Глава N8 таблетки не помогут
Несколько дней прошли будто в тумане. Мелькали стены, шуршание халатов, какие-то чужие разговоры. Я почти ничего не чувствовала. Как будто меня тоже чем-то обезболили. Но не тело — голову, сердце.
Потом нас с Димой наконец выписали. Он теперь ковылял на костылях, сжимая зубы от боли, но упрямо отмахивался от помощи. Типичный он.
К нему пришла его мама.
Я видела её впервые — маленькая, аккуратная женщина с добрыми глазами и лёгким голосом. Вошла в палату, как будто влетела солнечная тень. И сразу к нему:
— Ну что, мой боец, как ты тут?
Потрепала его по голове, поправила одеяло, поцеловала в висок.
Я стояла в стороне, сжалась. В горле будто застрял комок.
— Нина? — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Ты, наверное, та самая.
Та самая. Мне почему-то захотелось исчезнуть.
— Спасибо, что была рядом с ним, — сказала она. — Я очень благодарна.
Я кивнула. Не смогла вымолвить ни слова. Потому что благодарить было не за что. Я не была героем. Я была причиной.
Это же я виновата.
Если бы не я, он бы сейчас ходил. Не мучился бы с этой ногой, не терпел бы боль, не смотрел бы на костыли, как на приговор.
Я сидела напротив его мамы, пила чай, слушала, как она рассказывала о детстве Димы — и чувствовала, как во мне растёт эта чёрная яма вины.
И каждый раз, когда она называла меня "молодцом" или просто улыбалась — становилось хуже.
Я хотела закричать: "Вы не понимаете. Это я сделала больно вашему сыну."
А потом думала:
«Вот бы мне такую маму...»
Моя — не пришла ни разу.
Ни звонка, ни визита, ни даже тревоги.
Лишь короткое сообщение на второй день:
«Ты жива?>>
Без эмоций.
Я читала это сообщение десятки раз, как будто пыталась найти в нём что-то скрытое. Заботу. Страх. Любовь.
Но там ничего не было.
"А если бы я умерла, ты бы хотя бы заплакала?" — подумалось.
Эта мысль была, как лёд.
И этот лёд внутри не растапливался. Никак.
К Диме приходил Костя. Его визиты были похожи на маленькие ураганы — шумные, яркие, с кучей шуточек и странных подарков.
— Ну чё, ты уже заказывал себе инвалидную коляску с неоновыми колёсами? — ржал он, подсовывая коробку с чупа-чупсами.
— Сам бы и сел на неё, — буркнул Дима, но уголки его губ всё же дрогнули.
С Костей Дима менялся. Смех, гримасы, какие-то дебильные игры на телефоне. Он снова становился подростком — не раненым, не угрюмым, а живым.
И мне было приятно это видеть. Хоть немного, но я будто возвращала ему себя прежнего.
Ко мне приходила Нана.
Она не скакала, не кричала, не устраивала шоу. Она просто была рядом.
Принесла мне новые носки с зайками, фрукты, гель для душа с запахом клубники. Села рядом и молчала. А потом просто взяла мою руку и сжала.
И мне стало легче.
— Ты в порядке? — спросила она как-то.
Я кивнула. Она прищурилась:
— Не ври. Я вижу, как ты себя жрёшь изнутри.
Я не ответила. А она не настаивала.
Когда она и Костя встречались в коридоре, что-то между ними начинало искрить. Но не резко, не вспышкой.
Сначала он просто провожал её до остановки. Потом — до дома. Они болтали, обсуждали фильмы, ругались из-за вкусов в музыке.
Я наблюдала за ними — и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.
Им было хорошо. И мне от этого тоже становилось хорошо.
Мы все как будто менялись. Проходили через боль, вину, пустоту. Но где-то там, в этих прогулках, разговорах, чае в больничной палате — возникало что-то тёплое. Связующее.
Мы стали роднее. Без надрыва, без обещаний. Просто — ближе.
И всё плохое будто растворилось. Ушло туда, где ему и место — в прошлое.