секрет...

— У неё случился инсульт. Но мы справлялись с последствиями. По крайней мере, она до последнего улыбалась. У неё была одна плохая привычка – она очень много и с давних времён курила. Не смогла бросить. Сказала мне, что ей в аду не предложат сигаретку.

Мысли крепко заварились от чёрной как чай истории.

— Она верующая? Ад?..

— Нет. Шутила так.

— И что в итоге случилось?

— Повторный инсульт.

Подул особенно студёный ветер.

— А сколько ей было лет?

— Мало, чтобы так рано умирать.

— Можно увидеть её фотографию?

— Как-нибудь покажу.

— Хотя бы скажи, ты на неё сильно похож? В смысле внешне.

— Ну, я же её сын. Наверняка чем-то похож.

Море тщетно пыталось слизать с берега весь песок, заодно намочить их ноги, но ему этого не удавалось. Шумело так приятно. Кажется, наслушаешься, и всё само собой излечится. Даже душевные раны.

— Смотрю, Китай хорошо на тебя влияет. Больше не кусаешься и хочешь на ручки.

Тае тут же вздёрнул нос и нахмурился. Не только Китай оказывает благоприятный эффект и не только прилежное поведение Чона – Тае и сам много работает над собой. А то, что он имеет слабость перед ним и умеет прощать – это воспитание сердца. Ничего тут не попишешь.

— Не надо напоминать. Я не думаю о прошлом, и этого достаточно, – довольно жёстко.

— Потому что ты любишь меня, и тебе хорошо со мной. Было бы всё плохо, ты бы не улыбался мне, верно? Я уже даже не знаю, правильно ли я тогда поступил, дав тебе время погулять. Тебя нельзя отпускать, ты теряешь ориентиры.

Тае сжал зубы, и счастливое настроение полетело с ветром под ручку – радовать кого-то другого.

— Не начинай, или мы поругаемся.

— Отчего ругаться? Я констатирую факты.

— Как будто я ушёл от тебя без причины! – сорвался. – Ты просил меня не попрекать тебя моей жертвенностью, так и ты прекрати говорить про мой уход. Ты сделал мне очень больно! В чём моя вина? Что я не мог справиться с болью? И я простил тебя! И это я дурак! Только вот не надо бить себя в грудь, что это ты молодец, всё порешал.

Попытался выдернуть руку, но Чонгук не дал. И у него глаза сверкнули. Обхватил Тае за скулы, подняв лицо.

— Спокойно. Сегодня я тоже не намерен ругаться.

Тот смахнул его руку.

— Ты сам начал этот разговор.

— Успокойся, Тае, у нас всё хорошо. Я лишь высказал мнение, что отпускать тебя – было ошибкой. Но всё уже случилось, изменить нельзя.

— Ты прав, ничего нельзя изменить. Когда ты принимаешь решение обманывать своего любимого человека – ты уже ошибаешься.

— Хорошие слова. Также прими к сведению. – И заставил их продолжить прогулку. Ветер теперь вообще не волновал. Да и мелодия моря отошла на второй план.

Чонгук шагал медленно, будто здесь не существовало времени, а значит, завтра не наступит, и ему не придётся куда-то снова спешить и расставаться с Тае – тоже. Подозрительно умиротворённый. Или это заслуга Бэйдайхэ?

— Я говорил о желании завести общего ребёнка. Ты думал об этом?

Одно другого не легче... Но Тае уже не разозлился – просто беспомощно бился о глухую стену.

— Пока ты не ответил, я выскажусь. Раньше в ветреную погоду мне было тяжело разбирать речь из-за слуховых аппаратов. Прошло время, и теперь я комфортно живу со своим изъяном. Все вершины мной уже покорены, какие-то стремления всё чаще уходят в бытовой характер. Не хочу сказать, что старею, но я задумываюсь об этом. Ты, конечно, ещё юный, но я – уже не настолько, а пока ты созреешь, мне уже сын подарит внуков. Я хочу увидеть взросление моего младшего ребёнка: школа, университет, его семью – понимаешь, это простые желания. Конечно, по факту у нас не может быть общего ребёнка, то есть родного и тебе, и мне. Я очень много об этом думал. У меня есть Йен, но ты никогда не сможешь оставить потомство естественным путём. Чтобы у нас получилась семья, и ты не считал, что я заставляю тебя воспитывать своего ребёнка, донором станешь ты.

— Чонгук...

О, море, утяни за собой... Вымой эти глупые идеи из этой умной головы…

— Дослушай. Мне неважно, что я не биологический отец – я уже считаю этого ребёнка родным. Он родится в любви, от моего любимого мальчика, и он тоже будет долгожданным. Время летит, Тае, не успеешь моргнуть, как тебе уже будет двадцать пять, а потом тридцать. В конце концов, тебе не придётся рожать самому и на какое-то время оставлять балет.

— Чонгук, нет...

Эти разговоры бросили в дрожь, и Тае всё-таки высвободил нагретую руку из плена чужого кармана. Во взгляде Чонгука сквозила непрошибаемая уверенность... Но Тае испытывал лишь ужас. Это для Чона рождение ребёнка – определённость, но не для него. Для него это неизвестность и неуверенность в будущем.

— Я не хочу. Пожалуйста, не говори всего этого так, будто я тебя пытаюсь лишить счастливой старости. Тебе всего лишь тридцать семь. Ты ещё второй раз женишься. А я что? Что ты мне обещаешь? Мы с тобой не в браке. Ты уверен, что не разлюбишь меня? А что потом?..

— Ты меня плохо услышал: я считаю ребёнка родным и обеспечу его всем необходимым – раз уж ты переживаешь, что я тебя разлюблю.

— Нет никакого ребёнка... И не будет. Я не хочу. Мне этого не надо. – Стал отступать, вертя головой.

— Ты боишься, и это нормально. Но тебе страшно и не хочется, пока его нет, а когда он появится, всё будет по-другому. Когда ты первый раз возьмёшь эту кроху, весь твой мир изменится.

— Я не хочу менять свой мир. – Тае пытался отойти, но он его удержал за руки. – Я не хочу детей, я не создан для этого.

— А для чего ты создан? Мать отправила тебя в балет – ты не родился с этим желанием.

— Что я дам ребёнку? У меня с самим собой проблемы! Нет, нет и ещё раз нет! Сотни женщин готовы занять моё место, вот и выбери себе... Женись снова. Может быть, я даже останусь твоим любовником. По крайней мере...

— Роль любовника тебе ближе, чем роль отца? Что ты собираешь, мальчик? Услышь себя. Любовником захотел стать? Променять возможность создать нормальную семью в угоду своим страхам? Это звучит очень глупо.

Тае понимает... С ужасом понимает, что его рассуждения перевешивают аргументы Тае.

Чонгук видит его замешательство, испуг. Он слаб, потому уже скоро прогнётся, нужно только поднажать правильными словами.

Так и прижал его к себе, успокаивающе поглаживая по голове. Наверняка путал мысли...

— У тебя не было отца, не было примера хорошей семьи, и ты боишься, что сам не сможешь такую создать. Отчасти мне это знакомо.

— Потому что... это неправильно...

— Кто тебе сказал?

Никто.

— Не надо бояться. Ты не будешь один. Я с тобой.

Поэтому и страшно.

— Я никогда не оставлю свою семью.

А так ещё страшнее...

Тае зажмурился, сжав его пальто. Кажется, будто он совершает очень большую ошибку. Точнее, Чонгук его на это толкает.

И море такое холодное... Словно так и шепчет: «Не надо», – а Тае его не слышит. Не понимает. Его достигают только заклинающие убеждения Чонгука. И тут уже наоборот: Чонгук не слышит его «нет». Не понимает. А значит, последнее слово останется за ним.