Омерта

Эпилог

Николь швырнула трубку на рычаг и крикнула секретарю: «Надоело мне слушать о слабостях евродоллара. Попытайтесь найти мне мистера Прайора. Он, должно быть, на девятой лунке какого-нибудь поля для гольфа».

Прошло два года, и Николь давно уже возглавляла банки Априле. Когда мистер Прайор собрался на пенсию, он настоял на том, чтобы она заняла его место. Он полагал, что такой испытанный боец не согнется под грузом обязанностей, возлагаемых на главного управляющего.

А сегодня Николь лихорадочно пыталась завершить все дела. Вечером она и братья вылетали к Асторре, на Сицилию, на семейное торжество. Но прежде ей предстояло решить, что делать с Эспинеллой Вашингтон, которая хотела, чтобы именно Николь представляла ее интересы в разбирательстве кассационной жалобы. В жалобе Эспинелла просила о замене смертной казни, к которой ее приговорил суд, пожизненным заключением. Мысль об этом вызывала у Николь отвращение, и не только потому, что процесс отнял бы у нее все свободное время.

Поначалу, когда мистер Прайор предложил кандидатуру Николь на пост управляющего, Асторре засомневался, помня последние указания дона. Но мистер Прайор убедил его, что Николь унаследовала от отца самое лучшее. Знала, когда надо надавить, где отступить, то есть умела добиться наилучшего результата.

Загудел аппарат внутренней связи, и мистер Прайор обратился к ней со свойственной ему вежливостью:

— Чем я могу тебе помочь, дорогая моя?

— Эти кросс-курсы просто убивают нас, — ответила она. — Может, нам стоит переключиться на немецкую марку?

— Я думаю, это прекрасная идея.

— Знаете, в этих валютных операциях логики не больше, чем за игорным столом Лас-Вегаса.

Мистер Прайор рассмеялся.

— Наверное, ты права, но возмещение проигрыша за игорным столом не гарантировано Федеральной резервной системой.

Положив трубку, Николь минуту-другую посидела, думая о достигнутых ею результатах. Став главным управляющим, она приобрела шесть банков в наиболее развитых странах, удвоила прибыли. Но более всего ее радовало другое: ее банки активно участвовали в становлении бизнеса в странах, недавно двинувшихся по пути демократии.

Она улыбнулась, вспомнив свой первый день в этом кабинете.

Едва получив новые фирменные бланки со своей фамилией, Николь отправила письмо министру финансов Перу с требованием незамедлительной выплаты давно просроченных государственных долгов. Как она и ожидала, письмо вызвало экономический кризис и смену правительства.

Новая партия, пришедшая к власти, отозвала из Соединенных Штатов Марриано Рубио.

А в последующие месяцы Николь с чувством глубокого удовлетворения читала о том, что Рубио признал себя банкротом и отбивается в судах от перуанских инвесторов, которые вложили деньги в его многочисленные проекты, в том числе и в Парк развлечений. Рубио клялся, что построит «латиноамериканский Диснейленд», но сподобился лишь на колесо обозрения и «Тако Белл».[9]

Дело, окрещенное журналистами «Макаронной резней», получило международную огласку.

Чуть оклемавшись от раны (пуля Силка пробила правое легкое), Эспинелла Вашингтон сделала несколько громких заявлений для прессы. В ожидании суда она выставила себя современной Жанной д'Арк. Сама подала на ФБР в суд, обвинив Бюро в покушении на убийство, клевете и нарушении ее гражданских прав. Подала она в суд и на полицейское управление Нью-Йорка, требуя выплатить ей жалованье за период времени, на который ее отстранили от работы.

Несмотря на все протесты Эспинеллы, присяжным потребовалось лишь три часа, чтобы признать ее виновной по всем пунктам обвинения. Когда судья огласил вердикт, она уволила своих адвокатов и обратилась за помощью в Движение за отмену смертной казни. Более того, продемонстрировав завидное умение манипулировать общественным мнением, потребовала, чтобы ее интересы представляла Николь Априле. Сидя в камере смертников, Эспинелла заявила прессе:

«Ее кузен втянул меня в эту историю, теперь пусть она вытягивает меня из нее».

Поначалу Николь отказывалась встречаться с Эспинеллой, ссылаясь на конфликт интересов.

Тогда Эспинелла обвинила ее в расизме, и Николь, чтобы не портить отношений с лидерами национальных меньшинств, согласилась на встречу.

В тюрьме Николь пришлось прождать двадцать минут, пока Эспинелла беседовала с представителями зарубежных стран, которые высоко оценили ее борьбу с варварским уголовным законодательством США. Наконец Николь удалось подойти к стеклянной перегородке, за которой сидела Эспинелла. Ее выбитый глаз закрывала желтая заплатка с надписью «СВОБОДА».

Николь перечислила все причины, препятствующие ей взяться за защиту, указав напоследок, что она представляла Асторре, когда тот давал показания против Эспинеллы.

Та слушала внимательно, позвякивая новыми наручниками.

— Я вас поняла, но вы многого не знаете, — ответила она. — Асторре говорил правду: я виновна во всех тех преступлениях, в которых меня обвиняли, и проведу остаток жизни, искупая их.

Но, пожалуйста, помогите мне прожить достаточно долго, чтобы замолить все мои грехи.

Николь решила, что это еще один способ, которым решила воспользоваться Эспинелла, чтобы вызвать сочувствие к ней, но что-то в голосе осужденной тронуло Николь. Она по-прежнему верила, что человек не имеет права приговаривать к смерти себе подобных. Она по-прежнему верила в исправление преступников. Она чувствовала, что Эспинелла имела право на защиту, как и любой другой обитатель камеры смертников. Она лишь хотела, чтобы ее защищал кто-то еще.

Но Николь знала, что должна повидать еще одного человека, прежде чем принимать окончательное решение.

После похорон, на которых Силка превратили В мученика за торжество закона, Джорджетт потребовала встречи с директором. Сотрудник ФБР встретил ее в аэропорту и на служебном автомобиле доставил в штаб-квартиру Бюро.

Когда она вошла в кабинет директора, тот обнял ее и заверил, что Бюро сделает все возможное, чтобы помочь ей и ее дочери пережить потерю.

— Спасибо, — поблагодарила его Джорджетт. — Но я пришла не за этим. Я хочу знать, почему убили моего мужа.

Директор ответил не сразу. Он знал, что до нее доходят всякие слухи. И слухи эти могли представлять угрозу имиджу Бюро. То есть он понимал, что должен их развеять.

— К сожалению, я должен признать, что нам пришлось провести внутреннее расследование.

Ваш муж был идеальным агентом, на которого равнялось все ФБР. Он любил свою работу, он четко следовал букве закона. Мне не известны его действия, которые могли бы скомпрометировать Бюро или семью.

— Тогда почему он пошел на склад один? — спросила Джорджетт. — Какие отношения связывали его с Портеллой?

Директор лишь повторил строчки официального пресс-релиза:

— Ваш муж был прекрасным специалистом. Он заслужил право работать самостоятельно и вести расследование, как считал нужным. Мы не верим, что он брал взятки у Портеллы или закрывал глаза на его правонарушения. Результаты его работы говорят сами за себя. Именно он сокрушил мафию.

Покидая штаб-квартиру ФБР, Джорджетт поняла, что не верит директору. Но она знала: чтобы жить в мире со своей совестью, у нее нет другого выхода, кроме как поверить голосу сердца: ее муж был хорошим человеком, пусть и не ангелом.

После гибели мужа Джорджетт Силк продолжала работать в нью-йоркской штаб-квартире Движения за отмену смертной казни, но после того фатального разговора Николь ни разу ее не видела. Банки не давали поднять головы, и Николь заявляла, что у нее просто нет времени на общественную работу. На самом деле она не могла решиться на новую встречу с Джорджетт.

Однако, едва Николь переступила порог, Джорджетт шагнула к ней, тепло обняла.

— Мне недоставало тебя, — сказала она.

— Извини, что не давала о себе знать, — ответила Николь. — Я пыталась написать письмо с соболезнованиями, но не смогла найти нужных слов.

Джорджетт кивнула.

— Я понимаю.

— Нет, — у Николь вдруг пересохло в горле, — ты не понимаешь. Часть вины за случившееся с твоим мужем лежит и на мне. Если бы я не поговорила с тобой в тот день…

— Это все равно бы случилось, — прервала ее Джорджетт. — Если бы не из-за твоего кузена, то из-за кого-то еще. Такая у него была работа. Курт это знал, да и я тоже. — Джорджетт замялась, прежде чем добавить:

— Главное в том, что и сейчас мы помним его доброту. Поэтому давай не будем говорить о прошлом. Нам всем есть о чем сожалеть.

Николь глубоко вдохнула.

— Есть одна проблема. Эспинелла Вашингтон хочет, чтобы я представляла ее интересы.

И хотя Джорджетт попыталась это скрыть, Николь заметила, что ее передернуло при упоминании Эспинеллы. Джорджетт не отличалась набожностью, но в тот момент она поняла, что бог испытывает ее.

— Хорошо, — ответила она, прикусив губу.

— Хорошо? — изумилась Николь. Она-то надеялась, что Джорджетт станет возражать, запретит ей браться за это дело, и тогда Николь смогла бы отказать Эспинелле из верности подруге. Николь буквально услышала голос отца: «Проявить верность другу — честный поступок».

— Да, — Джорджетт закрыла глаза. — Ты должна защищать ее.

Николь не верила своим ушам.

— Я ничего ей не должна. Любой меня поймет.

— Это будет лицемерием. Или жизнь человека священна, или нет. Мы не можем менять наши убеждения только потому, что это причиняет нам боль.

Какое-то время Джорджетт молчала, затем на прощание протянула Николь руку. На этот раз обошлось без объятий.

Николь весь день думала об этом разговоре, а потом позвонила Эспинелле и с неохотой согласилась защищать ее. Часом позже она уже ехала в аэропорт, чтобы улететь на Сицилию.

Через неделю Джорджетт прислала письмо координатору Движения за отмену смертной казни, в котором сообщила, что она и ее дочь переезжают в другой город, чтобы начать новую жизнь, и пожелала своим коллегам всего наилучшего. Будущего адреса она не указала.

Асторре сдержал слово, данное дону Априле, сохранил банки и обеспечил благополучие семьи.

Поэтому теперь он посчитал себя свободным от всех обязательств.

Через неделю после того, как закончилось расследование убийств на складе и ему не предъявили никаких обвинений, он встретился с доном Кракси и Октавием Бьянко в кабинете, расположенном на последнем этаже склада, и сообщил им о своем желании вернуться на Сицилию. Объяснил, что его уже давно неудержимо тянет туда, что Сицилия снится ему чуть ли не каждую ночь.

А самые счастливые воспоминания детства связаны с Виллой Грация, куда он приезжал с доном Априле. И теперь его мечта — вернуться туда.

— Тебе нет нужды возвращаться на Виллу Грация, — ответил на это Бьянко. — Ты же крупный землевладелец. На Сицилии тебе принадлежит целая деревня. Кастельламмаре-дель-Гольфо.

На лице Асторре отразилось удивление.

— Как это?

Бенито Кракси вновь вернулся к тому дню, когда великий мафиозо дон Дзено призвал к своему смертному одру троих самых близких друзей.

— Он знал, что у тебя его сердце и душа. А теперь ты остался его единственным наследником.

Деревня передана тебе твоим отцом. Она — твоя.

И хотя дон Априле увез тебя в Америку, дон Дзено наказал нам заботиться о деревне до тех пор, пока ты не предъявишь на нее свои права.

Мы и заботились, как пожелал твой отец. Если крестьяне страдали от неурожая, предлагали им деньги на покупку семян и саженцев, в общем, не оставляли их на произвол судьбы.

— Почему вы никогда не говорили мне об этом? — спросил Асторре.

— Мы поклялись дону Априле держать это в тайне. Твой отец заботился о твоей безопасности, а дон Априле хотел, чтобы ты стал членом его семьи. Он давно уже понял, что только ты сможешь защитить его детей. По правде говоря, у тебя было два отца. Тебе очень повезло.

Асторре ступил на землю Сицилии в прекрасный солнечный день. Двое телохранителей Майкла Граззеллы встретили его в аэропорту и почтительно проводили к темно-синему «Мерседесу».

Когда они ехали по Палермо, Асторре восхищался красотой города: мраморные колонны и резьба по камню превращали иные здания в греческие храмы, а другие, со статуями святых и ангелов, — в испанские кафедральные соборы. До Кастельламмаре-дель-Гольфо они добирались два часа по узкой, в одну полосу, извилистой дороге.

И Асторре вновь убедился в том, что самой большой достопримечательностью Сицилии является красота ее природы, фантастические виды Средиземного моря.

Деревня расположилась в глубокой долине, зажатой горами. Двухэтажные домики притулились на склонах. Асторре заметил несколько человек, прильнувших к зазору между белыми ставнями, защищающими комнаты от испепеляющих солнечных лучей.

Его встретил мэр деревни, низенький толстячок в крестьянской одежде, Лео Димарко. Глубоко поклонился.

— Il Padrone,[10] — сказал он. — Добро пожаловать.

Асторре смущенно улыбнулся, спросил на сицилийском диалекте: «Вас не затруднит показать мне деревню?»

Они прошли мимо стариков, играющих в карты на деревянных скамьях. На дальней стороне площади возвышалась католическая церковь.

Именно в эту церковь Святого Себастьяна мэр первым делом и повел Асторре, который не произносил молитвы со дня убийства дона Априле.

Асторре опустился на колени, склонил голову, и отец Ди Векки, деревенский священник, благословил его.

Потом мэр Димарко показал Асторре маленький домик, в котором ему предстояло жить первое время. По пути Асторре заметил нескольких carabinieri, итальянских полицейских, привалившихся к стенам домов, с винтовками в руках.

— Ночью безопаснее оставаться в деревне, — объяснил мэр. — Но днем можно без опаски гулять по полям.

И следующие несколько дней Асторре посвятил долгим прогулкам по окрестностям, напоенным ароматом цветущих апельсиновых и лимонных деревьев. Он знакомился с местными жителями и осматривал старинные каменные здания, архитектурой напоминающие римские виллы.

Одному из них предстояло стать его домом.

На третий день он уже точно знал, что здесь он обретет счастье. Обычно сдержанные крестьяне приветствовали его на улицах, старики и дети заговаривали с ним, когда он сидел в кафе на площади.

До полного счастья оставалось завершить еще два дела.

Наутро Асторре попросил мэра показать дорогу на местное кладбище.

— Зачем это вам? — спросил Димарко.

— Хочу засвидетельствовать свое почтение отцу и матери, — ответил Асторре.

Димарко кивнул, снял со стены большой железный ключ.

— Вы хорошо знали моего отца? — спросил Асторре.

Димарко быстро перекрестился.

— Кто не знал дона Дзено? Только ему мы обязаны своими жизнями. Он спасал наших детей, покупая в Палермо дорогие лекарства. Он защищал деревню от грабителей и бандитов.

— Но каким он был человеком?

Димарко пожал плечами.

— Мало кто знал его так хорошо, и совсем немногие захотят рассказать вам о нем. Он стал легендой. Кому есть дело до того, каким он был в реальной жизни?

Мне, подумал Асторре.

Они вышли из деревни, поднялись по крутому склону. Димарко несколько раз останавливался: у него перехватывало дыхание. Наконец Асторре увидел кладбище. Но вместо надгробных камней на нем рядами стояли маленькие каменные домики. Мавзолеи, окруженные высокой оградой из металлических прутьев. Внутрь вели ворота. Надпись над ними из кованых букв гласила: «НЕВИННЫ ВСЕ, КТО ЛЕЖИТ ЗА ЭТИМИ ВОРОТАМИ».

Мэр повернул ключ в замке, снял его, распахнул ворота, подвел Асторре к мавзолею его отца, сложенному из серого мрамора. Поверху тянулась эпитафия: «ВИНЧЕНЦО ДЗЕНО — ДОБРЫЙ И ЩЕДРЫЙ ЧЕЛОВЕК». Асторре вошел в мавзолей, замер перед алтарем, на котором стояла фотография его отца. Впервые он видел его и поразился, сколь знакомым было это лицо.

Димарко провел Асторре к другому домику, стоящему в двух рядах от первого. Из белого мрамора, с силуэтом Девы Марии, выбитым над аркой. Асторре вошел в него, долго смотрел на фотографию молодой женщины, не старше двадцати двух лет, — взгляд ее больших зеленых глаз и ослепительная улыбка согревали его.

Выйдя из мавзолея матери, он признался Димарко: «В детстве мне часто снилась эта женщина, но я думал, что она — ангел».

Димарко кивнул.

— Она была красавицей. Я не раз видел ее в церкви. И вы правы. Она пела, как ангел.

В эту поездку Асторре отправился верхом.

И останавливался лишь затем, чтобы съесть свежего сыра из козьего молока да кусок хлеба, которые дала ему с собой одна из деревенских женщин.

Наконец он добрался до Корлеоне. Он больше не мог откладывать встречу с Майклом Граззеллой. Хотя бы из вежливости.

За дни, проведенные в Сицилии, он загорел, что не преминул отметить Граззелла, после того как обнял Асторре.

— Наше солнце идет тебе на пользу.

— Спасибо тебе за все, — поблагодарил его Асторре. — Особенно за поддержку.

Граззелла повел его к своей вилле.

— И что привело тебя в Корлеоне?

— Думаю, ты знаешь, почему я здесь, — ответил Асторре.

Граззелла улыбнулся.

— Действительно, что могло привести сюда такого сильного молодого человека, как ты? Я сам отведу тебя к ней. От твоей Рози все без ума. Она радует всех, кому доведется с ней встретиться.

Зная сексуальные аппетиты Рози, Асторре подумал, а нет ли в словах Граззеллы скрытого подтекста? Но тут же отогнал от себя эту мысль. Граззелла, достойный человек, просто не мог позволить себе такое, а будучи сицилийцем, он никогда не допустил бы столь вопиющего нарушения приличий на вверенной ему территории.

Ее вилла находилась лишь в нескольких минутах ходьбы. Когда они подошли к дому, Граззелла крикнул: «Рози, дорогая, к тебе гость».

Она появилась на пороге в простеньком голубом платье, со светлыми волосами, забранными в хвост на затылке. Без косметики она выглядела юной и невинной.

В изумлении замерла, увидев Асторре. А потом с криком: «Асторре!» — подбежала к нему, поцеловала, затараторила: «Я уже научилась бегло говорить на сицилийском диалекте. И я узнала потрясающие рецепты. Тебе нравятся клецки со шпинатом?»

Асторре увез ее в Кастельламмаре-дель-Гольфо и неделю показывал ей свою деревню и окрестности. Каждый день они плавали в море, часами болтали, занимались любовью.

Асторре пристально наблюдал за Рози, стараясь понять, не скучна ли ей такая простая жизнь.

Но ей, похоже, все очень даже нравилось. Он задался вопросом: а может ли он полностью доверять ей, после того что им пришлось пережить?

Но вопрос этот сменился другим: разумно ли так сильно любить женщину, чтобы полностью ей доверять? И у него, и у Рози были свои секреты.

Многое ему не хотелось вспоминать, не говоря уж о том, чтобы делиться с Рози. Но Рози знала его и тем не менее любила. И он не сомневался, что она будет хранить его секреты, как он хранил ее.

Но душа его все-таки не знала покоя. Рози питала слабость к деньгам и дорогим подаркам.

И Асторре гадал, хватит ли ей того, что может предложить только один мужчина. Узнать это он мог только одним способом.

В последний день, проведенный в Корлеоне, Асторре и Рози отправились в долгую прогулку верхом. На обратном пути остановились в винограднике, где прямо с лозы срывали спелые ягоды и кормили друг друга.

— Не могу поверить, что я так долго здесь живу. — Рози улеглась на траву.

Взгляд зеленых глаз Асторре остановился на ее лице.

— А как насчет того, чтобы задержаться здесь чуть подольше?

На лице Рози отразилось удивление.

— Ты это о чем?

Асторре встал на одно колено, протянул руку.

— Лет на пятьдесят или шестьдесят, — он обаятельно улыбнулся. На его ладони лежало простенькое бронзовое колечко. — Ты пойдешь за меня замуж?

Асторре искал в глазах Рози тень сомнения, недовольства тем, что колечко больно уж дешевое, но увидел только вспыхнувшую радость. Она обхватила его шею руками, осыпала поцелуями.

Смеясь, они повалились на траву и покатились по пологому склону.

Через месяц Асторре и Рози поженились в одной из цитрусовых рощ. Обвенчал их отец Ди Векко. На церемонии присутствовали жители обеих деревень. Воздух благоухал ароматом апельсиновых и лимонных деревьев. Асторре был в белом крестьянском костюме, Рози — в платье из розового шелка.

На костре зажарили целую свинью, с полей принесли спелые помидоры. Гостей угощали только что испеченным хлебом и свежим сыром из козьего молока. Домашнее вино лилось рекой.

А после того как отец Ди Векко объявил их мужем и женой, Асторре спел новобрачной свои любимые любовные баллады. Пиршество продолжалось до рассвета.

На следующее утро, проснувшись, Рози увидела, что Асторре седлает лошадей.

— Поедешь со мной? — спросил он.

На этот раз они отправились на Виллу Грация.

— Тайное прибежище моего дяди, — пояснил Асторре. — Здесь я провел самые счастливые дни моего детства.

Мимо дома он направился в сад. Рози не отставала ни на шаг. Наконец они подошли к оливковому дереву, которое выросло из посаженной им косточки. Дерево было таким же высоким, как и он, с достаточно толстым стволом. Асторре вытащил из кармана нож и срезал одну из ветвей.

— Посадим у нас в саду. Чтобы у нашего ребенка тоже остались счастливые воспоминания детства.

Годом позже Асторре и Рози праздновали рождение своего первенца, Раймонде Дзено. А на крестины в церкви Святого Себастьяна они пригласили из Америки семью Асторре.

Когда отец Ди Векко закончил церемонию, Валерий, старший из детей Априле, поднял стакан вина и провозгласил тост:

— Живите в радости, и да сбудутся все ваши желаний. Пусть ваш сын вырастет с сицилийской страстностью и американской романтичностью в Душе.

— А если ему захочется сниматься, он будет знать, к кому обратиться, — добавил Маркантонио.

Банки Априле приносили теперь огромную прибыль, и Маркантонио создал независимую компанию по производству телефильмов. Вот и теперь он и Валерий работали над проектом, в основе которого лежало фэбээровское досье их отца. Николь полагала, что это отвратительная идея, но все сошлись на том, что дон одобрил бы предложение заработать хорошие деньги, экранизировав легенду о совершенных им преступлениях.

— Якобы совершенных, — добавляла Николь.

Впрочем, Асторре полагал, что особой разницы уже нет. Прежняя мафия умерла. Великие доны достигли своих целей и влились в общество, как всегда случалось с наиболее удачливыми преступниками. А за бортом осталась всякая мелочевка.

Действительно, ну кому нужна противозаконная деятельность, если гораздо проще зарабатывать те же самые миллионы, учреждая компании и продавая акции всем желающим? Благо их хватало.

— Слушай, Асторре, а не стать ли тебе нашим консультантом? — спросил Маркантонио. — Мы хотим добиться максимальной достоверности.

— Почему нет, — улыбнулся Асторре. — Я скажу своему агенту, чтобы он связался с тобой.

Поздним вечером, уже в постели, Рози повернулась к мужу.

— Ты думаешь, что желания вернуться у тебя не возникнет?

— Куда? — спросил Асторре. — В Нью-Йорк?

В Америку?

— Ты знаешь, — ответила Рози. — К прежней жизни.

— Моя жизнь — здесь, рядом с тобой.

— Это хорошо, — кивнула Рози. — А как насчет малыша? Разве мы не должны дать ему шанс получить все, что может предложить Америка?

Асторре представил себе Раймонде, бегающего по холмам, выхватывающего оливки прямо из бочек, слушающего истории о великих донах и величии Сицилии. Он с нетерпением ждал того времени, когда будет рассказывать сыну такие истории. И все-таки он понимал, что одними мифами сыт не будешь.

Придет день, когда его сын отправится в Америку, страну насилия, милосердия и безграничных возможностей.

Примечания

1

Якокка, Ли (Лидо Энтони, р. в 1924 г.) — один из лучших топ-менеджеров автостроительной промышленности. С 1970 по 1978 г, президент компании «Форд», руководил разработкой концепции и созданием модели автомобиля «Мустанг». В 1979 г. возглавил компанию «Крайслер», находившуюся на грани банкротства, и к 1984 г, вывел ее в лидеры автостроительной промышленности. Автор бестселлера «Якокка: автобиография» (1984 г.). Послужил прототипом главного героя знаменитой дилогии Гарольда Роббинса «Бетси» и «Мустанг».

2

ГУ — главный управляющий.

3

В 1980-е годы закон РИКО неоднократно применялся при слушании дел, не связанных с действиями мафиозных группировок, поэтому стал вызывать пристальное внимание защитников гражданских прав. Встал вопрос о нарушении законом некоторых конституционных положений.

4

«Форчун-500» — список крупнейших американских компаний, ежегодно публикуемый журналом «Форчун», одним из ведущих экономико-политических периодических изданий Соединенных Штатов.

5

«Le Cirque» — «Цирк», один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка.

6

«Мэйфлауэр» — английское судно, на котором пересекли Атлантический океан 102 пилигрима из Старого Света — первые колонисты Новой Англии Они отплыли из Плимута 21 сентября и достигли берегов Америки 21 ноября 1621 г. Корабль направлялся в Вирджинию, но наскочил на скалы значительно севернее места назначения — у полуострова Кейп-Код, где и была основана Плимутская колония. «Мои предки прибыли на „Мэйфлауэре“», — говорят те немногие американцы, которые могут похвастаться древностью рода.

7

„Les Miserables“ — „Отверженные“, знаменитый мюзикл по мотивам одноименного романа Виктора Гюго. Музыка Клода-Мишеля Шенберга. Впервые поставлен в Париже в 1980 г., в Лондоне — в 1985 г., на Бродвее — 12 марта 1987 г. Получил 8 премий „Тони“ (лучший мюзикл года, лучший сценарий, лучшая режиссура и т. д.). Спектакль-долгожитель, опередивший мюзикл „Иисус Христос — суперзвезда“ и вышедший на третье место после „Кошек“ и „Звездного экспресса“.

8

„Четыре времени года“ — один из лучших и самых дорогих ресторанов Нью-Йорка, открыт в 1961 г, в нижнем этаже небоскреба „Сиграм“. Вход только по предварительным заказам.

9

„Тако Белл“ — сеть закусочных быстрого обслуживания, специализирующихся на блюдах мексиканской кухни (тако — мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом).

10

Господин наш (итал.).