my dear flakka

Я не была наркоманкой. Нет. Вы не подумайте, никогда. Просто очень часто переживала тяжелые времена.
У меня не было выхода или конкретной дозировки, да. Каждый раз по-разному.
Более опытные, затасканные жизнью по всяким мерзким углам, говорили, что если ступишь на этот скользкий путь, с него уже никогда не сойдешь.
Я часто говорила себе, что смогу. В этом нет ничего сложного. Так же сложно, как и бросить табак, но проще каннабиса.
Почему-то всем до чертиков приходилась по душе моя компания. Никто не знает, что я ненавижу себя за ужасную вонь волос и тела, которую с трудом смываю в душе каждое утро.

Я не крутая. Наверное. Мне так часто льстили, лгали и пытались воспользоваться, что я перестала различать кто есть кто.
Наоборот. Я хорошо научилась уличать во лжи абсолютно всех и даже убеждать в этом. Делала я это настолько элементарно и вела себя непоколебимо и безупречно, что в бесчестность своего языка верили все.

Мне 22 года.
У меня есть обычные мама и папа. Они до сих пор относятся ко мне как к маленькой девочке. Даже фотографии хранят такие, по которым не скажешь, что я выросла и, собрав свои скудные пожитки, убралась из дома прочь.

Я нигде не учусь и не работаю. Если кто-то считает своим долгом напомнить мне о моем вынужденом туниядстве, я показываю свой диплом.
Ну, окончание старшей школы тоже неплохо.
Впрочем, свою жизнь я проживаю не надлежащим образом.
Хотя мне часто бывает стыдно. Не о такой судьбе мечтала моя мама.

Я врач-гинеколог и каждый день копаюсь в чужих гениталиях, генетических заболеваниях, высчитываю какой процент американцев родятся с отклонениями. Иногда, когда совсем нечего делать, принимаю роды. Смотрю на несчастных женщин, которые подписали себе приговор, сковав себя цепями семейного быта. Они тужатся, мучаются, отныне у этих несчастных все будет по расписанию: сперва нужно проснуться в 8:30, убрать дерьмо за ребенком, покормить его, покормить жирного мужа, проводить его на работу, сесть за бумаги какой-то страховой компании, подсчитать сколько тысяч долларов уйдет за этот месяц на страховку, дом, старый Опель и ребенка. Да, ребенок стал центром мира. Никакого секса, никакой личной жизни, все время в напряжении и в итоге это чадо вырастет ничтожеством.
Оно начнет курить в 13, в 14 впервые сбежит из дома, а в 15 продаст затасканый Опель и его родители будут ходить пешком. Пойдет на первый концерт, покрасит волосы, там его научат расслабляться; сопьется или сторчится. Будет трахаться или трахать только ради того, чтобы дальше жить.

Мда. Дети. А я стою над роженицами словно смерть с косой. Иногда я люблю надевать все белое, чтобы мои черные волосы выделялись еще ярче.

Но я не врач и уж подавно не буду им. Я психиатр. Только мне за это не платят.

Мне жалко мою мать. Она убивала себя ради того же дерьма. По крайне мере, я сейчас чиста. Сбой в канонах и мне однозначно плохо. Меня ломает.

Я сидела, прислонившись к холодной стене камеры, с которой обсыпалась штукатурка. Мне нравилось поддевать ее ногтем и смотреть как она шлепается на заплеванный пол, попутно поднимая клубы пыли.

Чувствовала я себя ужасно. В этом гадюжнике я провела всю ночь, весь следующий день и сейчас встречаю вечер. Я смогла определить время по солнцу, которое неохотно заглянуло в узкое окошко с погнившими решетками над потолком на противоположной стене. Оно немного покрутилось, показывая миру свои жирные бока, покрасовалось, бросая на бетон несколько солнечных зайчиков. Я подхватила одного, он присел прямиком на мои очки. Я дотронулась до них, он мгновенно отскочил и пересел на другую стену.

Сидя сутки без свежего воздуха, у меня уже не соображала должным образом голова. Иногда казалось, что я сижу в камере уже больше 15 суток, уже год, всю свою жизнь.

У меня отобрали все, даже деньги, будто бы я могла здесь что-нибудь купить или дать взятку. Давать взятку было некому. Меня сочли за не особо опасную преступницу, ибо напротив, за столом, не сидел дежурный. Я была не буйной, не под кайфом, хотя они посчитали, что, если такое случилось, то я непременно была угашенной.

Мне не дали позвонить. Только однажды, когда я хотела закурить (сигареты я успела спрятать в белье), им непременно захотелось проверить не ору ли я, не лезу ли на стену с квадратными глазами, не идет ли у меня случайно пена откуда-нибудь.

Тяжелая дверь со скрипом открылась и я застыла с только что подожженной сигаретой во рту. Проверить меня пришел высокий чернокожий коп с дредами. Он переступил порог комнаты и уставился на меня через решетку, словно на зверька в зоопарке, который вытворял что-то смешное.  С наигранным удивлением, он подошел ближе, не спуская глаз с меня, будто всем нутром чувствовал мою неприязнь и желание дать ему по роже. Я сжала фильтр зубами крепче, он подошел совсем близко и протянул руку между прутьев.

- У нас не курят, мисс Шапиро, - и попытался ущипнуть меня за бок, но я успела отодвинуться подальше, в самый дальний угол клетки.
Он рассмеялся, а затем резко стал серьезным.
- Я не шучу, сладкая. Почему ты не сдала все при обыске?

Я лишь сглотнула. Он презрительно рассматривал мои порванные сетчатые колготы, которые держались на честном слове, а затем отобрал все сигареты до единой и на моих глазах разломал пополам, потоптавшись по ним вонючим ботинком. Я знала, что этот отдел отлавливает шалав по штату и осознавала, что крайне серьезно влипла. Они приняли меня не за ту, кем я являюсь.
Черный вскоре ушел, ему было нечего мне сказать.

Сейчас снова открылась тяжелая дверь и ко мне в камеру, в которой была еще одна, моя клетка, вошли двое. Тот же нигер, только с ним была белая телка.
Я поежилась. Стало ясно зачем он привел ее - меня будут допрашивать и, вероятнее всего, поведут на дополнительный досмотр, вывернут вверх ногами всё, залезут в трусы в поисках ширева, осмотрят вены, зрачки и даже кисти.
По-моему, делать это спустя сутки проведения подозреваемого в темном тесном помещении уже нет никакого смысла. Я была чистой, но мне вряд ли кто-то поверит здесь.

- Добрый вечер, мисс Шапиро, - телка заговорила со мной на плохом английском с трудно подавляемым немецким акцентом. Уж очень тяжело ей давались звуки, поэтому ее речь выглядела еще более устрашающей. На вид от силы 30, короткие сухие белые волосы, тонкий нос и узкие губы. Она смотрела на меня свысока сквозь огромные круглые очки с толстыми стеклами. Словно хочет так же потоптаться по мне, втоптать в дерьмо, как этот нигер втоптал последнюю пачку Мальборо в пыль.
- Вы позволите, я открою, - она протянула руку и открыла мою клетку.

Как я поняла позже, оттуда не было видно пола камеры. Поэтому, когда дверь открылась, их взору предстали горки старой зеленой штукатурки, которую я успела ободрать за сутки.

- Вы имеете право хранить молчание до прибытия Вашего адвоката, - она присела напротив меня и подсунула мне под нос мой телефон. - Имеете право на звонок или... - она замялась.
- Или мы можем начать нашу дискуссию прямо сейчас, - второй коп сидел за столом позади меня и следил за моими руками через зеркало на стене. - Во всяком случае, тебе можно просто сдать своего сутенера и дело пойдет без замедлений.
- Я не занимаюсь этим, - тихо ответила я.
- Да ты что! - крикнул черный. - Я знаю вас всех в лицо, всех твоих подруг, всех твоих друзей красномордых, расписанных как чертовы иконы, меченых, штампованых. Вас сюда пачками завозят, собирают по авеню, по шоссе по кустам угашенных и завозят. Каждое утро открываются десятки глаз и все рыдают на коленях, все рыгают прямо здесь, сидя передо мной, просят отпустить под залог к матерям. Многим нет даже 18-ти. А мне так хочется устроить каждому из вас хорошенькую взбучку, чтобы выбить эту дрянь из каждого лично. Чтобы вы, молодые девки, учились, рожали и жили. Просто, блять, были людьми. Чтобы не таскались, не ужирались в говно и не давили людей на тачках! - он ударил кулаком по столу и кружка, стоящая рядом, упала и разбилась вдребезги.

- Ник, - телка сокрушительно покачала головой, - держи себя в руках.

Ник не мог держать себя в руках. Он был готов задушить меня, словно я одна виновата в том, что состояние молодежи страны оставляет желать лучшего.

Я ненавижу детей. Я бы хотела никогда не родиться.

Но Ник не обращал никакого внимания на напарницу. Он разошелся не на шутку.
Коп обошел меня и присел на стол, заставив тем самым женщину подняться и отойти.

- Я тебя очень прошу, будь спокоен, ты при исполнении, - напомнила она и присела за его стол.

Ник - я наконец-то смогла разглядеть его ближе - был выше меня на 3 головы, дреды вплетенные недавно были неравномерно уложены, на левом запястье я заметила татуировку "AM/PM 1102" и толстый золотой браслет. На его шее время от времени вздувалась вена, скулы напряжены, от злости, казалось, слышен скрежет зубов. Он выглядел младше напарницы, около 25 лет, гладко выбрит, а на пальце блеснуло кольцо, когда он занес руку, чтобы обратить мое внимание и попал в диапазон солнечных лучей, сочившихся сквозь огромные толстые стекла управления.

- Вы женаты, - я подняла на него глаза и заметила, что своими словами злю его еще больше.
- Тебя это не должно касаться.

Он встал, подошел к столу и достал из него какие-то бумаги.

- Смотри сюда, - крикнул он, - смотри, - он готов был задушить меня, я чувствовала это. - Ты, сука, сядешь! И надолго! Чтобы другим, таким же вонючим ничтожествам было не повадно. Я сделаю все, чтобы это не прошло мимо суда.

Он тыкал мне в лицо бумаги, фотографии, рассмотреть которые было просто нереально. Он что-то еще долго кричал, угрожал, молотил руками по столу, приходил в ярость от моего молчания.

Я пыталась вспомнить, что же, черт возьми, произошло? Мои мозги словно заплесневели. Я помню, мы ехали, ехали очень быстро, а дальше сильный удар и...

- Я убила человека?
- Ты не просто сбила, ты протащила его по дороге несколько метров. Он жив. Пацана доставили в реанимацию. Будут заново собирать, как ебаный пазл. Задача: собери ребенка по костям, по частям. Время и средства ограничены, - это подала голос та самая телка, сидевшая позади.

- Так кто ты такая, Шапиро Лэйла Роуз? Чья ты, сладкая?
- Я же говорила, что я не шлюха! Мы ехали, было темно, я хотела успеть, меня остановили... - ком подступил к горлу, стало тяжело дышать. - Я убила человека.
- Я тебе не верю, - парень подошел ближе и присел на корточки, сминая носки ботинок. - Слышишь, блять, ни капельки не верю! Куда ты спешила? Откуда у обычной девчонки деньги на такую машину? Только не говори, что ты дочь дипломатов, врачей, еще каких-нибудь уебков, которые растят биомусор у себя на грядке, после того, как находят его в капусте! Я ни за что не поверю. Они хоть и растят себе подобных выродков из высшего общества, но такие не давят людей в кашу. Куда ты могла спешить?
- Я везла человека, ему было плохо. Нам... нам очень нужно было домой.
- Круг замкнулся, Элис! - его глаза загорелись. - Теперь понятно куда делась тачка. Магическим образом, через два часа ее не стало.

Телка, сидевшая позади меня все это время, наконец поднялась и, сдвинув кепку на брови, улыбнулась.

Я не понимала, почему они не заметили Гаса на заднем сидении, когда рыскали по салону. Помню лишь, что закрывала его, пообещав вытащить из этого дерьма. Помню, как связалась в Нэйтом. Это было чудо, не понятно как и почему, но все таки машину отогнали.
Проблем намного меньше, чем могло бы быть.

- Тебя выковыряли из гелика, - продолжал Ник. - Возможно, если ты скажешь чья это тачка, то неприятностей будет в разы меньше. Это я тебе обещаю.

Я усмехнулась.
- А почему я должна тебе верить? Это моя машина.

Копы переглянулись и громко рассмеялись.
- Ты не понимаешь насколько все серьезно. За хранение и сбыт героина, умышленное убийство, распространение порнографии грозит очень большой срок.

На меня вешали чужие грехи. Настолько грязные и страшные, что по телу невольно пробежали мурашки.

- Вот такие охреневшие глаза я вижу каждый раз, - Ник потер руки и деловито усмехнулся. - Знаешь, ты первая, кого до сих пор не попытались отмазать. Как ты думаешь, Элис, сколько за нее могут предложить?

Элис молчала, что-то тихо выписывая на листах бумаги. Я отчетливо видела в зеркало как ее рука ходила ходуном, когда она сосредоточенно прищуривалась, чтобы разглядеть написаное сквозь толстые стекла старых очков.

- Есть какие-то особые признаки? - она наконец подала голос, откашлялась и повторила вопрос.
- Какие?
- Ну, шрамы, татуировки, деформированные конечности?
- Раписана как икона Богородицы, - ответил вместо меня Ник. - Куда ни глянь, что-то найдешь! - и небрежно сбросил с моего плеча полупрозрачный рукав топа.

Я вздрогнула, а он продолжил осматривать мои плечи, руки выше локтя и ключицы.

- Много татуировок? - мне казалось, что они переговариваются между собой, а меня исследуют с целью составить подробное описание для Википедии.
- Достаточно. Больше 30-ти, наверное. Не считая тех, которых мы не видим.
- Какая выделяется больше?
- На лице. На лбу их много, на висках. Да что я буду рассказывать, сама посмотри.

И с этими словами, он круто развернул меня. Казалось бы, я услышала хруст собственного позвоночника. Телка смерила меня недовольным взглядом, будто бы я украла у нее миллион долларов или изнасиловала собаку, и снова принялась записывать.

Я вернулась в нормальное положение и опустила голову на руки.

- Послушайте, - начала я тихо, все еще глядя в пол, - может я смогу оплатить операцию? Ну, тому парню. Как его звали?
- Он еще живой, - презрительно фыркнул Ник, - говоришь о нем, как о собаке, о сломаной вещи. Мол, оплатишь ремонт и всё такое.
- Нет! - крикнула я. - Я сказала про операцию, про лечение, про восстановление! Почему вы снова все перекручиваете?

Мой внезапный пыл охладил удар кулаком по столу. Я вжалась в стул. Удивительно, но мою речь прервала Элис.
Я не решилась повернуть голову назад.

- Ты всё поняла? - невозмутимо проговорил Ник, отчетливо отчеканивая каждое слово.

Я поняла всё. Мне приказали заткнуться.

- Вы и так обязаны возместить ущерб, мисс Шапиро, - я чувствовала спиной как сильно ненавидит меня эта женщина. - Это не обсуждается.

Я много слышала о жестокости копов. Единственное, что сдерживало их от насилия было отсутствие в моей крови опиатов.
Я слышала от искушенных и избитых судьбой ребят в баре, каждый раз, когда Густав делал перерывы, что каждому доставалось по первое число всем, что было под рукой.
Особенно жестокими были патрули. Они нещадно отыгрывались на тачках, разбивая фары и остальное по мелочи.
"Ни в коем случае не садись за руль угашенным" - это золотое правило заучивали все любители лютых развлечений.
Поэтому копов в Лос Анджелесе боялись и ненавидели.

Я поняла, что внимание ко мне ослабело и потянулась за телефоном. Мне разрешено было пользоваться им по закону. Я принялась писать сообщения всем подряд, всем знакомым и друзьям, практически каждому второму.
Обошла стороной я только родителей.

- Тут пишут, что ты из Палм-Спрингс, - Ник сидел около окна, развалившись в пластмассовом кресле. - Неплохое местечко, дорогое правда. Обычным людям там провести несколько дней стоит баснословных денег, - он что-то читал в телефоне, мыча под нос непонятные слова. - Мг, ага, я понял, фэшнблогер. Отлично, - он расхохотался, - я теперь всех проституток буду называть фэшнблогерами. Или как, подожди, феминитивы чертовы! Фэшнблогерша! Вот, точно! Не шлюха, а просто модель! - и он снова рассмеялся.

Я сглотнула, но промолчала. Самый верный выход - говорить как можно меньше, слушать и поддакивать.

- Ну что, - Элис поднялась из-за стола, закончив писать. Она подошла к столу, около которого сидела я и ловким движением руки достала из материалов моего дела фотографии, сделанные на месте преступления. - Это твоя жертва, - и она разложила снимки, словно это были приятные воспоминания с отдыха прошлым летом, передо мной в ряд.

Я глянула краем глаза на стол.

Их было несколько и на каждом окровавленное тело мальчика-подростка. На вид ему лет 17 от роду, густые черные волосы, бледная кожа...

Я зажмурилась и отвернулась. Это было слишком даже для меня.

Я никогда не была наркоманкой. Все эти развлечения я называла пустяками.
Мне было жалко только его.
Частозадаваемые вопросы, которые сыпались на него, выводили меня. Вопросы и советы, в ответ на которые Гас лишь виновато улыбался, я запоминала и заносила в список табу.

Мы считали себя маленькой семьей. Он даже шутил, что только две женщины всегда восхищали его - я и мама. Поэтому внутри нашей семьи был свой закон и своя жизнь.

Мы часто возвращались домой спустя неделю отсутствия. Наш дом был там, где застала ночь. Мы клялись друг другу в верности и никогда не отставали, если один из нас пьяный, а второй нет; если один кончил, а второй только на пике; если один угашенный в говно, а второй более-менее адекватный. Нужно стоять друг за друга до конца.

И я, и он хранили верность общим принципам, уважали себя, не давая дерьму поглотить нас полностью. Мы отдавались ему понемногу, время от времени проверяя состояние и пульс на шее.

Я немного помедлила, вспомнив нашу фразу, покрутила ее в голове, всячески смакуя ее.

- Я тебя люблю больше всего, да! Слышишь, ты заняла все мое сердце. Ты важнее кокаина, ты важнее всего, понимаешь?
- Понимаю.
- Не выброси нашу любовь на помойку, Лэйла. Так, как кто-то выбросил эти прекрасные розы.
- Я не выброшу. Обещаю.

Немного помедлив, я открыла тот самый диалог.

"Я в полном дерьме" - напечатала я.  "Вытащи меня отсюда, пожалуйста. Я знаю, ты можешь. Не выбрасывай нашу любовь на помойку"

И немного поразмыслив, добавила: как кто-то выбросил те прекрасные розы...