* * *
Коридор был длинный, темный, без окон - только тусклые лампы в железных намордниках под потолком... Каждый раз, сворачивая за угол, Ольга надеялась, что уж теперь-то точно увидит выход, но выхода все не было - только серые стены, ряд мигающих жиденьким желтым светом лампочек да стальные двери с глазками и засовами по обе стороны - камеры.
Ольга вдруг подумала, что, может, это и не камеры никакие, а за одной из этих дверей - выход, солнце, люди... А она, глупая, проходит мимо?
Она потянула за ручку ближней двери. Та с лязгом отворилась. Нет, это был не выход. За дверью Ольга увидела судебный зал заседаний. Судья - та же, что читала ей приговор, в пуховом платке поверх мантии, выговаривает что-то плачущей девушке с косичками. Услышав скрип открывшейся двери, судья подняла глаза, заметила Ольгу.
- Вы - следующая! Пройдите!
Ольга шарахнулась, захлопнула дверь, побежала дальше по коридору и... уперлась в очередную дверь.
Эта дверь вела в большой, плохо освещенный класс. Доска на стене, парты, а вместо учительского стола - мольберт. Рядом с мольбертом - девочка. Да это же она, Ольга. Только маленькая, рисует грачей на березе. А рядом - ее учитель, Григорий Матвеевич. Ольга, улыбаясь, заспешила к нему.
- Григорий Матвеевич, как же хорошо, что я вас нашла!
Учитель обернулся, и Ольга вскрикнула в ужасе: никакой это был не Григорий Матвеевич! Пальто - его, шляпа - серая, с помятыми полями - тоже, но между воротом пальто и полями шляпы зиял провал, там ничего не было, кроме сгустка темноты. Ольга выскочила - прочь от этого наваждения, прочь от человека без лица! Бегом по коридору, дальше, дальше, а вот и выход! Вниз по ступенькам, за угол - и вот она дома, слава богу! В своей квартирке, в гостиной. Только как-то странно выглядит ее квартира. Пыльная, с засохшими цветами в вазах, и патефон на серванте. Сроду у них никакого патефона не было, зачем Стас его купил?
Крутится, заедая и шепелявя, пластинка, кто-то дребезжащим голосом поет о любви и осенних астрах. Ольга зовет: «Стас!»
Открывается дверь спальни, а на пороге - не Стас, Митяй.
- Потанцуем, Оля?
Ольга пятится, машет руками:
- Где Стас? Что ты с ним сделал?
Почему-то она знает: что-то Митяй со Стасом сделал плохое.
- Брось, ничего я с ним не сделал, - Митяй растягивает бледные губы в нехорошей ухмылочке. - Просто он сейчас занят.
Митяй открывает дверь спальни, и Ольга видит, как Стас танцует с тюремной надзирательницей. Губы у нее ярко намазаны красным - то ли помада, то ли кровь.
Ольга захлопывает дверь, снова бежит по коридору. Из-за стальной двери - детский плач: «Мама! Мама!» Это Машка! Что они с ней делают?
- Машка! Я иду!
Ольга дергает дверь, но та заперта. Машкин голос срывается на визг, Ольга бьется в дверь, лампы мигают под потолком. Ольга кричит, кричит...
Она с криком села на койке. Ее трясло, на губах - солоно от слез.
- Че разоралась, спать не даешь! - донеслось из дальнего угла. Тут же зашикали из угла напротив:
- Рот, бля, закрой, сука, а то я тя щаз сама закрою!
- Кто там гавкает? Я тя так закрою...
Ольга посидела, тяжело дыша. Потом снова легла, натянула на плечи одеяло. Ото рта шел легонький пар. В камере - дай бог около нуля.
В дальнем углу завозились, зло матернулась Люда-Самоход, здоровенная бабища, получившая три года за торговлю паленой водкой.
- Эй, психованная!
Это Изольда, соседка с нижней койки. Изольду в зоне уважают. Она здесь уже по третьему разу. Рассказывают, что на второй ходке Изольда кому-то распорола заточкой горло.
Ольга накрылась с головой одеялом, подышала на руки. Без толку. Все равно холод до костей пробирает.
- Эй! Че молчишь-то?
Изольда не унималась. Ольга решила молчать. Но Изольда снизу крепко пнула сетку кровати.
- Ну! Психиатрическая! Че молчишь? Спишь, что ль? Скажи сон-то!
Изольда была любопытна и обожала слушать про сны, чудеса и прочее такое же мистическое. Как-то Ольга пересказала ей «Светлану» Жуковского. С тех пор Изольда взяла над Ольгой шефство. Каждый вечер она требовала историю. За это не давала ее в обиду и иногда подкармливала. Вываливала на шконку сухари, сало, конфеты, басила почти нежно: «Жри давай, а то вон синяя вся, ажно черная, кони двинешь - кто мне рассказывать станет?»
- Ну, скажи, скажи. Скажи сон-то!.. Давай. Говори. Чего снилось?
Ольга со вздохом перевернулась на спину, вытянулась на тощем матраце, заложила руки за голову.
- Коридор... Длинный, страшный, стены серые, а потолка и пола как будто нет, все в таком сизом тумане... По обеим сторонам - двери, много. Я одну дверь открываю и попадаю в комнату... Такая глухая-глухая, ни окон, ни дверей. Или были окна, что ли?..
- Одноходка, значит, - подала голос Изольда.
- Что? - не поняла Ольга.
- Да комната эта твоя. Одна комната - одна ходка, значит, - объяснила Изольда. - Ну? И чего дальше-то?
- Дальше появляется в этой комнате судья, и будто бы меня снова собираются судить... А я же знаю, что суд уже был, что это неправильно, понимаешь? Я заорала и убежала...
- Кричать во сне нехорошо, - глубокомысленно изрекла Изольда. Она знала значение всех снов, что во сне хорошо, что плохо, что к дождю, а что - к свиданию...
- А в другой комнате - учитель мой, Григорий Матвеевич, - продолжала Ольга. Почему-то ей вдруг показалось важным рассказать весь этот тягомотный вязкий сон. Будто бы если она его расскажет, сон потеряет силу, сдуется и исчезнет. - Учитель старенький такой, весь сгорбленный... А в углу - девочка маленькая рисует, как будто я и не я. Он поворачивается, а лица у него... нет.
- Врешь! Как нет?! - испуганно выдохнула Изольда. - Совсем нет?
- Совсем нет.
Изольда села на койке, облокотилась спиной о стойку, сцепила руки на колене и прикрыла глаза. Пару минут она молчала.
- Меня-то художествами не образовывали, - сказала наконец Изольда. - А был у меня один светляк, хотя бывало, что и майдан гонял[1]. Жорой его звали, так он песни играл, а я пела...
Ольга уже выучила, что светляк - это вор, который днем работает. Изольда периодически про свой роман с этим самым светляком рассказывала. Повспоминав, она обычно принималась петь. «Наверное, и теперь петь станет», - подумала Ольга. В сущности, ей было все равно, будет Изольда петь или, напротив, пустится в пляс. Так, просто отметила про себя, как раньше, глядя в окно на затянутое тучами небо, отмечала: дождь будет, надо взять зонтик и положить Машке дождевик.
Машка сейчас спит, подсунув к животу плюшевого слона. Одеяло скомкано в ногах, пижама до ушей задралась... Надо Стасу написать, чтобы он окно на кухне закрывал по ночам. А то Машка опять простынет.
На нижней шконке Изольда жалобно затянула:
- Вы ответьте, братцы-граждане, кем пришит начальник. Течет речка, моет золотишко, молодой жульман заработал вышку...
Из дальнего угла опять заматерились, грохнули то ли табуретом, то ли ботинком в стену, Изольда ругнулась в ответ. На соседних койках тоже недовольно загомонили:
- Закрутила! Еще тут арию булдырить!
- Цыц, ведьма!.. Ломи копыта отсюдова!
Ольга повернулась на бок, накрыла голову подушкой, чтобы ничего не слышать, никого не видеть... Господи, да почему же Стас-то не едет? И писем не пишет. За два месяца - всего одно письмо, да и то коротенькое, пять строк. Мол, все нормально, дети в порядке, целую, пока. После этого письма - ни слова, ни звука, она измаялась вся. Что у них случилось? Может, все плохо совсем?
- Гад он. Вот и не едет! А ты - дура!
Зойка, Ольгина соседка справа, сдернула у нее с головы подушку, зашвырнула в угол:
- Хоре трещать, спать не даешь!
Значит, Ольга снова думала вслух. В последнее время с ней такое случалось.
Изольда снизу снова пнула в сетку.
- Хватит квакать там! Дрыхайте давайте, и так до побудки всего ничего осталось.
После того как Изольда вспоминала своего светляка, настроение у нее обычно портилось.
- Сама не квакай! - Зойка за словом в карман не лезла, на Изольду ей начхать было. - Дуры вы обои со своими козлами!
- Он не гад, - тихо сказала Ольга. И почему ей важно было, чтобы эти чужие тетки ее Стаса не считали гадом? Смешно. А все равно важно было почему-то. - Там, наверное, случилось что-то, вот он и не едет. И не пишет потому, что меня расстраивать не хочет. Он такой у меня... Дурачок...
Может, Машка все-таки заболела? Она по зиме все время простужается, у нее миндалины. Врач говорил, если дальше так пойдет, придется удалять... Сказал, хорошо бы на море летом... Они уже все распланировали, а тут все эти несчастья на них свалились. Ну ничего, до лета, может быть, еще и амнистия будет...
Зойка, будто подслушав Ольгины мысли, сказала:
- Ниче, мамкам амнистия скоро выйдет. Нагуляемся тогда!
- Госспади, да какая из тебя мамка, срань ты подзаборная, - протянула Изольда. - Чалиться тебе от звонка до звонка. Амнистия! От обхохочесся!
- Че несешь, чувырла?! - Зойка приподнялась на локте.
- Я чувырла?!
- Ты чувырла!
Изольда спустила ноги с койки. Еще чуть-чуть - и они бы всерьез сцепились. Но тут грохнула о стену дверь камеры, и надзирательница гаркнула:
- По-одъем! Становись!
Ольга обреченно стянула одеяло, спрыгнула на ледяной пол... Если бы у нее не было впереди Греции, моря, песка, она бы умерла здесь, наверное...
Странно все-таки устроен человек. Ольга постепенно привыкла и к холоду, и к вони, и к духоте. Она хлебала жуткие казенные щи, спала на тощем матраце, через который спиной чувствовала все ухабы и рытвины ржавой панцирной сетки - и ничего. По-настоящему, всерьез, она мучилась от того, что ей не хватало красок, не хватало яркого, цветного, которого так много было в ее прежней, до тюрьмы, жизни. Дома у нее были ярко-голубые шторы, пестрые, разноцветные чашки, красные маки на покрывале, зеленый фикус в кадке, солнечно-желтый сыр на бутербродах, синие ленты у Машки в волосах... А тут все серое. Если существует ад, думала иногда Ольга, то он совсем не похож на девять кругов, описанных Данте. И на огненную геенну не похож... Ад, если он существует, похож вот на эту их жизнь в зоне. Серое небо, серые стены, серые ватники, серые лица, щи в миске, пол под ногами, простыня на шконке - все серое, беспросветное... И это серое высасывает душу, выпивает кровь, она и сама тут стала серой, почти бесплотной, куском зимнего неба...