Ершалаимские проказницы

Ring my Bells (French Version) — Grice

— 73 —

После того, как Иерусалимский король получил дурные вести из крепости Бофор, Иоланда де Ранкон отыскала в этом возможность повстречаться с возлюбленным. Сначала она гнала коня по следам удаляющейся армии, а затем взяла курс на северо-запад. «Мы вот-вот соединимся с тобой, Аль, — думала Иоланда, — соединимся навсегда, ведь ты говорил, что не сумеешь жить без меня под этим небом...»

О, как верила она этим словам! Она верила ему, Аль-Афдалю Али ибн Юсуфу, сыну Салах ад-Дина, эмиру Дамаска, с тех самых пор, когда они впервые повстречались; как верила в знаки свыше о том, что сама эта встреча — дар судьбы.

Они встретились звёздной ночью на переходе от Перигора в Иерусалим. Свита графа Бардольфа де Ранкон, как и он сам вместе с дочерью, через два дня пути вошла в пустыню. С лошадей они пересели на вьючных мулов и на третий день прибились к огромному торговому каравану, уплатив караван-башу за возможность находиться под защитой сопровождающих его рыцарей-тамплиеров. Так делали многие: паломники, идущие к Святым местам, и путешественники, стремящиеся перейти с одного города в другой.

При большом количестве людей караван передвигался медленно. Остановки случались только на ночь, а с первыми красками рассвета караван-баш приказывал идти дальше. В одну из таких ночей Иоланда де Ранкон так и не сумела сомкнуть глаз: от долгого пути тело её затекло, а в горло будто раз за разом опрокидывали горсть песка. Всё время она оставалась подле отца, под надзором его воинов, но он раздражал её бесконечными рассказами о будущем: о том, что он найдёт ей хорошего мужа там, куда стекаются самые разные люди со всего мира, что, как только это случится, на её плечи ляжет забота о Перигоре и всех его землях... Уже опустилась синяя темень, когда Иоланда ушла в самый хвост каравана — если днём его замыкали рыцари, к ночи там оставались только мулы, ослы и верблюды, улёгшиеся в песок и чавкающие губами. Вдали от людей она сняла вуаль и, раскрыв рот, глубоко вдохнула остывающий воздух.

Она увидела его — сначала чёрную точку, мелькающую вдалеке, и взволнованно обернулась на караван: огни его почти потухли, люди ложились, зная, что сон их будет недолгим, и только рыцари оставались на постах, но — достаточно далеко, чтобы...

Свет и тень всегда по-особому играли в пустыне. Как бы ни приглядывалась Иоланда к движущейся точке, её призрак то пропадал, то снова появлялся — это пустыня вздымала рыжие груди, которые под тёмным небом, казалось, покрывались серебром.

Затем загнанный чернобокий конь остановился на подступах. Всадник спешился и снова надолго пропал в песках. Немного встревоженная, Иоланда собиралась вернуться к отцу, когда незнакомец появился. Он замешкался, наверняка разглядывая её. Рукоять его сабли опасно сверкнула, когда он отцепил её с пояса и привязал к седельной сумке. «Он хочет показать, что безопасен, — подумала Иоланда, но поостереглась двигаться. — Он как один из лучших воинов отца. Его поступь, как у кошки».

— Позади тебя много людей и все они под охраной, — опуская ткань с лица, заговорил всадник высоким чистым голосом. Иоланда увидела, насколько он молод, пускай короткая борода его была густа и черна, как и резкие линии бровей, а тёмные глаза смотрели цепко, но страшили. — А я оставил своего коня там и вместе с ним своё оружие. Не побоишься дать мне воды?

— Такие люди, как ты, носят с собой не только саблю, — ответила Иоланда, ощущая, как от страха мелко стучит в груди сердце.

— Я не отнимаю жизни у невинных, у женщин и детей. И свою я не хотел бы отдать пустыне, которая истязала меня. Я должен погибнуть в бою, защищая то, что должен защищать.

Иоланда медлила. После бросила ему свой бурдюк, который держала скрытым в складках тёмных одежд. Мужчина словил его и с жадностью напился. Утирая губы, он немного приблизился, возвращая девушке её вещь, и надолго встретился с ней глазами. Так серая сталь соприкасается с огнём, чтобы разгореться докрасна.

— Я сумел бы увезти тебя против воли, — негромко озвучил незнакомец, и улыбка тронула его губы, когда серые глаза девушки распахнулись — возмущённо, на миг испуганно... и удивлённо. — Ты красива, как видение. Ты пришла со звёздного неба, и у меня есть для тебя достойные дары: я преподнесу тебе платья из шёлка и царского аксамита, сложу у твоих ног шерсть мериноса и надену на твои пальцы и кисти рубины, сапфиры и изумруды.

— А если у меня всё это есть?.. — словно под гипнозом, ответила ему Иоланда.

— Тогда я дам самое большое — любовь. И дворец.

— Похитишь? — шёпотом на его шёпот спросила она после недолгого молчания, не понимая, почему дрожит, почему тело охватывает жар, как при стремительно налетевшей болезни. — Вот так, посреди ночи, словно вор? Значит ли это, что и богатая перевязь на твоём коне тоже сворована, что твои слова о любви и дворце — всё равно, что песок под нашими ногами?..

Жеребец, оставленный вдали, будто всё слышал — он вскинул голову, мотнув гривой, ударил копытом, вздымая серебристый в свете луны песок.

— Глаза твои смотрят пристально, как у ястреба. — Он отступил назад, ещё и ещё, и снова улыбнулся, — Нет, перевязь не сворована, и ничего, кроме правды, я не говорю... Я могу вернуться на рассвете. Могу атаковать твой караван, и ты станешь моим военным трофеем по праву.

— Ты сработаешь в одиночку? — усмехнулась девушка надменно, однако, не ощущая подлинной уверенности в себе.

— Я не один, красавица.

Иоланда скоро окинула горизонт взглядом. Теперь в каждом смещении песка и темноты ей виделись коварные людские тени. Незнакомец рассмеялся над ней. Он ловко словил бурдюк, когда девушка кинула его. Больше из стремления ударить, нежели снабдить водой в дорогу. Мужчина вскочил на беспокойного коня и прижал бурдюк к сердцу.

— Ты держишь путь в Иерусалим, верно? — и, не дожидаясь ответа, он пришпорил коня.

Иоланда смотрела ему в след до тех пор, пока всадник и его конь не превратились обратно лишь в маленькую точку на горизонте, пока песок, вздыбленный копытами, не осел. Но даже тогда графиня не сумела возвратиться к каравану и предаться сну. Слабо дрожа от необъяснимой тяжести в груди и ночной прохлады, она думала о том, что за лунными барханами могло таиться чужое войско, а таинственный всадник мог оказаться значимой фигурой...

На следующий день, как только занялся розовый рассвет, Иоланда проснулась. Ночная встреча казалась ей сном, пока она размышляла о ней, заново собирая сумки на своего мула. Караван тронулся в путь, но замедлился сильнее обычного, когда один из рыцарей, пустив коня галопом, замелькал у него перед носом. Скоро засуетились другие. Кони разъезжали тут и там. Иоланда, прикрывая лицо, старалась спасти глаза от поднятого ими песка.

— Что случилось? — обратилась она к отцу, но тот, напряжённо всматриваясь в горизонт и щурясь на разгорающемся солнце, пожал плечами.

— Сарацины! Слева от нас сарацины! — крикнули всадники, и эта весть мгновенно разлетелась по каравану.

Люди сразу поняли, что они пойманы врасплох, взяты на прицел. Волнения поднялись среди них, застенали женщины и старики, но их едва было слышно за звоном оружия и доспехов. Встревожились мулы и ослы, замычали, через шаг стопорясь, и со своим мулом Иоланда намаялась не меньше остальных.

Страх окутал её, и она гнала его от себя, как гонят бродячего пса. Из мыслей девушки не шёл ночной незнакомец и его полушутливое обещание вернуться лично за ней на рассвете. Не поверившая поначалу, теперь Иоланда боролась со слабостью в коленях и старалась смотреть по сторонам, но получалось то плохо — защищая, рыцари теснили всех безоружных и слабых ближе к обозу.

Иоланда не смогла бы сказать, сколько длилась пытка неизвестностью. От сотни копыт поднялась пыль, шлейфом закрыла солнце. Иоланда изо всех сил вслушивалась в дрожь горячего воздуха, но слышала только бормотание старого отца. Он молился.

Не случилось ни грохота, ни крика, ни проклятий, ни воя убитого животного — ничего из того, что могло сопроводить внезапное нападение врага.

«Уходят!» — донёсся сквозь ветер один из мужских голосов. — «Повернули!..» — подхватил другой. — «Да Хранит Господь Иерусалим и дороги его!» — восклицал третий, и по каравану прошёлся рокот облегчения, одобрения, радости.

— Значит, ситуация в Иерусалимском королевстве лучше, чем я о том думал, — расслышала Иоланда отца и, оглянувшись на него, заметила застывшие слёзы в уголках его морщинистых глаз. — Держит границы молодой король Балдуин...

Иоланда отвернулась от него и покрепче сжала поводья. Животные постепенно успокоились. Мул Иоланды больше не отказывал ей в передвижении.

Уже намного позднее Аль-Афдаль, когда Иоланда впервые попала в его объятия, сказал, что отряд сарацин, который заметили рыцари, принадлежал ему.

— Ты действительно собирался захватить меня? — спросила Иоланда тогда, наблюдая за тем, как смотрят на неё его жгучие глаза.

— Тогда мне непременно пришлось бы испугать тебя смертью и кровью. Я пересилил своё желание. Я решил сопроводить тебя в Иерусалим, ибо моё войско было крепче и сильнее того, с которым ты следовала.

И она верила его словам — этим и всем последующим, и стремилась к нему всегда, как стремилось к нему её девичье и захваченное любовью сердце. Когда своды Иерусалимского дворца перекрыли Иоланде небо, она осознала — вся её свобода иллюзорна. С момента, как узнала о планах отца на неё, Иоланда поняла, что не сможет смириться с ними. Беспокойная, гордая и своенравная с самого детства, наученная матерью следовать исключительно собственным желаниям, Иоланда решила, что никто из потенциальных мужей при Иерусалимском дворе ей не подойдёт. Своего она выбрала — Аль-Афдаля, сына великого Салах ад-Дина. И выбрала она его на Иерусалимской земле — она напоминала себе об этом каждый день, как если бы уже вела словесную борьбу с отцом. О, отец обрушил бы на неё весь родительский гнев, если узнал...

Среди прислужниц, что сопровождали её от Перигора, Рикену Иоланда любила больше всех. Они встретились, будучи совсем девчонками. В тот день Иоланда выпросила у отца разрешение объехать с ним владения. Он держал её на коне перед собой, когда Иоланда увидела Рикену издалека: под солнцем она резвилась в поле среди других детей, трёх девочек и двоих мальчиков. Иоланда узнала потом, что эти дети не были её родными братьями и сёстрами, что саму Рикену взяли в чужой дом из жалости... Наказывали её, однако, как остальных детей, потому заставляли работать. В поле Рикена, худая, босоногая, с грязной каштановой косой до пояса, играла с осликом. Прутик мелькал в её руках и ослик вставал на задние копыта, стремясь достать его. «Она учит его, как пса!» — Иоланда в нетерпении захлопала в ладоши и упросила отца спустить её с коня, когда сам отец остановился для разговора с пузатым важным крестьянином.

Малыши испугались Иоланду, спрятались друг за дружку. «Трусливые цыплята», — подумала Иоланда, кривя носик. Настоящие цыплята во дворе её замка прятались точно так же, когда она пробиралась к ним с ворованным с кухни зерном и щедро швыряла его в них. Одна из девчонок, ковыряя нос грязным пальцем, рассматривала выходное платье Иоланды, расшитое голубым на тёмной ткани, с блестящими лентами на воротнике. Рикена тоже глядела на него и рот её приоткрылся, а прутик повис в расслабленных пальцах, и теперь ослик трепал его.

Иоланда подёргала Рикену за косу и, подражая матери, коснулась её подбородка и чуть повертела его в стороны. Рикена не сопротивлялась, только совсем перестала моргать.

— Что ты делала с осликом? — спросила Иоланда властно, отпустив её.

— Я хочу научить его переворачиваться.

— Ослы глупы.

— Они одни из самых умных животных.

— С чего ты взяла, замарашка?

— Я наблюдала за ними.

Иоланда заулыбалась. Рикена попятилась от неё, когда маленькую графиню позвал отец...

— Я хочу, чтобы вы забрали её в замок! — требовала Иоланда у матери тем же вечером.

Они сидели вдвоём среди слуг, разодетых в чёрное, потому незаметных, после того, как граф оставил их. Иоланда ещё за ужином замучила отца разговорами про Рикену и вывела из себя. Мать только улыбалась и поглядывала на трещащий в камине огонь.

— Я смотрела на неё, она красивая!

Мать отставила кубок с вином, когда Иоланда схватила её за руку, а затем втиснулась на её колени.

— Достаточно ли? — мать склонила голову к плечу. В её глазах искрилась загадка, какую Иоланда знала давным-давно.

— Да! Ну упроси отца! Только тебя он слушает!

— Он и тебя слушает, когда ты покорна.

— Не хочу! Я была покорна, когда мы ехали обратно. Но он сразу сказал мне нет.

— Знаешь, почему?

Иоланда отвернулась, скрестила на груди маленькие ручки. Она игнорировала мать, пока та ласково и неторопливо разглаживала подол её новенького платьица, яркого-яркого, как язычок огня.

— Твой отец старается сохранить любовь людей, что служат ему. Он не может просто так забрать чужую дочь.

— Тогда пускай заплатит им! Почему он не может заплатить?

— Потому что он по-прежнему будет думать про любовь своих людей, — мать заправила Иоланде за ушко тёмную прядь, — а потому и собственной цены называть не станет.

Иоланда, набычившись, немного помолчала. Размышляла, потому что покусывала губу. В грозных серых глазах её сверкали отблески огня.

— Мои подружки глупые, — снова начала она, — никто из них не учит ослов переворачиваться. Мне с ними скучно до смерти!

— Прямо так?.. — мать снова нежно потрепала дочь за волосы. Иоланда, наконец, повернулась к ней, снова ёрзая на коленях.

— Скажи отцу, что я сама заплачу за Рикену. Скажешь? — мать молчала, Иоланда потерпела чуть-чуть и снова насела на неё: — Ну, скажешь?!

И мать усмехнулась, дёрнула плечом.

— Скажу.

Мать, однако, не сказала Иоланде, что её собственных скопленных денег (дочь любила заключать с отцом маленькие договорённости) на выкуп Рикены не хватило, что отцу всё равно пришлось участвовать в деле.

Рикену выкупали и разодели в одно из старых платьев Иоланды, из которого она выросла. Увлечённая новой «подружкой», Иоланда надолго разогнала от себя всех прежних. Она по-своему учила Рикену служить себе, учила её чтению и письму, и особенно радовалась, когда узнала, насколько Рикена умеет быть шустрой и незаметной... В Перигоре их связали множественные вылазки, игры, дурачества и безобидные обманы. В Иерусалиме, где Иоланда не ведала душевного покоя, именно Рикена по приказу раздобыла для маленькой графини мужской костюм. Изведя себя, Иоланда, наконец, решилась выйти за пределы дворца поздней ночью. Рикена помогла ей переодеться мужчиной, спрятаться в темноте, превратиться в настоящую ночную кошку... «Кошки не бояться темноты, не боятся улиц города, — говорила себе Иоланда, когда покидала покои. Рикена отвлекала для неё остальных прислужниц. — Глупые курицы. Если хотела бы, я проглотила каждую из вас, как кошка». Она не знала до конца, куда именно идёт. Иерусалим, как бы она ни пыталась противостоять ему внутри, наводил на неё беспокойство, холодный трепет. Всматриваясь в любое шевеление теней, Иоланда бродила по узким и широким улицам, в затишье засыпающего города, в его остывающем дыхании... Иоланда не ведала, сколько часов плавающие звёзды отмерили над её головой.

На перекрестье улиц «незнакомый всадник» нашёл её сам. Тень его силуэта шевельнулась в густой, чернильной темноте нового закутка. Иоланда замерла в тот миг, затаила дыхание.

— Ты, — напряжённо и тут же счастливо обронила она. Не верила ни собственным глазам, ни ушам, ни сердцу.

— Я, — вторил он ей, приближаясь. — И я ждал тебя много дней.

— Лжёшь.

— Никогда. Я Аль-Афдаль, сын Салах ад-Дина. Салах ад-Дина. Я не умею лгать.

Услышав его имя, осознав, Иоланда де Ранкон затрепетала.

Аль-Афдаль рассказал ей, как они могут связываться, будучи разлучёнными расстоянием. Он потребовал Иоланду назвать её доверенное лицо, и Иоланда, взяв её с собой в одну из вылазок, представила ему Рикену. Аль-Афдаль рассказал ей про Мансура, друга и брата по оружию. С той поры Рикена и Мансур передавали их послания.

Каждое новое письмо распаляло искры в душе графини де Ранкон. В посланиях Аль-Афдаль оказался удивительно поэтичен, тогда как вживую, наедине, таинственно молчал и разговаривал с Иоландой одним лишь взглядом. Не успел минуть май, в сердце графини разгорелся настоящий пожар. Отблески этого огня она видела и в глазах Аль-Афдаля, особенно в темноте, когда Аль-Афдаль стоял к ней близко-близко и ветер обдувал их тела. Со своей стороны он баловал её украшениями, кольцами и браслетами, и сладостями и фруктами; одной ночью он привёз своего вина и сорвал с губ Иоланды первый поцелуй. Иоланда отвесила ему пощёчину — смущение и волнение смешались в ней — но Аль-Афдаль щёку потёр, не разменивая улыбки, и тихо объяснился: «Вино окрасило твои губы в алый, но мой поцелуй заставил бы их пылать».

И он, сын великого Салах ад-Дина, не солгал.

Уложив Иоланду в песок, укутав тканью собственных одежд, после бесконечных поцелуев, Аль-Афдаль спросил её, пристально всматриваясь в глаза: «Ты станешь моей? Моим солнцем, моей луной, моим неизмеримым богатством, моей верой и любовью?» Пускай в грудь Иоланды гулко и тяжело билось сердце и рвалось навстречу чужим искренним словам, она не сумела вымолвить ни слова. Аль-Афдаль подождал её ответа ещё немного, а затем в таком же молчании лёг рядом. До рассвета Иоланда не сомкнула глаз, а затем распрощалась с Аль-Афдалем и поспешила вернуться во дворец.

...Только когда король Балдуин IV, стоя в пиршественном зале, упомянул имя Аль-Афдаля и то, что войска Аль-Афдаля атаковали крепость Бофор, Иоланда де Ранкон осознала всю величину и силу своей любви к нему. Она приняла то, что Аль-Афдаль ворвался в её мысли, пленил её сердце и душу, пленил её всю. Иоланда окончательно решила, что свяжет с ним эту жизнь и все последующие. Влюблённая и верная, а потому смелая больше, чем когда-либо, Иоланда кинулась с этим признанием на губах следом за Иерусалимским войском. Она проскакала несколько миль, не способная доверить слова о своей любви ни Рикене, ни исполнительному Мансуру, ни сухому пергаменту... Иоланда знала, что большие армии передвигаются собственными дорогами, удобными и широкими, потому сама поехала другой — о ней ей говорил Аль-Афдаль, ибо он сам использовал её, чтобы добраться до Иерусалима. Иоланда загнала коня, но сумела обогнать войско Балдуина IV...

...Приблизиться к пылающему Бофору Иоланда не осмелилась. Ночь тогда казалась светлее дня. Иоланда оставила коня и сама затаилась в отдалении за холмами, тщетно укрывая нос и рот от едкого дыма и всматриваясь в его серую пелену. Защитники крепости проиграли эту битву. Сарацины расчищали землю от их тел и ставили шатры. Иоланда много часов наблюдала, как тёмная ткань тут и там блестит в свете тусклой луны и как шатры вздымают к чёрным небесам треугольные уши. Она продолжала выжидать, уверенная наверняка, что Аль-Афдаль выжил. «Он не может погибнуть, — говорила она себе, — он сын Салах ад-Дина». Она лишь гадала: сможет ли увидеть его в лагере? Их разделяло немалое расстояние. Или, быть может, Аль-Афдаль и вовсе выйдет с лагеря верхом на коне, взяв курс на Иерусалим?.. Ведь он делал так множество раз ради встречи с ней...

Высидев в «засаде» ещё немного, Иоланда решилась сама войти в лагерь сарацин. Там мужчины обращали на неё внимания не больше, чем на прошмыгнувшую мышь. Натянутая, как струна, Иоланда вскоре догадалась, почему так — маленькая и стройная, она походила на мальчишку, слугу, который не мог вызвать ничьих подозрений... Однако настоящий покорный слуга не стал бы рыскать среди шатров и пугаться громкого смеха или стука стали, как-то случалось с Иоландой против её воли. Она украдкой заглянула под полу очередного шатра, когда двое мужчин выросли перед ней.

— Я давно наблюдаю за тобой, — заговорил один и обнажил клинок, — я понял, что ты не из наших.

— Иерусалимский шпион, — подтвердил второй и тоже опустил руку на эфес. — Открой лицо.

Рука Иоланды мелко дрогнула, едва поднявшись к чёрной вуали.

— Нет, это мой личный шпион, — раздался позади Иоланды третий голос.

Она узнала его и чуть было не выдала себя, когда резко обернулась. Аль-Афдаль шёл к ней, и вся его одежда была в засохших пятнах крови.

— Ты вовремя, — обратился он к Иоланде, играя свою роль и тем самым вынуждая её делать то же самое. — Докладывай: что выяснил? Король Балдуин прослышал о разгроме его армии и падении крепости? Что он предпримет? Он едет сюда?

Кровь шумела в ушах Иоланды. Стиснув кулаки, стараясь выровнять дыхание, она, наконец, заговорила:

— Да.

— Что ещё? — спросил, как надавил, Аль-Афдаль.

Иоланда поняла — он требует информации от неё самой, чтобы защитить её, отвести подозрения. Двое сарацин по-прежнему разглядывали её, сурово и настороженно.

— Я разузнал то, что понравится султану, — неверным языком начала Иоланда, стараясь сделать голос ниже, глуше, — Миль де Планси, сенешаль Иерусалима, собирает поход на Египет.

Аль-Афдаль кивнул. Сарацины — переглянулись. Аль-Афдаль сделал Иоланде небрежный жест, как бы предлагая ей отойти подальше, и остался о чём-то переговорить со своими. Иоланда повиновалась, заламывая пальцы и сердито осматриваясь по сторонам.

Летевшая сюда на крыльях любви и слепого воодушевления, сейчас она ударилась о жестокую реальность — в кругу своих людей Аль-Афдаль не был её «таинственным всадником» и тем более — возлюбленным. Он был Аль-Афдалем, сыном султана. Думая об этом, Иоланда ощущала, как чувство страха и неуверенности зарождаются в её груди. Дерзая и смелая на своей территории, здесь она могла полагаться только на Аль-Афдаля, а он впервые явил перед ней личину хладнокровного и расчётливого наследника, пускай этой личиной и постарался помочь ей...

Позднее, когда до рассвета оставались считанные часы и огонь и дым немного улеглись, Аль-Афдаль сделался прежним. Он отвёл от Иоланды ненужное внимание и забрал её в свой шатёр. Иоланда безмолвно удивилась — Аль-Афдаль разбил его на самой окраине.

— Это для того, чтобы я мог легко сорваться к тебе, — он точно прочитал её мысли и кротко улыбнулся, когда Иоланда впилась в него взглядом. — Но теперь ты моя шпионка, потому держать тебя подле я смогу намного лучше.

— Держать меня подле? — ощетинилась Иоланда. Когда Аль-Афдаль шагнул к ней, она отскочила к мягкой тканевой стене и двинулась от него по кругу. — Как диковинную обезьянку?

— Для обезьянки ты будешь слишком хороша, красавица, — Аль-Афдаль больше не шевелился. Так и стоял в центре, в тусклом свете двух зажжённых свечей, позволяя Иоланде кружить вокруг него, словно львице. — Ты взволновала моё сердце, любимая, когда появилась здесь. Для чего? Для чего ты искала меня этой ночью среди огня и смерти?

Иоланда замерла у одного из деревянных столбов, держащих шатёр. Аль-Афдаль развернулся к ней.

— Я хотела убедиться, что ты останешься жив, — солгала Иоланда.

— Я жив. Но ты подвергла себя опасности. Ты не должна больше так делать, ибо без тебя я не смогу жить под этим небом.

Иоланда кинулась в его объятия, жадными губами слившись с его — такими же жадными, обжигающими, живыми. Аль-Афдаль подхватил её на руки. Не разрывая поцелуя, он, спотыкаясь, вытащил её наружу, растрепав шатёр с другой стороны; он усадил Иоланду на своего коня, сел следом и пришпорил его.

От дыма, нависшего горьким туманом, у Иоланды закружилась голова. Девушка уткнулась носом в мужскую шею. От Аль-Афдаля пахло той же горечью, кровью и потом, но среди всех этих запахов Иоланда сумела отыскать его собственный — или же ей так казалось — и, вдыхая его, она осознавала, что будет готова ещё много раз кинуться по следу огня и смерти ради того, чтобы отыскать его...

...Гарцевал чёрный конь, и драгоценная перевязь звенела на его шее. Аль-Афдаль успокоил его, запустил руку в гриву, устремляя взгляд за ветром. Пустыня перекатывала вдали рыжие волны, и искрящийся песок поднимался к светлеющим небесам.

Иоланда, накидывая на обнажённые плечи мужскую рубаху, поднялась с тёмного мужского плаща. Графиня хотела было спрятать лицо за тканью, как всегда, но замерла... и сняла с головы тюрбан полностью. Волосы её, чёрные и едко пахнущие, как минувшая ночь, рассыпались по плечам.

— Ты сказала правду? О Египте. — Обернулся к ней Аль-Афдаль и протянул руку, помогая взобраться к себе. Их ноги тонули в песке.

— Да. Миль де Планси долго бился за право возглавить поход. Король Балдуин останется в городе. С ним будет мало войск.

Иоланда внутренне содрогнулась, когда тёмные глаза Аль-Афдаля прожгли её насквозь, и прижалась к нему ближе.

— Я принесу отцу эту весть. И однажды скажу ему, что ты — великая посланница Аллаха.

— Посланница? — чуть отстранилась девушка. — Я хочу, чтобы ты однажды назвал меня перед ним своей женой.

Аль-Афдаль мягко усмехнулся, вновь отводя взгляд.

— Однажды, моя красавица, моя маленькая шпионка. Однажды.

«Однажды, — продолжало звучать в сознании Иоланды каждый день после. Она всё охотнее приносила Аль-Афдалю новости, раздобытые или услышанные при дворе Иерусалимского короля, особенно — про крепость к югу от Раввы, Керак, куда новоприбывшая принцесса Изабелла должна была отправиться с будущим молодым мужем. — Однажды, — свадьба стала бы отличным поводом подальше уехать от Иерусалима, а заодно — от его высоких укреплённых стен и рыцарей, от отца и прислужниц, что вьются подле неё, Иоланды, денно и нощно; наконец, чужая свадьба поможет ей сбежать от мерзкой страсти Гвидо де Аргона и приставаний дурака-барда, которого она опозорила за королевским столом. — Однажды». — Аль-Афдаль сказал, что нет для него ничего более лёгкого, чем захват Керака. Он пообещал дать Иоланде возможность скрыться, когда поднимутся людские ужас и суматоха, когда замковые огни разгорятся до того ярко и тревожно, что её, маленькую и ловкую, никто не заметит.

«Уже вот-вот, — отвечала возлюбленному Иоланда в своих мыслях, когда бодрствовала и когда закрывала глаза, — уже вот-вот моё желание сделается явью, сама я исчезну, заметя следы».

— 74 —

Принцессу Изабеллу, дочь Амори I Иерусалимского и Марии Комнины, встречали на подступах к городу. Часть простого люда, спрятавшись по домам, в любопытстве выглядывала с балконов и маленьких окон, другая затаилась за королевскими гвардейцами; дети ныряли под флаги и пики и тыкали по сторонам пальцами.

Крестоносцы перекрыли главные улицы и выстроились вдоль жёлтых стен. Тамплиеры заняли наблюдательные позиции в открытых галереях. Король в окружении матери, патриарха, Амори де Лузиньяна и Онфруа де Торона ждал в центре, не только под знамёнами крестоносцев, но и под флагом собственного рода, Гатине-Анжу, где золотой лев на синем фоне рычал, стоя на задних лапах. Позади короля царский конюх держал молодую кобылу с красиво расшитым седлом.

— Отправьте вперёд людей, — сказал Балдуин Амори де Лузиньяну.

Его приказ выполнили незамедлительно. Четыре всадника, на груди несущие пять крестов, выскочили в открытые ворота. Принцессу ждали в сопровождении каравана, и видели, как вдали поднимается первая пыль.

Над рыцарями принцессы реяли флаги дома Ибелинов — червлёный лапчатый крест на золотом фоне. Всадники въехали во двор. На их плащах осела рыжая пыль и из-за неё же тускло блестели кольчуги и рукояти мечей. Поднялся людской гул. Следом в ворота вкатилась низкая повозка, обтянутая тёмно-бордовой и золотой тканью. Караванный служащий раскрыл дверцу и помог выйти принцессе и её старой и суровой няньке-прислужнице.

Балдуин вместе с Сибиллой двинулись им навстречу.

— Я приветствую тебя, возлюбленная сестра моя, — Балдуин чуть склонил голову, и Изабелла присела перед ним в реверансе, не поднимая головы... Однако она стрельнула взглядом исподлобья, слишком любопытная до своего венценосного брата.

От её внимания Балдуин не стушевался, однако ощутил — клеймо её оценки, её попытку сравнить чужие россказни о нём с реальностью.

— Благодарю за эту встречу, возлюбленный брат мой и государь, — сказала Изабелла, как птичка чирикнула, и вдруг добавила то, после чего Балдуин окончательно уверился в правильности своих размышлений: — Вы хорошо выглядите. Это даёт надежду всем нам.

Балдуин наметил кивок, скрыв горькую усмешку. Сибилла приблизилась к Изабелле после него. Сёстры обменялись вежливыми поцелуями.

— Уверен, ты порядком утомилась, проведя в карете так много времени, — Балдуин сделал знак, и конюх передал ему повод от молодой кобылы. — Я получил известие о том, что ты преуспела в уроках верховой езды. — Когда в серо-зелёных глазах принцессы загорелись азартные огоньки, Балдуин закончил: — Я позаботился о том, чтобы оставшийся короткий путь ты провела в облегчении.

Изабелла в одночасье скинула маску томной и благовоспитанной девушки. Теперь она широко улыбалась и резво трепала лошадь за гриву. Её старая нянька посуровела ещё сильнее. Она шепнула Изабелле: «Ваш наряд непригоден для поездки верхом» и пару раз дерзнула неодобрительно глянуть на Балдуина, но тот остался спокоен. Изабелла, весёлая, на няньку фыркнула и бесстрашно громко заявила: «Это подарок государя, Жоза. Молчи».

Балдуин рассматривал Изабеллу совсем недолго, но цепко: ей недавно исполнилось тринадцать, но она по-прежнему выглядела ребёнком со своим невысоким ростом, круглым розовым личиком и маленькими ладошками и пальцами, на которых кольца смотрелись слишком громоздко. Балдуин встретился с ней впервые в жизни. Изабелла совсем немного походила на его с Сибиллой отца, Амори I. Покойный государь Иерусалимский был высок и светловолос, тогда как Изабелла имела густые чёрные косы, убранные под шёлковый капюшон. Балдуин знал Марию Комнину со слов матери — в основном нелестных — и мог лишь предполагать, что ещё могло достаться от неё Изабелле, помимо роста и цвета волос.

Балдуин так же с расчётливостью монарха подумал о том, что Изабелла достаточно хороша для молодого Онфруа де Торона, а он — для неё. «Этот союз должен выйти крепким и... построенным на любви», — Балдуин отыскал среди свиты самого Онфруа. Они обменялись многозначительными кивками.

Балдуин полностью передал Изабелле повод от кобылы.

— Ты очень любезен, брат. Благодарю.

Балдуину подвели Аскалона, вновь беспокойного, которого он тут же оседлал. Знать расходилась: вместе с Сибиллой и патриархом Агнес де Куртене вернулась в крытую повозку, мужчины рассаживались по коням. Балдуин возглавил движение, и процессия двинулась. Довольно скоро Аскалон прибился к кобыле, на которой ехала Изабелла. Он трепал её зубами за гриву и уши. Изабелла только смеялась. Пускай Балдуин сжимал Аскалона коленями, в который раз норовистый жеребец одержал в их споре верх: играя, он позволил кобыле выдвинуться вперёд. Так получилось, что теперь принцесса возглавляла движение.

Онфруа ненадолго соединился с Балдуином и сказал ему:

— Она настоящая красавица! Я очень благодарен вам, государь, за возможность взять такую девушку в жёны.

— Не меня тебе следует благодарить, Онфруа, — отозвался Балдуин звонко, — а Бога, который создал эту девушку. Я верю, что любовь к ней захватит тебя навсегда, дорогой Онфруа, и что твоё сердце останется открытым только для неё.

Онфруа рассмеялся вдруг и немного смущённо потёр шею. Ещё более робко он ухмыльнулся, когда заметил пристальный взгляд своего короля. Онфруа слишком часто очаровывался разными красавицами и понял теперь без слов, что Балдуин намерен приглядывать за ним.

— Так и будет, государь мой! — пылко пообещал он и сам поддал пятками своего коня.

Неровный людской поток скоро увлёк его дальше.

Процессия проехала несколько улиц, на которых Изабелла собрала букет из цветов, что протягивали ей люди. Дети бегали вокруг её кобылы и веселились. Давая им больше места для игры, Балдуин намеренно замедлил Аскалона. Затем вместе с другими всадниками ему пришлось прибиться ближе к стенам — узость некоторых улиц не давала лошадям разминуться с пешими. Только когда кареты с женщинами проползли вперёд, чуть подпрыгивая на камнях, Балдуин и его сопровождение пришпорили коней.

Пешие слуги всегда шествовали в самом конце. Спохватившись о том, что оказался к ним довольно близко, Балдуин несколько раз украдкой оглянулся: он не запутался бы в мужчинах, но все женщины и молодые девушки шли с покрытой головой. Сегодня он видел Иоланду де Ранкон среди встречающих. Это означало одно — приближённые фрейлины сопровождали её. Высмотреть Нинэлию Балдуину удалось после нескольких неловких попыток — Аскалон решил посоперничать с другими конями, оттого он то вырывался вперёд, то стопорился, когда Балдуин натягивал вожжи.

Нинэлия осматривалась, задумчивая, немного уставшая. Дважды она украдкой смахнула с лица пот, а в остальное время глядела под ноги, придерживая подол тёмно-серого платья. «Если бы я мог, я усадил бы её на Аскалона перед собой. Испугалась бы она тогда?» — он живо вспомнил момент во дворе, когда решился усмирить Аскалона на её глазах, и ощутил, как сладостное тепло охватывает грудь. В тот день он был не королём, а самым простым юнцом, которому совсем немного, но страсть как захотелось покрасоваться перед девушкой.

Стремясь взять себя в руки, Балдуин крепче сжал поводья... всего на миг. Здесь, где улица расширилась и подул прохладный ветер, люди потянулись к нему. Они всегда делали так, когда он возвращался с победами, маленькими или большими. Пожилая женщина успела передать Балдуину цветы, белые и хрупкие. Такие же усыпали улицы города в день погребения старого патриарха. «Спасибо, государь наш!» — расслышал он позади слова, сказанные старческим скрипучим голосом. Балдуин поднёс букет к груди, разглядывая его. «Они благодарят меня за Изабеллу. Эта старая женщина... Все эти люди верят в то, что для них есть правильный и светлый путь — через новых короля и королеву, через одно из моих окончательных решений». Мимолётная тоска вновь сменилась в сердце Балдуина на спокойствие, недолгое, едва ли настоящее, а оно обратилось волнением совсем иного рода. Балдуин шевельнул пятками, приказывая Аскалону замедлить движение. Он выждал, когда Нинэлия поравняется с ним. К этому моменту ещё несколько человек украдкой коснулись юноши-государя, как в храмах молящиеся касаются священных мощей, и поцеловали края его белоснежной мантии. Последний человек как раз возвращался в толпу, когда Нинэлия остановилась рядом с Аскалоном.

Она протянула Балдуину пару цветков. Томно-алые и рыжие на длинных стеблях, с маленькими земляными корешками... они не походили на те по-церковному послушные, что он собрал.

— Все эти цветы кругом супер печальные! — она так и прокричала это странное слово и Балдуин даже дёрнул бровью; Нинэлию приглушала сотня чужих голосов, но Балдуин всё равно слышал её собственный — дрожащий от жизни, звонкий и мелодичный. — Я снова была варваркой! Не знаю, чью клумбу оборвала! Извините! Я хотела добавить немного красок!

«Вам это удаётся, как никому», — почти сказал Балдуин, но не смог: сначала и Аскалон, и Нинэлия вновь двинулись, влекомые толпой, затем цветы дрогнули в руках Балдуина против его воли — это Нинэлия шустро подцепила его мантию и оставила на ней след своих губ.

— Так можно получить благословение, да?

«Озорница!.. Зачем же ты так мучаешь меня?» — подумал Балдуин.

Толпа не могла стоять на месте. Аскалон сам двинулся дальше. Балдуин старался выровнять его шаг так, чтобы Нинэлия не отставала и не торопилась слишком усердно, однако они всё равно неизбежно разделялись.

— Извините за мои глупости! — выкрикнула Нинэлия. — Я просто очень рада вас видеть!

Балдуин снова оглянулся. Его грудь горела огнём. Нинэлия медленно, но верно терялась в отдалении. Люди мельтешили перед ней, иногда толкали её, а она улыбалась, как беспечная. Ещё и принялась махать ему!.. Вместе с её рукой поднялись ещё несколько рук, потом ещё и ещё. Люд провожал королевскую чету теперь более радостно, и даже гул сотен голосов, равномерно-сдержанный, вдруг окреп. Как короткий шторм, по толпе прошёл шум ликования.

Не раздумывая ни секунды, Балдуин кинул Нинэлии связку из белых «печальных» цветов. Другие, «варварски» сворованные, с небрежными корешками, он оставил себе, как самый ценный дар.

Нинэлия нелепо взмахнула руками, как в защите, но всё равно словила букет и уставилась поверх него глазами, полными недоумения. Щеки её порозовели. Балдуин надеялся лишь, что причина этому не в духоте.

— Оставьте эти цветы себе, Нинэлия! Вдохните и в них жизнь ради меня!.. — Балдуин пришпорил Аскалона.

Конь становился нервным и непослушным — люд влёк его по узкой улице, а всадник — стопорил. Цветы Нинэлия и правда оставила у себя. Прежде чем исчезнуть в темноте и прохладе дворца, Балдуин в последний раз увидел маленькую дрожащую точку — на расстоянии цветы в руках девушки трепетали, как белые бабочки.

* * *

Вечером того же дня в честь принцессы Изабеллы устроили шумный пир. Карлики, нашедшие в девушке приятную зрительницу, дурили пуще прежнего. Изабелла визжала и заливисто хохотала всякий раз, когда кто-нибудь из уродцев подкрадывался к ней и пугал её. Карибула и Бибул ныряли под стол и там цапали её за юбку. Изабелла вскоре и сама принялась пугать их: она задирала скатерть и заглядывала под стол. Наконец, её причёска так растрепалась, что старая нянька, весь вечер сидящая подле, грубо дёрнула Изабеллу за одну из кос. «Возмутительно! Вы ведёте себя просто ужаснейшим образом! — брызгала нянька слюной, а Изабелла морщилась и продолжала улыбаться. — Ваш брат и государь наблюдает за вами! Как и ваш будущий муж, и полсотни других господ!.. Что подумают они о вас?» Изабелла отыскала брата во главе центрального стола. Король Балдуин, облачённый в белое и голубое, показался ей слишком скучающим... или чрезмерно напряжённым. Он улыбался редко и бегло, когда его отвлекал Онфруа, сидящий по левую руку. И он совсем не смотрел на неё, только на шутов. «Эти белые повязки на его лице кошмарны! — решила Изабелла. — Невозможно понять, о чём он мог бы думать. А Онфруа?..» Молодой жених отыскал Изабеллу глазами в тот же миг и игриво подмигнул ей. Зардевшись и рассердившись на себя за это, Изабелла поспешно развернулась к няньке и нахмурила чёрные брови. «Тебе всё мерещится, Жоза, — заявила она нагловато. — И как можно судить о ком-то по тому, как этот человек смеётся или радуется? Царственный брат узнает меня после, в тишине, когда мы поговорим и познакомимся, как надо! И господин де Торон тоже! А до остальных мне дела нет!» Нянька задохнулась возмущением, а Изабелла отвернулась, взмахнула косами и сложила руки прямо на краю стола.

Рядом с Изабеллой сидела Сибилла. Она слышала перепалку и после склонилась к уху Изабеллы: «Скоро ты в первый раз выйдешь замуж, маленькая сестра моя, и все няньки отстанут от тебя. Ты обзаведёшься прислугой, которая будет исполнять всё, что ты прикажешь».

Изабелла забавно поморщилась, поглядела на всех присутствующих мужчин и развернулась к Сибилле, уставившись на неё большими блестящими глазами.

— Почему же ты сказала «в первый раз», любимая сестра моя? Я совсем не горю желанием выходить замуж дважды, как ты, или трижды, как графиня де Куртене. Где она, кстати? — Изабелла приподнялась со скамьи и не увидела оторопелый и злой взгляд Сибиллы. — Ах, вон!

Изабелла давно маялась от интереса получше разглядеть известную Агнес де Куртене. Мать, Мария Комнина, говорила Изабелле о ней так, когда сама занималась с ней по книгам и картам: «Эта женщина, графиня, не особого ума, но большой хитрости. Верховная Иерусалимская курия лишила её наделённого власти мужа, твоего отца, а затем — всяких прав её саму. Потому она будет опасна и глубоко озлоблена. Остерегайся её, Изабелла, когда окажешься при дворе. Остерегайся её, даже если она станет угощать тебя сладостями и улыбками».

Улыбкой Агнес де Куртене в самом умела покорять тех, кто находился подле неё. Графине хватало взгляда или движения руки, чтобы её кубок был наполнен вновь, а свежие яства расставлены поблизости. Изабелла со всей женской придирчивостью оценила золотые кудри Агнес де Куртене, которые она никак не собирала и лишь схватывала на голове рубиновым обручем, и с завистью отметила, что графиня не покрывает голову. «Будь я настолько своевольной и смелой, я бы тоже стянула все шелка», — бегло подумала Изабелла. Сегодня вечером Агнес носила роскошное тёмно-красное платье, на груди убранное цветными камнями; у платья были широкие тяжёлые рукава, блестящие мелким дождём изумрудов. Всякий раз, когда рука графини поднималась в повелительном жесте, сама Агнес становилась похожей на сказочную птицу.

— Сколько лет вашей матери, сестра? — требовательно уставилась на Сибиллу Изабелла. Сибилла замешкалась перед напором такой наглости.

— Она ещё способна родить дитя, если захочет...

Изабелла уже не слушала. Агнес де Куртене заливисто хохотала в кругу баронов и их знатных жён.

— Не думаю, что способна. Дитя высасывает из матери много сил, как мне рассказывала Жоза, да, Жоза? — нянька поперхнулась в стакан. — А графиня старая, пускай всё ещё и очень красивая.

Сибилла неторопливо сделала глоток вина. Рука её сжимала кубок слишком крепко.

— Но и моя мать тоже красивая, — и Изабелла внезапно хихикнула, повела плечами и, наколов на вилку кусочек сочного мяса, отправила его в алый рот.

Сибилла собиралась ей ответить, но не успела — по залу разнёсся противный вопль. Это карлика Жанлуку вытаскивали из-под стола за пятку. Он так утомил кривляниями графа Бардольфа де Ранкон — старик потратил на ругань все силы и теперь сидел с красным лицом — что один из шутов не остался равнодушным. Сибилла сердито фыркнула, когда Изабелла привстала. «Кто этот мальчишка?» — выкрикнула Изабелла и захохотала, когда молодой шут в смешной соломенной шляпе, красной широкой рубашке и аляповатых шароварах поднял карлика над землёй. Жанлука сыпал угрозами и вопил, как крыса, которой прищемили хвост.

— Это друг Фалько, — ответила Сибилла неохотно.

— Фалько? — ликовала Изабелла, хлопая в ладоши. — Того самого Фалько? Невероятно!..

— Поставь меня на ноги, осёл! — барахтался Жанлука.

— Передай-ка его нам! — со стороны одного из столов здоровые мужики потянули руки.

Жанлука завопил пуще прежнего. Он извернулся змеёй и клацнул зубами. Тогда мальчишка-шут вскрикнул и бросил его на пол, потирая ладонь о грудь.

— Ах, ты, кусачий засранец!.. — выругался он высоким голосом.

Изабелла захохотала пуще прежнего, когда мальчишка-бард кинулся вдогонку за карликом и не чувствовала, как нянька тянет её за юбку к скамье.

Жанлука на карачках пробрался между палок появившегося Жан-Жака. Бард покачнулся и неуклюже привалился к колонне. Мальчишка-шут не отставал — он перепрыгнул карликов Карибилу и Бибула и те раскатились по сторонам, как шарики. Жанлука метнулся в один угол, затем — в другой, но повсюду его поджидали пирующие: одни готовились ловить его, остальные — ставили подножки.

— Какая же ты невыносимая злыдня, Жанлука!

Мальчишка-бард, наконец, сцапал карлика. Ростом он его превосходил, поэтому снова поднял за цветастую одёжку, как ребёнка.

— Поставь!.. Поставь меня сейчас же! Иначе я затолкаю твою дурную голову в бочку с солью и раскручу её!..

— О, нет! Бочки с солью это по твоей части! Знаешь, что, Жанлука? — мальчишка-бард вдруг и сам рассмеялся, ярко и громко, и бароны, и дамы подхватили его веселье. — Я подарю тебе любовь!

— Чего?! — скривился карлик и совсем стал похож на старый изюм.

Мальчишка-бард отпустил его, но ловко удержал за шкирку. Без всяких угроз он первый раскрутил его на месте, как танцовщицу. Жанлука барахтал ручками и вопил. Его маленькие ножки путались друг с другом.

— Я подарю тебе любовь, Жанлука! Я научу тебя смеяться!

Жанлука потерялся в пространстве, когда его выпустили. Он свалился бы, но другие руки, по-мужски сильные и крепкие, подхватили его. В пляске огней Жанлука различил ухмыляющееся лицо Фалько. Фалько держал Жанлуку на руках и плясал с ним, как с барышней, пока уродливые ножки карлика болтались высоко над полом.

— Ты позабудешь про печаль и боль, Жанлука! — скакал подле мальчишка-бард и музыка лютни Жан-Жака и флейты Карибулы не поспевали за ним. — Ты будешь в облаках купаться!..

Жанлука попробовал укусить и Фалько, но Фалько отнял его от груди и вертелся с ним, вытянув руки.

— Т-т-воя жизнь перес-с-станет казаться тебе с-с-ладкой, Ф-Ф-Фа-а-а-алько! — орал Жанлука, у которого от тряски зуб не попадал на зуб.

— Смотри, разноцветный дождь!

Глаза Жанлуки вертелись в орбитах, а самого его качало на полу, как под шквалом сильного ветра. Он выставлял безобразные ладошки, стараясь ухватиться за что-нибудь: колонну, палки Жан-Жака, за седую макушку Бибула или за флейту Карибулы, но только падал и падал... Его вновь поставили на ноги, вновь раскрутили. С ним плясали, его подбрасывали вверх, как щенка, для него пели, и людские лица, раскрасневшиеся, с разинутыми от смеха ртами, бородатые и гладкие, молодые и старые — все взорвались перед ним, как тысячи мигающих огней.

«Я подарю тебе любовь! — звенел голосок Нинэлии, и Жанлука в эту секунду ненавидел её сильнее, чем когда-либо. — Я научу тебя смеяться!.. — этот голосок взрывался то рядом, то далеко, то у левого уха, то у правого, то сверху, то снизу. — Ты не заметил, что по радуге идёшь! Мой мир — как он красив и светел!..»

Мелодичный голос Нинэлии оборвался вслед за лютней и флейтой, разбился на осколки колючего, неистового смеха. Жанлука вдруг ощутил себя одиноким — все руки пропали с него, и он сел там, где стоял.

Зрители ещё сотрясали залу хохотом, когда Жанлука поднимался. Он ворчал на итальянском и подтягивал штаны. Шуты спрятались за колоннами, один Жан-Жак стоял у своей колонны и готовился к новой игре.

— Как весело это было! — когда буря улеглась, принцесса Изабелла вернулась на скамью. Возбуждённая, она вцепилась в руку Сибилле. — Какой славный голосок был у этого мальчишки! Я ещё призову его к себе.

— Призови, — Сибилла многозначительно ухмыльнулась, но Изабелла не могла понять её настроения.

Скоро в центр вышел, звеня кольчугой и железом, рыцарь. Руки его перетягивала верёвка, она же оплетала его туловище, а её концы с двух сторон держали двое: одноногий мужчина и девушка удивительной красоты. Изабелла первая чуть подскочила и захлопала в ладоши. Вслед за принцессой прошёлся приветственный гул публики. Изабелла, как и многие собравшиеся, знала историю о Персивале Непревзойдённом, рыцаре-шутнике, рыцаре-безобразнике, который женился на кобыле, чтобы сбежать на ней от сварливой жены и двадцати злых сыновей. Изабелла села обратно, когда злая нянька ущипнула её за локоть.

— О, горе мне! — восклицал рыцарь, потрясая связанными руками и качаясь в верёвочных путах. — Горе мне, горе! Скажи, Сердце, скажи, Разум, что же мне делать: жена моя сварлива и жестока, она колотит меня утром и вечером, то от скуки, то от гневной язвы на своей шее, а мои сыновья все, как один, любят шум и драки!.. Не могу жить с ними, сил моих нет! Одна кобыла моя, старая кляча, ласкова со мной и тиха!.. Скажи, Разум, скажи, Сердце, куда мне деваться?!

— Женись на кобыле! — засвистел первый стол. — Да, женись на кобыле! Ни к чему тебе баба! Коли ты сам, как чёрт, несчастен, женись на зверье! — закричали пирующие за вторым столом. — Послушай Разум хоть раз, старый дурак, и больше никогда не женись! — загоготали за третьим столом.

Рыцарь схватился за голову, скрытую шлемом, и издал протяжный звук. Он страдал и плакал. Изабелла смеялась, прижимая руки ко рту. Ох, как она любила эту нелепую сказку и радовалась теперь, что видит и слышит её вживую! Одна только нянька её закатывала глаза и прицокивала языком.

— Я рисовала его кобылу в подвенечном платье, — шепнула она игриво Сибилле на ухо, и Сибилла дёрнула щекой, — он так нелеп, этот Персиваль Непревзойдённый! Неужели можно быть такой страшно злой женой, чтобы довести мужа до такого несчастья?

— Можно, — только и сказала Сибилла сухо.

Вокруг рыцаря тем временем разбегались двое: сама кобыла и сварливая жена. В кобыле пирующие разглядели уродца Бибула. Он сунул метлу между ног, к которой на хвост приладил мешок с крупой, а на нём нарисовал нелепую морду лошади с огромными женскими губами; вторым карликом оказался Жанлука. Он обмотал вокруг лица женский платок и влез в цветные тряпки, послужившие ему платьем. Жанлука прицепился к рыцарю, взвизгнув сквозь людской гул противно-скрипучим голоском:

— Куда ты это собрался от меня, болван?! Сумеешь ли жить без моего обеда? Да без него ты будешь не Персевалем Непревзойдённым, а Дураком Несчастным!

— Персивалюшка-а-а, — махнула хвостом кобыла и послала рыцарю воздушный поцелуй.

Когда кобыла приблизилась к рыцарю, сварливая жена налетела на неё. Они вместе покатились по земле, за ними — хохот залы.

— Я сойду с ума! — простонал рыцарь.

— Не сойдёшь, если послушаешь голос Разума! — заявила ему красивая девушка, держащая один конец злокозненной верёвки.

— И что же скажет он?

— Он скажет, чтобы ты оставил это дурное дело — женитьбу на кобыле — и вернулся к жене и к сыновьям, потому как твоя любовь к кобыле — это смех да и только!

— Не вернётся он к ним! — в противовес Разуму заговорил голос Сердца, одноногий мужчина. — Зачем ему страдать с жестокой женой и глупыми драчливыми сыновьями, если страсть к свободе захватила его и в этой кобыле он видит своё спасение?

— Жену можно умаслить, а сыновей — вразумить!

— Покуда он сделает это, сам с ума сойдёт!

— Я уже схожу с ума, раз моё Сердце говорит с моею Головой, а вы все слышите это! — сказал рыцарь, и люд засмеялся, то ли от его стенаний, то ли от того, чтобы ноги его облепили с двух сторон жена и кобыла.

«Никуда ты не денешься от меня!» — в унисон заявили обе. Разум и Сердце вступили в новую перепалку, натягивая верёвку туда-сюда. Рыцарь из-за этого нелепо качался и выл, играла бодрая музыка, и столы кричали наперебой: «Кобыла! Кобыла!» или «Жена!»

Заговорил голос Сердца, перетягивая Персиваля Непревзойдённого в свою сторону:

— Сердце этого рыцаря открылось для новых свершений, его грудь жаждет вместить в себя новые чувства, а ноги — исходить по неизведанным тропам! Персиваль желает перемен!..

— Персиваль желает напиться! — заявил Персиваль.

— Он желает перемен, и кто, если не я, отведу его к ним?

— Истинно так! Истинно так! — закричал Персиваль на новый лад, одной ногой пытаясь оттолкнуть от себя уродливую маленькую жену; жена, наконец, впилась зубами ему в железное колено. Персиваль заверещал, поднимая зрителей на хохот. — Да помоги же мне, Сердце! Веди меня скорее к новой жизни и, коли нужно, победи мой Разум, чтобы он больше не лез ко мне!..

— Ну уж нет! — встрял Разум высоким женским голосом. Сварливая жена подскочила к Разуму и теперь помогала ему перетягивать несносного мужа к себе.

«Ха-ха-ха! Как здорово! — подскакивала со своего места Изабелла, а затем развернулась к Сибилле и глянула на неё сверху. — А кто эта девушка, что играет голос Разума? Ты точно знаешь!» Сибилла едва не покривила губы: «Не знаю. Королевский шут Фалько, говорят, подобрал её где-то и теперь она дурачит народ вместе с ним». «Как здорово!» — ещё раз воскликнула Изабелла, а потом закричала сильнее, в абсолютном восторге, как закричала вся трапезная — в гневе, недоумении и веселье — когда Персиваль Непревзойдённый упал.

И упал он, коварно перетянутый, к ногам Разума. Веревка тогда натянулась так сильно, что вслед за рыцарем упал и голос Сердца — одна нога сильно мешала ему.

— Перемены — опасность, — говорил Разум над всеми, — а любовь к кобыле — дурачество, эта любовь глупа и ненадёжна, и нельзя следовать её лживому зову!

Сварливая жена Персиваля сначала показала, как душит конкурентку-кобылу, а затем напрыгнула на мужа. Они пылко дрались и катались по полу, гремя доспехами и всё больше запутываясь в верёвке. Карлик Карибула подобрал для них шуструю смешливую мелодию на флейте и играла она пока не случилось совершенно другое: на середину залы выскочил Гамлен. Он был признан некоторыми из своих товарищей, которые и позвали его по имени. Разгорячённый, лохматый, в одних исподней рубахе и штанах, Гамлен кинулся к Персивалю Непревзойдённому с криками:

— Ты! Собака дрянная! Снимай мои доспехи! Я проснулся в чём мать родила!..

Поднимаясь и падая, Персиваль, наконец, вскочил на ноги и бросился наутёк. Только голос его задрожал в зале:

— Не надо было храпеть на посту!..

Карлики раскатились по сторонам, и красивая девушка — жестокий голос Разума — вдруг заливисто рассмеялась и обозвала их: «Вы как кегли для боулинга!» Карибула, играющий для этой сцены, взял самую звонкую ноту. Она отпела и затихла в поднявшемся людском хохоте.

— 75 —

Пиршественная зала гремела и дышала жаром, как всегда. Здесь, в темноте колонн, коленки у меня тряслись так сильно, что первым делом я прижалась к стенке, затолкала заработанные монеты в карман и зажмурилась. Голова шла кругом. В горло словно опрокинули стакан земли. Пот ручьём стекал под платьем... Ужасное платье! Самое пышное и самое неподъёмное из всех, что мне доводилось надевать здесь. Старый Карибула нашёл его для меня, когда настал час Х, а именно — Фалько Батькович развеял наше бытие необыкновенным творческим предложением...

Тем вечером мы сидели в «цирковых кулуарах»: карлики — вповалку на мешках у разбросанного винограда, Жан-Жак — среди исписанного пергамента, Фалько же стоял у окна, поставив ногу на сундук, и задумчиво накручивал бороду. Я сидела на краю деревянной сцены, свесив ноги. В одной руке у меня был кусочек сыра, в другой — горбушка чёрного хлеба, на плечах моих топтался краснобокий лори. Находясь выше всех, я и говорила громче, но это нисколько мне не помогало.

— Для принцессы Изабеллы нужно подобрать нечто изысканное, такое, как и она сама, — советовал Жан-Жак. — Мы можем рассказать ей историю про египетскую танцовщицу.

— Чтобы эта Изабелла осталась в ужасе? — ляпнула я сверху и тут же прикусила язык, когда Жан-Жак снова поднял голову.

— Я переделал её, — сказал он достаточно резко, и я отвернулась и сунула остатки сыра в рот. Знала же, что переделал, потому что на днях застала его за этим. Но нет, надо было уколоть его.

Всё теперь между нами шло по-дурацки. С того раза, когда в воздухе заискрилось безмолвное признание в чувствах, я и Жан-Жак так и не разговаривали. Каждый его тайный взгляд я ощущала, как прикосновение раскалённой иглы. Ожерелье, им подаренное, я тоже больше не надевала после того, как побывала на встрече с Балдуином IV.

— Невероятно! — взвизгнул попугай. Это слово он взял от Фалько, и Фалько сразу повернул к нему голову.

Попугай слетел с моего плеча вниз. Он сунулся туда-сюда по зале, чирикал, поднимал крылья и становился похож на язычок блуждающего огня. Лори добрался до винограда, стащил один, испугался, когда Бибул отогнал его, и закричал:

— Рожа дубовая! — чирикнул и припечатал: — Невероятно!

— Невероятно, — вторила я попугаю, а затем кинула сверху ему корочку хлеба. Вредная птица дербанила её нехотя. — Ещё никто не придумал, как мы его назовём?.. Прикольно будет назвать Вайфаем. Враги нам: «У нас.!» Что там у них может быть?.. «У нас стопятьсот мечей!», а мы им: «А у нас — Вайфай».

К счастью, пылкие дебаты о том, что принесёт радость принцессе Изабелле, заглушили меня.

— Решено! — вдруг выкрикнул Фалько и убрал ногу с сундука. — Я отговаривал себя так долго, что всё равно не смог отговорить!.. Голову вашего Фалько давно посетила невероятная идея.

— Это какая же? — опасливо покосился на него старый Карибула. — Все невероятные идеи от Фалько возвращаются к нам бедой.

— Да, — поддержал отца Бибул, — бедой: нас колотят женщины или на нас спускают собак.

— Ну! — Фалько отмахнулся и лихо преодолел залу. — Мои собаки без приказа моего ни за кем не гоняются, а что до всех остальных — так они злобны сами по себе.

— Да ладно! — вдогонку ему крикнула я и даже подпрыгнула на попе от возмущения.

Фалько остановился в самых дверях.

— Они бывают непослушны — и только, косуля. Но разве ты всегда смирна? — Фалько ослепительно улыбнулся и исчез.

Мы не смогли бы сказать, через какое время он вернулся, но о его появлении возвестил жуткий шум. Это как если засунуть в блендер мелкие гвозди и запустить его.

— Я фигею, Рая... — когда Фалько ввалился со своим добром в залу, я сползла с краю и прыгнула, благо, щеголяла я среди шутов сегодня не барышней, а мальчиком. — Это что, ёб твою мать, такое?

— Как ты сказала? — ухватился за меня Фалько и я задержала дыхание. — Ты ещё должна рассказать мне про свои не ходящие руки и глаза на руках. Мне бы тоже такие пригодились.

— Про что ты? — на палках подтянулся к нам Жан-Жак.

Зря, зря вчера на вопрос о том, посмотрела ли я парочку свитков с песнями, которые Фалько написал для меня, ляпнула ему: «У меня ещё руки не дошли посмотреть»...

— Фалько занемог от жары, Жан-Жак, — я широко заулыбалась и немножко высунула язык; шут на ходу сменил выражения лица, как меняет сценки передвижной театр: его настоящее детское недоумение обратилось в хитрый прищур глаз и властно приоткрытый рот. «Зря ты потешаешься надо мной, косуля», — прочитала я по этим губам. Мне стало веселее, только пришлось удержаться от дальнейшего балагура. Карлики подтянулись к «сокровищам» и Фалько показал нам всякие разные запчасти, призванные служить местным стражникам обмундированием...

— И чьё это?..

— Гамлена! Ограбить его оказалось проще простого, — Фалько обнял меня, притягивая к себе и обращаясь к шутам: — Для меня это был акт небольшой мести за то, что он и Томас пленили меня, а для всех нас — возможность устроить маленькой принцессе Изабелле воистину изысканное представление!.. Вы же слышали нелепую историю о Персивале Непревзойдённом? — когда все кивнули, а я нет, Фалько театрально ужаснулся: — Ты не слышала, косуля? Значит, считай, жизнь не жила. Но для тебя, моя славная птичка, найдётся роль в нашей истории, тогда ты и узнаешь всё наверняка.

Фалько подмигнул мне, как заговорщик, а Жанлука подле нас злобно хрюкнул... Как выяснилось позднее, злобность его была оправдана — всучить роль рыцаря-дурака собирались мне, но я втянула Фалько в игру «Да и нет не говорить, чёрное с белым не носить», и он обделался пару минут спустя. Роль рыцаря досталась ему, я забрала голос Разума, Жан-Жак — тотчас голос Сердца (на меня он глядел с затаённым в глазах вызовом и держался натянуто), а карлики жеребьёвкой определили роли жены, кобылы и музыканта, который сопровождал бы всю эту вакханалию подходящей темой... Когда роль сварливой жены досталась Жанлуке, он разорался.

— Тебе не нравится? — глумливо задала вопрос я, не позволяя себе стушеваться под напором его безобразных колючих глаз, когда он неуклюже развернулся. — А я слышала историю, как в женской юбке ты повис прямо над замком. Вот потеха, наверное, была!..

— Коли хочешь знать, было то потешно или нет, так я могу тебе наглядно показать, — осклабившись, заявил он, — иди сюда, девка, и полезай в это платьице! Сейчас я подвешу тебя на такой пике вверх ногами, что ты еще месяцок будешь светить всем, вместо солнца, своей прелестницей!..

Я не поняла его сразу, а когда поняла, в Жанлуку уже летела мощно заряженная подушка. Это Жан-Жак так резко подхватил её и размахнулся со всей силы. Жанлука отлетел, как болванчик. Бибул поднял хохот, покатившись по полу. Карибула неодобрительно помычал в бороду и покинул залу через вторую маленькую дверь. Фалько поднял Жанлуку за грудки и поставил на ноги. Карлик покачивался, а голова его, наверное, шла кругом.

— Кто же так соблазняет девушку, Жанлука? — присел подле него Фалько, как кот. — Косуля не твоя повариха, для неё твои песенки покажутся недостаточно сладкими.

— Я... ему... калеке... — безобразными ручками Жанлука обхватил голову и потряс её, как мог. Ставил по местам рассыпавшиеся мысли?.. — Я ему!..

— Я подожду, пока ты взбодришься, — сказал Жан-Жак. Он так и стоял, натянутый, чуть сгорбившийся на своих палках. Я не видела его лица — кудри закрыли его — но чувствовала, насколько он недоволен. Таким злым он, кажется, никогда ещё при мне не был.

Жизнь научила меня не цепенеть, когда я слышала в свой адрес гадости. Никто меня, кроме меня же самой, не защищал. Появился Вадик тогда, но и Вадик облажался, раз защищаться пришлось даже от него. Яркая, почти театральная выходка Жан-Жака и эта нелепая подушка выбили меня из равновесия.

— Я взбодрюсь, юродивый, и тогда тебе не поздоровится! — Жанлука пригрозил Жан-Жаку скрюченным пальцем и, шатаясь, направился к той же маленькой двери. Он ещё бормотал что-то и плевался.

— Ступай и возвращайся со свежей головой, Жанлука. Я подожду. Потом мы поговорим иначе, если пожелаешь.

На том наше вечернее заседание и закончилось. Карлики разбрелись, но, когда выходили, впустили собак. Фалько порезвился с ними немного, пока они сотрясали залу лаем, а потом выскользнул с ними прочь после нескольких злых взглядов Жан-Жака. Мне уходить никуда не хотелось, но и Жан-Жака я тронуть не посмела. Решила, позднее поблагодарю...

...Представление вышло достойным Волгоградского ВГИИКа, вот только появление владельца краденых доспехов никто предугадать не смог. Снова представив лицо Гамлена — недоуменное, оскорблённое, испуганное — я подавилась смехом в кулак, сгибаясь пополам, а затем помассировала виски, задевая мокрые от пота волосы...

— Вы никогда не перестанете удивлять меня, дорогая Нинэлия.

Голос, прозвучавший буквально над ухом, отрезвил меня, как ушат ледяной воды. Я резко выпрямилась и попятилась.

Юноша-государь отыскал меня среди колонн. В эту секунду, пока гремела зала и карлики кривили рожи, я ждала увидеть Жан-Жака или вернувшегося Фалько, или... да кого угодно, но не Балдуина IV. Я оказалась не готова встретить его вот так — близко напротив себя. После вечера в его комнатах минуло несколько дней, но я так и не успела побороть чувство нелепого смущения, которое преследовало меня с тех пор. Я ещё слишком ясно помнила, как на волне голого экстаза и дерзости напросилась к нему, когда он меня уже выдворил, и всучила свои чётки. «Может, они вообще не были уместны в качестве подарка?» — мучила меня мысль. А цветы сегодня утром, пока толпа народа несла меня по улицам Иерусалима? «Какие из них смущают тебя больше: те, которые ты, не совладав с придурью, подкинула ему, или те, что он отдал тебе взамен?» — пытал меня мой собственный голос Разума.

Испугав меня, Балдуин IV сразу понял это и чуть склонил голову с улыбкой, показавшейся мне немного кроткой. Извинялся?.. Но когда извиняются, не смотрят украдкой с таким весельем.

— Я полагал, вы видели меня. Я не собирался вас пугать.

— Видела, — я отняла руку от груди, где сердце билось, как дурное, — за столом.

— Оттуда трудно разглядеть то, что происходит в тени.

— Я понимаю... Но ведь у короля есть не только его глаза.

— Есть то, что приятнее увидеть самому. — Балдуин IV скоро сменил тему: — Кажется, вашему другу потребуется ваша помощь?

— Пускай Фалько сам выручает себя. Я ему не помощница. Он хотел надурить меня.

— В самом деле? — на краткий миг лицо юноши-государя сделалось серьёзным и властным. — Он обидел вас?

— Нет-нет. Но он надеялся, что это я разоденусь рыцарем. Хотел, наверное, чтобы Гамлен сцапал меня. Сам Фалько хотел облачиться в женское платье, как тогда, когда проиграл мне спор. Но я всё равно оказалась ловчее, потому что выиграла его в новом.

— Что ж... с вами опасно спорить, Нинэлия.

Я улыбнулась, наверное, как дурочка.

Мы и замолчали из-за меня, потому что теперь Балдуин IV ждал хоть каких-то ответных слов, а я поняла, что голова моя совсем пустая. От этого чувство неловкости только окрепло, и я громче нужного прочистила горло, а потом качнулась на пятках, чтобы скинуть напряжение хоть немного. «Как ваши личные дела? — могла бы спросить я, но... — Как настроение? Как...? — могла, но каждый из подобных вопросов казался глупым.

Я заметила в руках Балдуина IV кубок. Точно вспомнив о нём в ту же минуту, он и сам неожиданно протянул его мне. Правая рука короля, как всегда бывало, заметно дрогнула.

Я слишком поторопилась взяться за этот кубок: нервно ударила его снизу, пискнула, потянулась вперёд, чтобы поймать... Поздно: кубок накренился, и одно большое пятно в россыпи мелких расцвело на белой груди Балдуина IV.

— Простите меня, пожалуйста! — я полезла к королю было, как к обычному человеку, чтобы смахнуть ладонью столько, сколько смогу, но он жестом осадил меня и отступил. Он степенно запахнул край мантии.

— Это всего лишь одежда, — сказал мне Балдуин IV покровительственным тоном, пока я чихвостила себя и крутила в ладонях дурацкий кубок, — не стоит пугаться.

— Это королевская одежда.

— Она ничем не отличается от любой другой, Нинэлия.

— И всё-таки... Это было для меня? — чудилось, будто кубок жжёт ладони. Хотелось избавиться от него.

— Для вас, — твёрдо обозначил Балдуин IV.

Я залпом выпила всё до капли — не вино, а воду — и широким жестом утёрла рот. Ну вот, а что дальше?.. Вселенная сжалилась: Балдуин IV оглянулся. Поднялся кто-то из баронов за его столом, потом ещё и ещё. Мужчины бурно поддерживали светские разговоры и король даже сейчас, будучи не с ними, косвенно участвовал. Или бдил. «Тяжело постоянно находиться в эпицентре событий, — подумала я, рассматривая его, худого-худого и высокого, укутанного в белое. — Как это, должно быть, выматывает... Ещё я тут рукожопая в придачу».

— Я знаю пьесу, какую вы, Фалько и остальные разыграли сегодня для двора, — заговорил юноша-государь вновь, — однако её концовка изменилась. Почему?

Балдуин IV тронул меня за локоть — предложил пройтись, как это уже было. Я подхватила тяжёлые юбки и с радостью уцепилась за предложенную тему, в которой отныне шарила:

— В старых версиях Персиваль Непревзойдённый выбирал путь побега? Женился на кобыле?

— Неизменно.

— Почему же тогда за одинаковые решения его ещё никто не обкидал помидорами? — съязвила я беззлобно.

— Персиваль Непревзойдённый умело пользовался остротой собственного языка. Его ответы нельзя было предугадать, и они забавляли двор, но, тем не менее, он всегда ступал на одну и ту же тропу.

— Кто был им раньше? Всегда Фалько?

— Не всегда. Этой истории много лет. Она гуляла по Иерусалимскому двору ещё задолго до моего рождения.

Мы шли, и свет залы проливался на лицо и кудри Балдуина IV, как расплавленное золото.

— Любопытно... Значит, сегодня зрители действительно были уверены в том, что Персиваль сбежит с кобылой на ней же самой.

— Но он не сбежал, — аккуратно подвёл к прежнему вопросу Балдуин IV и тем же мягким жестом предложил мне остановиться.

Мы встали в отдалении — теперь трапезные столы тянулись перед нами, а не с боку — всё так же спрятанные колоннами и флагами, и здесь нам было тише и спокойнее.

— Фалько дал мне роль голоса Разума. Я посчитала, что достаточно сильна для больших изменений в чужих судьбах.

— Я и предположить не мог, что голос Разума в девушке, подобной вам, будет настолько суров.

— Подобной мне? — изумилась я и в ответ получила беглый, но смущённо-осторожный взгляд на себя саму.

— Я говорю о том, что вы — огонь и музыка, Нинэлия, — ровным голосом произнёс Балдуин IV, заключая руки за спиной и распрямляясь ещё сильнее. Набирался уверенности?

Я же прижала к груди пустой кубок обеими руками, закрывалась, пускай и с усмешкой. Ощутила смелость для всех слов, на которые была способна до этого.

...и до того, как впервые повстречалась с Балдуином IV наедине.

— Вы и сами такой, — сказала я. — Может быть, не музыка, но тот же огонь.

Я заметила, как глубоко он вдохнул, как странно моргнул и как — всего на мгновение — отвёл взгляд, чтобы так, глядя на нечто иное, вернуть себе стойкость и душевное спокойствие.

Кажется, я действительно плохо делаю комплименты. Вспомнить только про персик. Или... дело не только в комплиментах?..

— И всё же я не буду настолько суров, насколько сегодня были вы.

— Я была сурова? — я не удержалась от искреннего смешка и чуть поразмыслила. — Лихие приключения хороши только в детских сказках и свойственны вымышленным героям, которые не сражаются с ужасными последствиями своих глупых выборов. Да, жена и дети у Персиваля — ночной кошмар, но он собирался променять их на иллюзию какого-то совершенно невозможного, хлипкого счастья.

— Персиваль Непревзойдённый следовал... — Балдуин IV чуть помедлил, словно взвешивал или подбирал слова. Он снова коснулся мокрого места на груди, неровным движением взялся за мантию, укрылся ею и тише досказал, въедливо глядя на меня: — зову сердца, зову любви, пускай и такой... нелепой. Вы считаете, это плохо?

— Я считаю, это ненадёжно и глупо. Любовь, какой бы ни была, ослепляет. Она вредит слуху и разуму, а потом неизбежно проходит и оставляет у... у разбитого корыта.

Я ляпнула о корыте, как об абсолютно точном сравнении, не задумываясь о том, какой могла показаться моя речь Балдуину IV сейчас. Так или иначе, юноша-государь испытывал меня паузами и полным вниманием, и даже шум залы не мог помешать ему.

— Любовь обладает множеством сил, Нинэлия, — наконец, сказал мне Балдуин IV.

Я была готова отнестись к его словам со скептицизмом и даже выгнула насмешливо бровь, уверенная, что в этом диалоге мы на равных правах. Не смогла, потому что Балдуин IV заговорил со мной, как взрослый мужчина — с несмышлёной девочкой:

— Как и всякое из других чувств, оно способно наполнить душу счастьем или печалью, и послужить или слабостью, или силой. Ради любви умирают и любовью дают новую жизнь, любовь пленит и освобождает города, увеличивает человеческие достоинства и ослабляет недостатки. Любовь — это лишь маленькое слово, Нинэлия, но оно сотворило все мировые карты из тех, что я показывал вам... Вы видели, как искрятся под солнцем витражи? — его выбившийся из стройной речи вопрос оказался для меня неожиданным. Я смогла лишь безмолвно приоткрыть рот. — Мой наставник как-то сказал мне, что именно так любовь пронизывает всё на земле.

— Вы красиво говорите об этом. Потому что любовь всегда красива только на словах, — я знала, что наши взгляды на многие — или все? — вещи в этом времени будут различаться, но не могла пойти против себя. — Вы правы, это большая сила, однако разрушает она порой всё же больше, чем создаёт. Как она даёт покой и постоянство, так и лишает их, оставляя человека один на один с его несчастьем.

В глазах Балдуина IV вспыхнуло искреннее удивление. Я перегнула палку со своими чувствами сейчас. Они захватили меня — неотступные чувства прошлого, чувства неприятные, болезненные.

— Вы по-настоящему верите своим словам, — тихо сказал Балдуин IV, — и страшитесь перемен и неизведанного. Почему?

— Потому что...

Потому что... что? Потому что всю свою жизнь я дерьмово справлялась с переменами, а неизведанное обращалось для меня бедами. Помочь мне могла только выпивка и бесконечное саморазрушение. Или я думала, что они помогают.

Балдуин IV вновь терпеливо, но настойчиво ожидал от меня ответа. Я так ничего и не сказала. Нас прервали. Балдуин IV остался не удовлетворён — я увидела это по тени, что пробежала по открытым уголкам его лица, по дрогнувшим и поджатым губам. Его глаза утратили искры озорства, которые возвращали ему ту юность, какую он прятал за статус.

В тень колонн, в дрожание света, ворвалось шуршание юбок и благоухание цветов. Я видела принцессу Изабеллу издалека, в процессии ранним утром, и вечером среди пирующих, а теперь от удивления прижалась к колонне, когда девушка остановилась около меня.

— Возлюбленный брат мой! Вот ты где. И ты не один?

Балдуину IV замешкал. На мгновение в чертах его полуоткрытого лица проступила необъяснимая мука. Когда я уже хотела прервать неловкое молчание, оттягивая подол юбки для реверанса, юноша-государь сказал, будто деревянным голосом:

— Это Нинэлия. Приближённая служанка графини де Ранкон.

— Графини де Ранкон? Той самой, какую зовут большой красавицей? Хм! Ни-нэ-ли-я, — просмаковала Изабелла задумчиво и солнечно заулыбалась. У неё были очень большие блестящие глаза, колючие и умные, какими обладал и Балдуин IV, только — мне могло просто показаться — видели они чуть больше. — Ты танцуешь и поёшь при дворе моего брата, не так ли?

— Да.

— Невероятно! — она так звонко сказала это слово, что я вспомнила нашего попугая и не сдержала улыбки. — Познакомишь ли ты меня со своим братом? По крайне мере мне показалось, что вы брат и сестра, ведь вы так похожи голосами.

— С братом?.. — неуверенно переспросила я. С трудом, после глупой паузы, я сообразила, о чём говорила принцесса. — О... у меня нет брата. Вы видели одну меня.

— В самом деле? — Изабелла чуть нахмурилась. — Это даже досадно... Что ж, хорошо. Споёшь ли ты и для меня, если я прикажу?

— Если прикажете...

— Хорошо! — заверила она меня и впервые моргнула. — Прикажу. Я сделаю это завтра, когда стану прогуливаться по садам. И вашу госпожу я позову с собой.

И она отвернулась от меня так резво, словно тут же обо мне забыла. Изабелла взяла Балдуина IV за руку, какую он захотел по привычке выдернуть, но не смог, и спросила его очень серьёзно:

— Уделишь ли и ты мне время, любимый брат мой? Я хочу, чтобы ты побыл со мной совсем немного. Матушка наказала мне узнать тебя получше. Это важно и нужно для того, чтобы все наши дела разрешились, как надо.

— Если ваша матушка наказала вам, сестра моя, я не пойду против её желания, — отозвался Балдуин IV намного степеннее и мягче, но от этого почему-то показался грустным.

Ещё больше его грусть усилилась, когда Изабелла изящно поклонилась и исчезла в том же шорохе и благоухании цветов, с какими и появилась.

— Думаю, я услышала не то, что следовало, — сказала я сразу же.

Изабелла нас двоих оставила в неприятном оцепенении. Думая о ней, маленькой, но очевидно капризной, я ощутила сильное неудовольствие.

Балдуин IV обернулся ко мне. От его добродушия и огня тоже ничего не осталось. Вместо них — глухая сдержанность.

— Не услышали. Ведь вы встречались с Онфруа де Тороном и я сам рассказывал вам о нём, как говорил и об Изабелле. Сегодня вы увиделись с ней лично. Надеюсь, вам не будет в тягость спеть для неё, Нинэлия? Если нет, я разрешу этот вопрос.

— Нет-нет, не нужно. Я спою и даже спляшу, если она попросит, — я тоже надеялась, что своей готовностью к сотрудничеству немного, но облегчу его ношу.

— Хорошо, — обозначил Балдуин IV интонацией, которую я успела запомнить. Прощался. — Я благодарю вас.

Он протянул руку, предлагая вернуть ему кубок, но я шустро покачала головой. Пускай кубок всё ещё и обжигал ладони, внаглую позволить Балдуину IV разносить посуду я не могла.

— С даром от короля так просто не расстаются.

Балдуина IV явно позабавило услышанное — в его глазах раздулись тлеющие искры — однако голос остался всё тем же:

— Разве это дар?

— Быть может, я поставлю в него ваши цветы. Цветы были даром.

— Вы сохранили их? Они всё ещё цветут?

— И будут цвести ещё день или два. Я добавила к ним другие, как вы и просили. Добавила в них жизни.

— По-прежнему разоряете чьи-то клумбы?

Я замялась, сдерживая улыбку, и ляпнула:

— Если попадусь, я ведь могу обратиться к вам за помощью, да?

— Всегда, — ответил юноша-государь без промедления.

Внутри у меня все оцепенело от сладкого волнения, но я даже не успела никак с этим чувством расправиться, потому что Балдуин IV сам подвёл черту. Он кивнул мне легко и ушёл. Ушёл — и всё равно остался в тихом мерцании серебра на изящной ножке, в золотых гравировке и крошечных узорах сердолика. Кубки, которыми пользовались шуты или я, восхищали простотой. Этот же, пришедший с царского стола, по-особому ощущался в моих руках.

* * *

Своим планам принцесса Изабелла не изменяла. После завтрака птицы изливались утренней трелью, а в нагретом воздухе истаивала прохлада ночи. Я и Рикена таскали воду для купальни, пока Иоланда де Ранкон нежилась в кровати. Из-за лохматой чёлки я видела, как она тянет к потолку руки и рассматривает собственные пальцы, голые от колец и от этого невероятно тонкие и маленькие. Небось мысленно примеряет новые украшения, чужие.

«Ты пообещала себе не лезть в её дела, — напомнила я себе и опрокинула в лохань последнюю бочку. Силуэт Иоланды виднелся через приоткрытую дверь. — Твоя дорога — домой, и все мысли твои — туда. Для большего успеха».

За купаниями-то Иоланду и застало приглашение на гулянку. Требовательное и не предполагающее отказа — о том прямо возвестила взрослая и суровая фрейлина с носом, похожим на нос пекинеса.

— Чего только не мнят о себе эти принцессы, — сердилась Иоланда громко, когда Рикена кутала её в шёлковый халат, а я уже расправляла на кровати выходное платье. Тысяча воздушных лент, каменья и сияние вышивки — Иоланда пряталась среди блеска, как коварная змея.

Представляя её с клыками и ядовитыми щёлками вместо глаз, я спросила её мысленно: «Не то ли самое ты мнишь о себе же, дорогуша?», но, конечно же, не дерзнула сказать это вслух.

На удивление, Иоланда и не думала брать меня с собой. Ей пришлось, и она изумилась, когда всё та же суровая фрейлина встретила нас в зале с фонтаном и ткнула в меня пальцем.

— Эта та служанка, которая поёт? Принцесса Изабелла желает, чтобы она тоже присутствовала на прогулке.

— Она? — Иоланда впилась в меня глазами. Даже не видя, я ощущала под розовой вуалью её кривую улыбку. Я и сама улыбалась так же. — Принцесса Изабелла не беспокоится о том, что вид этой прислужницы испортит ей настроение? Что ж, пусть будет так.

Я последовала за Иоландой, держась за её спиной и теряясь бурой мышью — ни рабочее платье, ни чепец я не меняла — в отблесках её пышного и шелестящего великолепия.

Время приблизилось к полудню. Воздух раскалился. Сад встретил нас знойным куполом. Небольшие островки тени в нём казались божественным спасением. Иоланда повеселела тотчас, стоило ей увидеть подле Изабеллы Сибиллу. Она позвала её громко и по имени, и Сибилла приветствовала её так же. Обе сестры, удивительно черноволосые, в почти что одинаковых одеждах, где изумрудный соперничал с небесно-голубым, ожидали под апельсиновым деревом. Рядом стояли служанки, такие же тихие, как я. Их руки занимали подносы с лёгкими закусками и питьём. Вот только жизнь этих служанок явно была проще моей.

— Певица! — возрадовалась Изабелла. Снова её большие блестящие глаза «прилипли» ко мне, как шарики. — Как славно, что вы взяли её с собой, графиня. Она не даст нам заскучать.

Иоланда сделала реверанс.

— Рада познакомиться с вами, ваше высочество, — сказал она. Изабелла протянула ей ладошку, которую Иоланда мягко пожала, и задала тему для первых разговоров:

— Вы не видели нашего царственного брата, графиня?

— Не видела.

— А моего жениха, Онфруа?

— Нет, принцесса.

— Как жаль! Надеюсь, никакая напасть не помешает им присоединиться к нашему чудесному обществу!.. Ведь мой брат способен прогуливаться по садам? — Изабелла получила от Сибиллы утвердительный кивок и продолжила, пританцовывая на пятках: — Замечательно! В Наблусе меня учили, что движение и свежий воздух — сильнейший лекарь от всего.

Я выгнула бровь и беззвучно выдала: «Реально? Оху...» Хорошо, никто не следил за мной.

Девушки постояли друг напротив друга, в неловкости и натянутом дружелюбии. В разноцветных роскошных платьях они выглядели, как дети на утреннике, которых родители знакомили насильно. Затем принцесса Сибилла, точно негласный лидер, взяла Иоланду под одну руку, а Изабелле предложила вторую. Вместе они двинулись по жёлтой тропинке вглубь знойного сада. Я жестом предложила служанкам двигаться следующими, а сама стала замыкать шествие «высшего общества».

Слушать разговоры царственных особ было увлекательно ровно несколько минут. Затем духота объяла меня таким кольцом, что пару раз я подержалась за деревья, чтобы не свалиться в обморок. Что ж, в целом нормальная реакция на жару для человека, который не успел позавтракать и которому кофе и энергетики теперь только снились.

Никогда не привыкну к здешнему бесконечному лету. Никогда... И умру, если всё-таки не выберусь домой, однажды от солнечного удара...

— Певица Нинэлия! — сквозь лёгкий шум в ушах донёсся голос Изабеллы. — Я готова слушать твои песни, поэтому — пой!

Начинается... Я думала над тем, чем бы удивить её, перед сном. Самую малость, ведь вырубиться без задних ног мне хотелось больше.

— Спою, — вяло ответила я и первым делом забрала с господского подноса кубок, чтобы опустошить его.

Из всех чопорных дам одна Изабелла весело хохотнула. Вместе с Сибиллой и Иоландой она устроилась в лёгкой тени на скамейке и, как славная козочка, сложила на коленях маленькие ладошки. Заулыбалась довольно в предвкушении. Принцесса Сибилла, которую я впервые видела вблизи, показалась мне спокойнее. Её губы лишь не секунду дрогнули в улыбке — я сразу вспомнила её брата — а затем девушка будто бы немного отстранилась. Иоланда — проклятие, продолжающее меня саму — под вуалью ядовито ухмыльнулась. Я знала это, потому что ухмыльнулась точно так же, встретившись с ней взглядом.

— Что ж, — я сошла с дорожки, тоже выбиваясь в чуть прохладный тенёк и прислонилась к дереву в облегчении и блаженстве. — Песня для принцессы. Дайте-ка подумать... Помните вашу любимую, графиня?

Над полоской розовой вуали глаза Иоланды де Ранкон расширились и тут же сузились. Мне подумалось, будь она воином, вынула бы клинок, чтобы припугнуть меня.

— Ваша любимая? — прицепилась к ней Изабелла.

— Я пела вам её, когда мы выступили из Перигора в Иерусалим, — продолжала я, — так что если захотите — подпевайте... Прощай! — пауза. Их внимание было моим. Они не понимали. — И если навсегда, то навсегда прощай... Когда б за край — иди прощай и помни обо мне. Как близко край, а там туман...

Мой голос был глух и неуклюж. Я больше читала, нежели пела. Озорная мелодия «Мельницы» постепенно восстановилась в памяти; я растягивала первые гласные. Наконец, голос «зазвенел» и начал немного, но слушаться:

— ...январь хохочет — вечно пьян! Я заключён, как истукан, в кольце его огней!..

Мне никто не подыгрывал. Тишина сада и музыка песчаных жуков буйствовали в собственном представлении. Я выискала под ногами толстую веточку, прижалась к дереву сбоку и стала отбивать ритм. Добавила «м-м-м» разной длины, чередуя стук и звук голоса.

— За краем вечности, беспечности, конечности пути, когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз... Мы не проснёмся, не вернёмся ни друг к другу, ни к другим с обратной стороны зеркального стекла...

— Вы не знаете этой песни? — недовольно спросила Изабелла Иоланду, когда я закончила.

— Знаю, — Иоланде тоже пришлось врать, чтобы не попасть под удар. — Просто в горле пересохло.

— Так вот, держите и пейте, — Изабелла поманила служанку и та передала ей кубок.

Иоланда уставилась на него, как на горящее полено. Эта Изабелла не так-то мила! Настоящий дьяволёнок в детском платье.

— Пейте же! Я хочу послушать и ваш голос.

Я ожидала, что графиня капитулирует, но Иоланда нашла выход... «Прорубила» его — таким резким стал её голос:

— Вы крутитесь в высшем свете, ваше высочество, и должны были уже научиться читать между строк. Я сказала о пересохшем горле не для того, чтобы вы дали мне воды. А ведь я слышала, вы очень умны, — язвительно закончила Иоланда.

Изабелла могла бы вскочить, топнуть ногой и раскричаться или возмутиться резво и пылко — сделать что-то в своём духе, но она не сделала ничего. Только в полневшем самообладании лучезарно улыбнулась и ответила:

— А я слышала, что вы невероятно красивы, только не понимаю, почему так, ведь вы никому не показываете своего лица.

Изабелла сама забрала у Иоланды кубок и выпила из него. Она уставилась на меня, румяная и ни капли не расстроенная вышедшей сценой.

— Я ничего не поняла про пьяный январь, — призналась она мне. — Странная песня. Хочу другую. Но мне понравилось, как ты стучала веточкой. Постучи ещё.

Я расслышала лёгкий вздох со стороны принцессы Сибиллы. В какой-то момент она взяла Изабеллу за руку и теперь держала её. «Скорее больше из желания приструнить эту когтистую кошку, а не в утешении, — бегло проскочила мысль. — Но кто сдержит её в мою сторону? Я нагадила Иоланде, но и себе тоже...»

— Тебя назвали певицей, но ты знаешь только одну песню? — терпения Изабелле явно не додали.

— Нет. Я... Знаю их столько, что, если спою все разом сейчас, вы успеете повзрослеть.

Изабелла расхохоталась, как птица изливается трелью. На эту трель прилетела другая птица, одновременно избавившая меня от необходимости наскоро перебирать знакомые репертуары и тут же поставившая в неловкое положение.

— Наконец-то мы нашли тот райский оазис, государь мой, куда прячутся все красоты и чудеса.

На дорожке появился, огибая апельсиновые деревья, Онфруа де Торон. Его румяное лицо и надушенный воротник я могла бы узнать теперь, где угодно. Ещё лучше я узнавала Балдуина IV — на фоне щегольски разодетого добродушного Онфруа он казался отстранённым, чопорным и совершенно недоступным. Его белый костюм, играющий в узорах под солнцем, осанка и поднятая голова лишь усиливали ощущение — среди нас человек особого статуса.

Иоланда поднялась при виде него и присела в реверансе, украдкой подставив палец под нос, Сибилла — уважительно кивнула, Онфруа шутливо отошёл в сторону, позволяя Балдуину IV задать и возглавить движение, я и вовсе встала подальше, и только Изабелла повела себя самобытно.

Принцесса подскочила с восторгом. Он же напитал радостной дрожью её голосок:

— Возлюбленный брат мой! Ты всё-таки пришёл! — она прытко ухватила его за ладонь на краткий миг — на краткий миг сморщился её носик — и удержала бы брата, если бы он не высвободился сам, решительно и быстро.

— Верно, я здесь, Изабелла. И Онфруа тоже.

Балдуин попятился, жестом предлагая Изабелле встать ближе к будущему мужу. Они оба засмущались. Впервые встретились так близко?..

Они договорились прогуляться, вот только Изабелла робко покрутилась около Онфруа всего пару мгновений. Она подхватила юбку одной рукой, а второй схватила Сибиллу. Сибилла — Иоланду. Обе девушки, влекомые маленькой дьяволицей, кинулись дальше в сад. Озорной смех взвился в горячем воздухе.

Балдуин IV двинулся следом. Мне показалось, его шаг слегка сбивался, и сам юноша-государь ни разу не взглянул на меня. Лишь раз он нервно дёрнул головой, а затем неловким движением убрал от лица волосы. Испытывал ли он жар, как все люди, в его положении? А холод? Нет или да — духота явно не шла ему на пользу, а злила и утомляла, как и нас всех. Тем не менее Балдуин IV был здесь. Онфруа же сокрушался по «быстрому знакомству» с Изабеллой то ли искренне, то ли театрально. Он шагал рядом с Балдуином IV, как жизнерадостный ребёнок может шагать подле молчаливого родителя.

Двинулись и служанки, подхватив подносы. Я осталась одна и перевела дух. Даже смахнула пот со лба. Не хотелось следовать за царской свитой. Должна ли я была сделать это? Раз на людях Иоланда де Ранкон — мой начальник. Я помялась ещё немного, подбадривая себя: «По-хорошему бы с ней отношения не портить. Вот она — Изабелла, вот он — Онфруа. Может быть, поженятся они уже на днях и на днях же поедут в эту свою крепость. А там...»

На секунду мысль о доме, реальная возможность возвращения, охватила меня так, что воздух застрял в горле. Грудь распёрло от воодушевления.

— Я вернусь домой, — шепнула я сама себе, снова и снова потирая лицо и жадно глотая горячий воздух, — я вернусь домой и обо всех своих приключениях напишу, наверное, парочку историй...

— О каких это историях вы говорите, шутница Нинэлия?

Я вскрикнула и отпрыгнула от дерева. Слева от меня, выглядывая из-за листьев, торчало лицо Онфруа де Торона. Юноша расхохотался, сказал: «Я не хотел пугать вас», но я поняла — хотел, ещё как, и для этого даже отбился от своих, чтобы по-шакальи подкрасться ко мне.

— Так что?

— Ни о каких историях я не говорила. Вам почудилось.

— В самом деле? Но не почудилось же мне, что вы пели для Изабеллы?

— Вы слышали?

Вместо ответа он постучал кулаком по дереву, повторяя такт моей веточки, и даже что-то там промычал похожее.

— Это было увлекательно.

— Хорошо... я... рада.

Я избежала его наступательного движения и обогнула дерево, уходя на дорожку. Онфруа не отстал. Вместо этого он прибился ко мне, как зловредный дрейфующий айсберг прибивается к кораблю, чтобы потопить его.

— Меня распирает интерес, — так начал он с воодушевлением, вышагивая со мной вровень, когда я двинулась по дорожке, искренне веря — свалю, как только подвернётся случай. — Это вы танцевали и пели минувшим вечером, Нинэлия, переодевшись в молодого мужчину? И ведь это вы, облачившись в восхитительное платье после, говорили с Персивалем Непревзойдённым голосом Разума? — я торопливо открыла рот. Онфруа поднял по-настоящему женскую с виду ладонь. — Но нет, всё-таки не отвечайте. Я знаю наверняка, что это были вы. Очаровательная и таинственная служанка Иоланды де Ранкон. О вас разное говорят во время пиров. Правда, люди полагают, что их дурачит пара человек, но что бы одна девушка...

— И что же они говорят?..

— Что вы ловко водите всех за нос, — его надушенные пальцы юркнули около моего лица. Я неуклюже отклонилась. — Очаровываете женщин, разгуливая в зале, как юнец. Радуете и привлекаете мужчин, кружась в платьях. Дурачитесь и хохочите, будто вы — скоморох от рождения... Все ли служанки Иоланды де Ранкон способны на подобное?

— Вы всё-таки могли ошибиться, решив, что всё это — я. Веточка, дерево и песня для принцессы могут быть самым простым обманом.

— Они — да, но вы определённо не так просты, как говорите. И нет, я не мог ошибиться, — Онфруа подмигнул мне так, будто хотел казаться очаровательным. — Но вы правы: мало, кто догадывается о том, что вы — это вы, ведь мало кому удаётся увидеть вас вблизи.

— А вам удалось? — как ни старалась, я не совладала с небольшим напряжением. Оно сделало мой голос глуше и грубее.

Не то, что бы я опасалась этого Онфруа. Не то, что бы он вообще мог в потенциальном порядке угрожать мне чем-либо, но... но факт того, что он раскрыл меня, отозвался в мозгу тревогой. О последствиях возрастающей славы среди скоморохов мне ещё не приходилось думать.

«Что будет, если я совсем закружусь? Сделаю или скажу что-то, что подопрёт меня к стенке? — я глянула на Онфруа бегло — он наслаждался солнцем и жарой и подставлял им холёное лицо — и заключила: «Поскорее бы эта ваша свадьба!»

— М-м-м, мои глаза — глаза сокола, скажу я вам, — продолжил он, самовлюблённо задирая подбородок. — Они видят то, что скрыто в тени.

Фраза, ещё накануне прозвучавшая из уст Балдуина IV и теперь — от Онфруа де Торона, обожгла меня, как кипяток. Я уставилась на этого красногрудого петуха с деланным непониманием и погнала мысль: «Он шпионил за своим королём?!» к чертям. Стану думать об этом, обязательно где-то проколюсь.

Онфруа продолжал, как дураком прикинулся:

— К тому же пока я не подошёл к вам, вы были прелестно задумчивой ровно настолько, чтобы случайный свидетель подумал: «Как, должно быть, много занятных тайн хранит эта милая головка!» Ведь это похоже на правду, разве нет? У вас много тайн, Нинэлия?

Я постаралась создать между нами дистанцию, но Онфруа де Торон наступательно шагнул в бок и мы почти столкнулись. Он при этом азартно ухмыльнулся и даже подхватил меня под руку, словно мы подружки какие.

— Осторожнее, не то запачкаетесь, — предостерегла я без улыбок, надеясь хоть немного, но осадить его.

— Чем это?

— Кто бы какие глаза ни имел, я чернорабочая. И это платье лишь немного получше тех, в которых я чищу каменные полы, пиршественные горшки и ночные. И знаете, где именно я их чищу? В тени. Вдали от многих глаз.

И пускай про ночные горшки я соврала, мою руку Онфруа де Торон тотчас высвободил. По его розовым пухлым губам пробежала мелкая дрожь брезгливости.

Так-то.

— И тайн у меня не больше, чем у любой девицы.

— Вы и правда... — начал он, — интересная служанка. Должен сказать, я намеревался кое-что показать вам. Немного из моих собственных сочинений. Я взял их специально, зная, что моя прелестная невеста позвала вас сегодня.

Онфруа похлопал себя по нагрудным карманам и вытащил парочку смятых свитков. Никак новый Шекспир рождается!.. Или у него там не стихи?

— Не думаю, что я компете... пойму, о чём вы хотели написать, — в руки мне он всё равно сунул один свиток.

— Я уверен, что всё произойдёт с точностью и наоборот, Нинэлия. Вот, вот здесь. Что вы думаете? — не успела я ответить, Онфруа выхватил свиток. — Я сейчас прочту вам!.. Слушайте: «Один важный барон взошёл на корабль, сидя на лошади. На вопрос: «Почему вы не спешитесь?» он ответил: «Я тороплюсь». Или вот: «Один человек, повстречав важного господина, сказал ему: «Лошадь, которую ты мне продал, издохла». Господин удивился: «Богом клянусь, пока она была у меня, она никогда так не делала».

Вместо смешка я случайно хрюкнула и испуганно зажала рот ладонью. Онфруа просветлел. Его этот звук, как пинок, отправил в творческий экстаз — он зачитал мне анекдот про умную ослицу и про купца с отрезанным языком.

— Что вы думаете теперь?

Как будто я его классный руководитель, ей-Богу.

— Вы же не метите в шуты вместо меня? Мне нужна эта работа.

— Конечно, нет, — оскорбился он. — Я всего лишь люблю хорошенько посмеяться.

— Да. Я заметила это, когда вы вдоволь посмеялись над Фалько.

— Фалько? — теперь Онфруа несерьёзно свёл брови, словно вспоминал. — Ах, Фалько! Он шут. Что может быть для шута приятнее всего, Нинэлия? Приятнее больше, чем смех?

«Издевается над скоморохами, хотя сам гримасничает только так, — подумала я. — А как меняется голосок от вопроса к вопросу: то лениво-размеренный, то торопливо-неугомонный. Всё верно — ещё один скоморох».

— Да что угодно, — бросила я в обиде за Фалько, — взять хотя бы деньги.

— Шут никогда не отыщет людское признание в монетах, госпожа, — Онфруа обогнал меня на дорожке и теперь шагал спиной. Я хотела было его обойти, но он не дал, активно жестикулируя и нахально улыбаясь. — Всё его возможное признание — это доброта публики и разрешение короля эту публику развлекать.

— Я отыщу признание в деньгах, — дерзнула я, но и подумать не могла, что этот щегол сразу же вынет несколько монет и насильно вложит их в мою ладонь. — Ох...

— Вы — да, Нинэлия, потому что вы невозможно очаровательны. Даже несмотря на то, что носите на себе... — он ещё раз оглядел меня, потную, и чуть не оступился; я усилием воли снова не хрюкнула, — всё это.

— Вы дали мне денег, — всё ещё держа ладонь на весу, констатировала факт я. Может, уловка какая? Розыгрыш? Обвинит ещё потом в чём-нибудь...

— Дал, — подтвердил Онфруа, чрезмерно довольный собой. — Мой дед говорил, что всякая женщина, будь она прислужницей или королевой, непременно придумает, куда ей деть деньги. Я же великодушно разрешаю вам купить на эти деньги хорошее платье, чтобы в нём вы хоть иногда забывали про грязные горшки.

С пластмассовой улыбкой я выдержала паузу.

— Вы очень добры.

— Я знаю, Нинэлия.

— Онфруа, — теперь я сама потянулась и кокетливо тронула его за рукав, но деньги так и не спрятала, — могу я так обратиться к вам?

Он дважды хлопнул глазами.

— Конечно.

— Зачитаете мне что-нибудь ещё из своих работ?

— Конечно! — радостный, как дитя малое, он с готовностью полез за свитком и перестал перекрывать мне дорогу.

Онфруа снова ярко жестикулировал, красовался. Он часто отвлекался от свитка, чтобы поймать мою реакцию и начинал задавать вопросы, если я вдруг не улыбалась. Чтобы избежать этого, я начала хохотать. Дважды Балдуин IV, шествующий далеко впереди, оглянулся на нас.

— ...Они так сердились, когда им трижды проданный осёл всё равно возвращался к прежнему хозяину!

— Ха-ха-ха! Это удивительно! Ослы разве похожи на собак?

— Иногда они очень преданны! Ах, Нинэлия, если бы вы знали, с каким умным ослом я водился в детстве. Однажды он забрёл в наш двор, моя мать старалась прогнать его. Как она кричала! А мой отец сказал, чтобы мы его оставим. Тот осёл действительно заменил мне щенка!

Я чувствовала, как у меня всерьёз «дрожат» ноздри — я рвалась расхохотаться, но благоразумно сдерживалась, катая горячие монетки во влажной ладони. Мало ли, сейчас оскорблю эту нежную душу?

Мы вывернули с дорожки и нагнали царственных девушек. Балдуин IV по-прежнему держался от них на расстоянии, словно безмолвный страж. Он снова обернулся, когда услышал Онфруа, и вдруг остановился. Весь его вид выдавал страшное напряжение, особенно руки, которые он заключил за спиной. Сам Балдуин IV немного подавался вперёд, будто стоять ровно ему было непросто. Его взгляд показался мне резким... Хотя, возможно, юноша-государь просто прищурился на солнце.

— А невесте вы про осла рассказывать будете? — спросила я Онфруа с самой очаровательной улыбкой, какую сумела натянуть.

Он торопливо и оттого неловко скручивал свою «программу Задорнова». Его голос прозвучал беспечно, но румянец на щеках и носу сказал о большем:

— Конечно же! Я не могу лишить её возможности повеселиться...

— Онфруа.

Онфруа озадаченно уставился на своего короля. Я представила этого щегла в образе маленького щенка — будь у него уши и хвост, он поджал бы их сейчас... Как и я, честно признаться, ибо в эту минуту Балдуин IV звучал повелительно, как никогда.

— Ты позабыл об Изабелле, дорогой мой Онфруа. Она очень юна, поэтому может оказаться весьма ранима и болезненно воспримет твое невнимание.

Онфруа пролепетал: «Да-да! Разумеется» и поторопился вперёд, туда, где принцесса Изабелла великолепно себя чувствовала в компании принцессы Сибиллы и Иоланды де Ранкон. Но я не дала ему уйти. За мной ещё оставался должок.

— Онфруа!

Сбитый с панталыку юноша неловко развернулся с таким лицом, словно в его представлении я не должна была уметь разговаривать.

— Вот, держите, в знак моего признания за ваши чудесные шутки, — я взяла его за руку и вложила монеты в его ладонь так же нагло, как он — мне. — У вас непременно получится писать их ещё лучше, если вы попрактикуетесь. А там, может быть, и я уйду в тень, чтобы уступить вам место.

Онфруа одёрнул сжатый до бела кулак так, словно опасался змеиного укуса. Я не посмела испугаться его — Балдуин IV стоял рядом и отлично слышал нас — а он не посмел ничего сказать мне при нём. Только посмеялся, нарочито громко и запрокидывая голову. Уходил Онфруа торопливо. Оставшись на дорожке один на один с Балдуином IV — ну почему он не отправился вслед за Онфруа?.. — я столкнулась с дебильным чувством. Называлось оно просто — потухшая бравада.

Деваться было некуда. Я медленно приблизилась к Балдуину IV и только тогда он возобновил движение. Когда шаг наш сровнялся и установилось натянутое молчание, я решилась:

— Простите.

— За что вы извиняетесь, Нинэлия? — спросил он, показалось, чуть раньше, чем я закончила говорить. Его голос прозвучал странно высоко и поэтому — болезненно сухо, хрипло.

— За... Я отвлекла господина де Торона и, возможно, то, что вы увидели, могло показаться вам странным, но я не хотела как-либо оскорбить его... или вас... Хватит с меня портрета вашего сенешаля...

— Внимание господина де Торона бывает рассеянным, — перебил меня Балдуин IV хлёстко, — однако ему следует понимать, что его союз с Изабеллой не поощрённая глупость, а нужный государству шаг. Долг перед короной. Онфруа и Изабелла — лучшая партия друг другу, но Онфруа не понимает этого так, как нужно. Он молод и потому считает, что обязательства, возложенные на него со стороны, а не выбранные им по зову сердца, не требуют особых принципов и точности. Это заблуждение может привести...

Юноша-государь шумно выдохнул и снова дёрнул головой. Над повязкой на лбу, под золотой прядью, кожа его лица покрылась капельками. Жара доканывала его. Она ли стала финальным толчком к его маленькому откровению? Раздражающим, назойливым фактором, с которым нельзя было справиться молчанием?.. Ещё ни разу Балдуин IV не обсуждал при мне дела государства, происходящие здесь и сейчас. Конечно, я спрашивала его о них в шутку. Но ждала ли ответа всерьёз? Нет.

Я стушевалась и тут же испытала приятное чувство от хрупкой мысли: «Он по-своему доверяет мне».

— Простите меня, Нинэлия, — обронил Балдуин IV с горечью, — я утомляю вас ненужными вам речами. Вы были так веселы... Оставайтесь такой.

Я не сразу подобрала слова, которые не оставили бы Балдуина IV один на один с его тайным бременем. Мне не хотелось прозвучать равнодушно или показаться чересчур сующей нос в чужие дела...

— Трудно оставаться весёлой, когда другим невесело. Знаете... — Балдуин IV глянул на меня украдкой и отвернулся; он всё ещё хмурился и боролся с духотой, — мне кажется, что Изабелла не самая простая девушка. Каким бы рассеянным вниманием ни обладал её жених, она быстро возьмёт его в... в оборот. — Я замерла в ожидании реакции на свои слова. Не показались ли они Балдуину IV чрезмерными? Король непримиримо глядел перед собой. — А сам Онф... Господин де Торон рано или поздно повзрослеет, поймёт и примет всю необходимую ответственность. Под вашим началом не может быть по-другому. — Балдуин IV хмыкнул, то ли с досадой, то ли в неуловимой насмешке не надо мной — над собой... Не желая гадать, я сменила тему: — И всё равно извините за то, что я рассердила вас.

— Я вовсе не сердит, Нинэлия, — он снова прозвучал резко.

— Возможно, беда была не в том, что господин де Торон отвлёкся, а в том, что это я отвлекла его своими песнями. Уверена, в глубине души он тоже сердит на себя за то, что повёлся на мои глупости.

— Я не сердит, — ещё раз повторил Балдуин IV настойчивее.

Я задушила улыбку на корню и скептически выгнула бровь. Прямо сейчас Балдуин IV брал себя в руки, чтобы всецело подтвердить — он спокоен, всё мне померещилось. Ради этого он гордо поднял подбородок и распрямился в плечах, хотя дышал по-прежнему тяжело и глубоко. Я заглядывалась на него, а он игнорировал... Пару секунд. Его взгляд всё-таки обратился на меня, как бы недоуменно, но... нечто оставалось неясным. Я прищурилась.

— Конечно. Статус обязывает вас носить разные маски. Но я с большой уверенностью говорю вам: вы сердиты.

В усмешке он дёрнул уголком рта. Горечь совсем не шла ему. Будто признавая поражение, Балдуин IV спросил: «Почему вы так думаете?». Я осторожно поделилась «методом дедукции»:

— Потому что вы сводите брови... государь. Знаете... вот так, — я чуть обогнала его и пошла спиной к дороге (спасибо Онфруа за лайфхак); подёргала бровями, туда-сюда, то хмурясь, то расслабляясь. — Вы и на пирах иногда так делаете, уж не знаю, какой болтовнёй вас утомляют... И ваш взгляд заостряется. Прямо как игла. А ещё вы любите сцепить руки в замок за спиной. Надолго или на пару минут. Или взяться, к примеру, за спинку кресла, и тогда ваш кулак сжимается.

Я заметила, как он сглотнул и стиснул зубы — заиграли желваки. Подавлял улыбку? Значит, играем в суровость? Что ж... К моему счастью и вашему несчастью, Балдуин IV, карлики окончательно научили меня кривляться без страха, а приближающийся солнечный удар и вовсе лишил чувства самосохранения.

— Ваша зоркость достойна похвалы. Так что же вы успели подметить ещё, Нинэлия?

Он что, подначивает меня на глупости?

Я едва не оступилась, попав пяткой на камешек. Балдуин IV мгновенно поймал меня за рукав и свёл брови так, что на секундочку я передумала дразнить его.

— Нинэлия, — позвал серьёзно, предостерегающе. Я пару раз глянула через плечо, чтобы примерно накидать дорогу.

— Да?

— Идите, как полагается.

— Вы приказываете, как король? — я снова сбилась в шаге, сбивая следом и Балдуина IV. Поторопилась отскочить, когда он почти врезался в меня и снова «незаметно» рассердился.

— Я прошу, как человек.

— Тогда я скажу, что по-другому просто не смогу поделиться тем, что подметила ещё.

— Вот как.

Я мельком обернулась снова — на дорожке мы остались одни. На целом теневом островке среди кустарников — одни. Здесь нестерпимо сладко пахло цветами и раскалённой землёй.

Наверное, Онфруа увёл девушек в «анекдотную». Онфруа...

— А вы замечали, как ходит господин де Торон? — я смахнула со лба пот — ладонь всё ещё едко пахла монетами — и тут же вытерла её о юбку.

— Как же? — Балдуин IV снова потянулся ко мне, чтобы взяться за мой рукав. Дорожка немного поворачивала, и этот его заботливый жест уберёг меня от новых осечек.

— Вот так, — на миг я развернулась и театрально замаршировала, самовлюбленно поднимая голову. — Он ходил так, когда привязался ко мне. И ещё вот так покачивал рукой, как будто все эти кусты его. Наверное, так павлины стараются впечатлить павлушек.

— Нинэлия...

Проклюнувшаяся мягкость в его голосе только раззадорила меня. Уж точно — ругаться не станет. Ему всего девятнадцать, в конце концов! Это значит, что он и сам умеет дурачиться. Все люди умеют дурачиться! Ну... я надеюсь. И вообще, почему бы не спросить напрямую?

— Вы любили баловаться в детстве?

— Иногда, — снова с некоторой заминкой ответил он. — Отныне вы должны понимать, что меня воспитывали не как обыкновенного ребёнка.

Он мог говорить, как и о болезни, так и об особом отношении к нему, как к королевскому сыну. Чтобы миновать возможную неловкость и вернуть Балдуину IV те же чуткость и такт, какие он проявлял ко мне, я решилась немого поиграть словами:

— Вы точно не были обыкновенным ребёнком, как и сейчас вы — необыкновенный человек. Самый необыкновенный из всех, кого мне доводилось знать. — На его лицо набежала тень настороженности, и я договорила, улыбаясь: — Потому что вы слишком много знаете и слишком хорошо это показываете. Могу представить, как долго вы сидели за уроками.

— Вы говорите о том, что я самодоволен?

В театральном испуге я открыла рот.

— О... нет. Конечно, нет!.. Самодовольства нет среди ваших прекрасных качеств.

— А что же... — он вдруг замялся, словно не был до конца уверен в том, что спрашивает, — среди них есть?

Я помучила его немного молчанием, пока он, действительно ожидая ответ, всё ещё держал меня за краешек рукава.

— Я ни за что не скажу вам.

— Не скажете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ни за что не посмею утомлять вас такими длинными речами.

И я обошла юношу-государя, стараясь не прыснуть от хохота. Всамделе перегрелась, что ли? Иначе как объяснить эту невозможную тягу по-доброму паясничать с настоящим королём? И пускай теперь хмурит брови, сколько хочет. Я не стану пугаться.

— Короли учатся выдержке, Нинэлия. Выдержке в зале Совета, в час прошений и слушаний, в бою и во время переговоров. Слушать же вас — удовольствие, и в нём нет места ни для выдержки, ни для усталости.

— Да! Вы правы! Выдержка. — Я торопливо сменила тему раньше, чем осознала — его комплимент озадачил меня, одновременно приятно и неприятно. Балдуин IV тоже озадачился — новым витком в разговоре. — Вы спросили про качества. Я так и отвечу: выдержка. Вы рассказывали про Монжизар и стойкость духа среди всех ваших воинов. Я же скажу, что все они просто имели достойный пример перед глазами.

— Достойный пример — сильное оружие, — согласился Балдуин IV неторопливо, — он формирует характер.

Я зажглась было идеей нового вопроса — о его идеалах, ориентирах, — но юноша-государь обогнал меня:

— Вы считаете, стойкость человека определяется только хорошими примерами?

— Если эти примеры были совершенны, тогда да.

До путешествия во времени, сталкиваясь с невыносимыми бабкой и матерью, я много думала о том, что, будь другими они, другой была бы и я. Возможно, во мне было бы больше и мудрости, и стойкости, и этой чёртовой выдержки.

Губы юноши-государя изогнулись в красноречивой и горькой ухмылке, той самой, которая так отяжеляла его вид. Балдуин IV чуть прищурился — его глаза немного покраснели, а лицевые повязки сделались заметно влажными.

Проскользнула мысль предложить ему полностью спрятаться в тени и присесть. А я сбегала бы до служанок и принесла ему воды... Балдуин IV оборвал мою затею на корню, даже не зная об этом — он медленно, но уверенно рассёк ладонью воздух и тяжело обронил:

— Не существует совершенных примеров, Нинэлия, как не существует совершенных людей.

— Я понимаю, но...

— Здесь не может быть «но».

Осадил, мягко, почти снисходительно, но осадил. Внутри у меня всё вскинулось, как волна в растревоженном море: желание доказать своё, быть услышанной и безоговорочно принятой.

— Хорошо, пускай не бывает совершенных людей, но бывают совершенные качества: та же выдержка, стойкость, справедливость, умение слушать других и ещё больше — себя самого! Совершенство в бесстрашии, в принятии решений, в способности смириться со всем, что преподнесёт жизнь, и обернуть это в свою пользу... — меня понесло. Меня захватило. Я заговорила о Балдуине IV при нём же, но вдруг обернулась к своему собственному образу, своему «я»... И картинки заплясали перед глазами: яркие, восхитительные — невозможные картинки недосягаемой жизни, в которой я играла новые роли, приятные мне и мною выбранные — от и до...

— Вот, чего вы хотите.

Вкрадчивый голос Балдуина IV вернул меня в реальность. Стало стыдно за свой порыв, словесный и сердечный. Щёки горели.

— Вы полагаете, что некое совершенство сознания поможет вам в полной мере контролировать свою жизнь? Что оно навсегда избавит вас от страха перемен и неизведанного? Ведь вы упоминали об этом вчера.

Отнекиваться не было смысла, но всклоченное нутро воспротивилось правде:

— Нет. Я говорила немного о другом. К тому же было шумно.

— Неужели?

— Да.

— Вы решили поспорить со мной?

— Да, — на той же волне заявила я, но снова струсила, стоило ему нахмуриться и посмотреть мне в глаза, — то есть нет. Нет, если сейчас вы король. Но если сейчас вы обычный человек, тогда да... пожалуй, я поспорю с вами.

Он впервые расхохотался, опуская голову и спрятавшись за кудрями. Негромко, хрипло, но даже в этом неровном звуке его голоса звучало очарование. Я не поверила своим ушам и тому, что Балдуин IV вот так решил спустить все вольности мне с рук.

— Хорошо... Спорьте, Нинэлия. Спорьте, если это облегчит ваше сердце.

Балдуин IV задевал рукавом мой рукав. Редкие тени от деревьев падали на нас, а когда уходили, белое и золотое светились в одежде Балдуина IV, как нечто божественное. Так и не приведя мысли и чувства в порядок, я обронила после недолгого молчания:

— Вы были очень великодушны, государь. Спасибо.

— Так значит, я всё-таки король?

В его сухом голосе проскочили лукавые ноты, но я смотрела строго перед собой.

— Подловили.

Пускай шаг наш был неторопливым, мы почти нагнали Онфруа и девушек. Они стояли среди цветов и пили из кубков сладкую воду. Онфруа травил им припасенные байки. Вероятно, продолжение тех, какими развлекал меня. Смеялась и Иоланда. Я посторонилась Балдуина IV, когда Онфруа мельком глянул на нас. Он тут же снова вернулся к девушкам, но неприятное чувство уже осело на мне, как грязь. «Этот Онфруа сплетник не меньший, чем все девушки», — подумала я с усмешкой и покривила губы, чтобы скрыть острое раздражение.

Я сошла с тропинки в тень деревьев, всё ещё напряжённо хмурясь. Прикосновение Балдуина IV, попытка поймать и удержать, словно неуловимая ласка, удивило меня. Оно осталось теплом на моей руке даже после того, как я всё-таки медленно прижалась к дереву, а Балдуин IV — спрятался за бронёй сдержанности, как спрятал за спиной руки. Между нами застыл невысказанный вопрос. Скулы юноши-государя показались мне красноватыми в этот момент, но виновницей могла быть жара. Балдуин IV заговорил, и я смотрела на него, ослепительно белого, но совершенно по-человечески уязвимого, стоящего на жёлтой дорожке под солнцем:

— Вы беспокоитесь о чужих взглядах и языках, находясь подле меня. Это моя вина, Нинэлия, — я вскинула брови. Не ожидала, что Балдуин IV заговорит напрямую о нашей с ним дружбе, ещё не оправданной в глазах других. — Вы попали в неловкое положение в тот день, когда Фалько де Тревизо привёл вас ко мне. В день, когда я сам впервые заговорил с вами. Тогда я не предполагал, что вы так часто станете появляться на моём пути. — На этих словах я отвела взгляд, чувствуя дурное желание посмеяться и тут же — неловкость. Я не смела веселиться сейчас, когда со мной говорили настолько серьёзно и искренне, и настойчиво колупала древесную кору за спиной. — Я знаю, что наше общение смущает вас, — продолжил Балдуин IV и я снова глянула на него исподтишка, — но прошу вас не страшиться оставаться на виду. Поступая так, вы отведёте от себя нелепые подозрения, если они возникнут... если уже возникли.

Наконец, я выдохнула. Мелькнула мысль, Балдуин IV только что попытался сохранить дистанцию и одновременно убрать её, насколько возможно.

— Я легко переживу все подозрения, глупые они будут или нет, — уверила я его, не двигаясь от дерева, показывая — я сама стану держать безопасную дистанцию. — И меня вовсе не смущает наше общение. Мне всего лишь не хочется мешать вам. Внимание ко мне нежелательно для вас — я это отлично понимаю. Вам даже не стоит извиняться. Я ведь... служанка, а вы — самый настоящий король.

Мои слова не понравились ему. Я прочитала это в его молчании, в плотной линии его губ, в серьёзности воспалённых глаз, в силуэте тела, сильного и слабого одновременно... Смех принцесс и графини, вдруг взорвавшийся от шутки кавалера, — не понравились Балдуину IV ещё больше. Он напряжённо всмотрелся туда, где они стояли и туда, где мне молодую компанию не было видно из-за густой листвы. «Не всё просто настолько, насколько вы хотели бы это сделать, — подумала я отстранённо, испытывая призрачное, едва ли настоящее желании выбраться от деревьев и взять юношу-государя за руку, какую он ни за что не протянул бы мне без веской причины. — Оно и к лучшему. Совсем скоро я исчезну, и всё то, о чём вы говорили, просто потеряет необходимость».

Компания удалялась. Когда это случилось, и в пылающей тишине сада громко запели кузнечики, Балдуин IV снова глянул на меня. Устало, расстроенно, почти разочарованно. Он медленно, чуть сгорбившись, как с тяжестью на сердце, заложил руки за спину.

— Я не хочу добавлять проблем, — негромко сказала я, ещё надеясь немного, но сгладить атмосферу. «Потому что я — это я, а вы — всё время этого мира, которое давным-давно прошло для меня настоящей».

— Я решу любое дело, Нинэлия, — выдохнул Балдуин IV, но прозвучал уверенно. — Вы служанка, — подтвердил он. Я ничего не почувствовала. Только поправила мысленно, как если бы сама не хотела забыть: «Я Нино из Волгограда, из двадцать первого века. Я работала в отеле, а потом подруга уговорила меня слетать в путешествие». — Но так же вы одна из самых смешливых девушек двора, которая развлекает знать песнями и танцами. Поэтому я спрошу вас, Нинэлия... — в этой паузе я почти физически ощутила горячую волну его упорства, его решительный вызов, который он бросал мне, будто играючи, но жестоко, — разве как король я не могу призвать вас для того, чтобы вы скрасили мои часы? И когда я прикажу вам спеть или станцевать, разве вы посмеете отказать мне?

«Вот, значит, как?..» — чуть было не вырвалось у меня... и вырвалось бы, если не застряло в горле грубым комом. Я встала в ступор, обескураженная давлением, какого совсем не ждала от него.

Вот так ощущается королевская власть, когда касается тебя напрямую — подпирает к стене, подступаясь холодной водой к ступням, и удерживает под прицелом, и нет под её мушкой ни света, ни простора, и дышится тяжелее. Я оцепенела, чувствуя, как внутри меня переворачивается то, что будто бы успело устояться — понимание Балдуина IV, знание о доброте его сердца, о широте его взглядов и остроте ума, наконец, о его невозможно редком, но таком очаровательном озорстве, какое не могло быть присуще людям злым или хладнокровным, о его внимательности ко мне и моим мыслям, о тактичности и мужской мягкости... Насколько самодовольным было с моей стороны жить с уверенностью, что я хорошо узнала его? И какую из его жизней — королевскую или человеческую?.. От череды вдруг взорвавшихся мыслей мне сделалось невыносимо весело, и я не удержала усмешки, только спряталась за опущенной головой. Во рту загорчило, словно я обманулась в своих... каких-то дурацких, абсолютно нелепых ожиданиях.

Прямо как с Вадиком.

«Я не хочу», — говорила я ему, когда мы оставались наедине, когда я ещё верила, что что-то в наших странных отношениях со временем наладится. «Тебя никто не спрашивает, славная моя», — шептал он мне в ответ, развязно, насмешливо...

Разорвать рисунок с ним — разорвала, а из головы и тела разве так просто вытравишь?..

«Мне не нравится!» — «Будешь делать, как я сказал».

Я с силой потёрла глаза, пока цветные круги не заплясали. Нет ничего паршивее, чем забыться перед человеком, раскрыть себя слишком полно, слишком ярко, и этим самым сделать себя уязвимой, беспомощной, совершенно никчёмной...

«Я совсем не умею строить отношения с людьми, — сказала я сама себе, — вечно что-то накручиваю, подменяя правду фантазиями. Если прикажу, посмеете ли отказать?.. Не посмею, конечно, ведь возможности для отказа не существует вовсе. Кто я такая в этой Вселенной? Жалкая букашка — и только».

— Нинэлия?..

Голос юноши-государя добрался до меня сквозь гудение жуков и гул, источник которого я не сразу сумела определить. Этот гул стал первым звоночком приближающегося теплового удара. Но что же это, падать в обморок сейчас, когда очередной мужчина оказал на меня давление? Никогда.

— Нинэлия... Вы очень бледны. Дайте мне руку.

Лицо Балдуина IV, коварно скрытое бинтами, утратило огонь упорства. Или мне снова теперь только мерещилось это?.. Юноша-государь выглядел опустошённым, но глядел по-прежнему сурово и цепко.

Я оттолкнулась от дерева, стряхивая с ладоней труху, какую успела наколупать. Я выбралась на дорожку сама, кое-как, один раз даже покачнувшись и прижавшись дрожащей ладонью к пылающей земле. Балдуин IV медленно заложил протянутую руку за спину. Наверное, я неприятно задела его.

— Вы очень упрямы, — сказал он. Эта его интонация ужасно не походила на ту, какой он однажды уже посетовал на меня, на моё падение с дерева и нежелание пользоваться его бескорыстной помощью.

— А вы? — бросила я, отряхивая ладони стервознее, чем хотелось бы. Я вся наполнилась стервозностью, которую терпеть в себе не могла, потому что она оповещала — ты задета, Нино, тебе неприятно, ты где-то ошиблась, ты снова уделила внимание не тому, чему следовало бы. — Вы тоже упрямы. Поэтому, отвечая на ваш вопрос, государь, говорю: я не посмею отказать вам, если вы прикажете мне явиться. Я стану развлекать вас так же, как развлекаю на пирах вашу знать. Я сделаю всё. — Достигнув пика во внутренней взвинченности, я резко отвесила юноше-государю поклон и потом боролась с темнотой перед глазами.

— Да. Сделаете. — Подтвердил он с паузой, на которой я запретила себе заморачиваться.

Мы надолго замолчали. Напряжение и замешательство выросли между нами, как каменная стенка, на месте неаккуратно сдвинутых личных границ. Я шла подле Балдуина IV, и апельсиновые деревья накидывали на нас пышные тени. Кипарисы шевелили густыми шапками. Жёлтые тропинки сбивались в перекрёстки и распадались на многочисленных змеек, которые уводили во все стороны. Солнечный шар раскалялся и раскалялся, умывая землю огнём. Это день теперь был для меня нестерпимо погожим, и внутренние пустота и темнота поэтому же сделались тяжелее.

Балдуин IV не собирался заговаривать со мной. Я же, борясь с пробудившимися демонами, напротив, сама порывалась заговорить с ним. «Я сорвалась, а он даже не понял, почему, — думала я, когда слегка поостыла, — говорила резко, ввела его в ступор... Да и разве можно обмануться человеком, чья жизнь на виду и едва ли принадлежит ему самому? Он король, потому и говорил со мной по-королевски, предлагал решение для встреч... А я... Повела себя, как дура, взяла на себя слишком много».

С проблемами следовало разбираться сразу, чтобы они не превращались в неподъёмный багаж. Я подступилась к Балдуину IV первая, пускай чувство вины за длинный язык делало мои жесты неуклюжими. Сама тронула королевский рукав. Балдуин IV не заметил этого, и тогда я совсем нагло взяла его за локоть... и сразу встала по струнке, когда он обернулся ко мне.

— Государь, — я умолкла, потому что едва не проглотила язык.

Потому что его глаза стремительно охватили меня, моё лицо, и по следу этого взгляда в моём теле задрожал огонь испуга и смущения.

— Нинэлия? — позвал он в ответ, вкрадчиво, мягко, словно не было между нами этого недоразумения.

Полы его мантии обманчиво качнулись и мне почудилось, что он готов подступиться ко мне ещё ближе... Он отступил дальше и вместе с ним — резкий запах.

— Я не должна была грубить вам. Я лишь хотела... — «Хотела не чувствовать себя такой зависимой от чьего-то слова!», — хотела, чтобы вы поняли: не нужно приказывать мне для того, чтобы я пришла к вам.

— Я понял это, — признался он на выдохе и даже согласно качнул головой. — Я так же понял то, что вы любите свободу, Нинэлия, свободу совершенно во всём... и от всего.

Я глядела ему глаза в глаза, немного замешкавшись. Вот так просто он подвёл итог всем моим всплескам, давним и свежим, разгадал меня, как следопыт разгадывает правду петляющих шагов.

— Я понимаю, ибо мне знакомо и это чувство, и это желание. Однако же я — послушник своей судьбы, тогда как вы вольны выбирать средь многого. Поэтому я хочу оставить за вами право этого выбора.

— О чём это вы?..

— О том, что будет достаточно одного вашего слова — и я избавлю вас от тягости своего присутствия...

Жаркая волна охватила моё тело: от макушки до пяток, а в мыслях вспыхнуло только: «Ох, чёрт!» И связано это было не с Балдуином IV или нашими с ним разговорами...

Агнес де Куртене шла нам навстречу, держа под руку Стефанью. Их пышные и богатые юбки шелестели, как осенняя листва. Обе женщины увлечённо говорили, но стоило хотя бы одной из них поднять голову и получше оглядеться... А они, конечно же, оглянутся и более того — заинтересуются барышней, подле которой стоит сам король. «Ох, Балдуин IV, Балдуин... Отчего же вы сами столь невнимательны сейчас?.. И разве я могу этим женщинам сказать, что вы просто позвали меня повеселить вас?»

Не теряя времени, я резко шагнула в сторону, слетая с дорожки. «Нинэлия?» — окликнул юноша-государь, но я дерзнула и не остановилась.

Особо здесь бежать некуда — кусты и деревья кругом. И, быть может, я большая паникёрша, но лучше перестраховаться и сделать всё, чтобы в моём лице Агнес де Куртене или Стефанья случайно не признали лицо девицы, которая совсем недавно распивала с ними вино... И это при том, что ещё одна такая же девица гуляет чуть дальше. Балдуин IV коснулся моего плеча в тот миг, когда я, зачерпнув земли, хлопала ею по щекам и лбу.

— Нинэлия.

Я резко обернулась. Балдуин IV оказался совсем близко ко мне. Его мантия белым шлейфом растянулась по земле. Глаза юноши-государя распахнулись, но он ничего не сказал. Вместо этого признал голос матери и напрягся — тень настороженности сковала его губы и движение головы, когда он оглянулся совсем немного, улавливая тени за ветвями. Дорожку скрывали цветущие кустарники. По камешкам заскрипели шаги. Раздались женские голоса. Агнес и Стефанья прошли, переговариваясь, изредка насмешливо фыркая и смеясь.

— Я призывал вас не прятаться, — тихо посетовал Балдуин IV, — ибо так вы сами вынуждаете людей задаваться вопросами.

— И вы тоже, когда вот так бросаетесь за мной. — Когда на его лицо набежала необъяснимая тень, а сам Балдуин IV показался мне вдруг опешившим, я уронила: — Извините... И я не пряталась. Мне стало нестерпимо жарко. В Перигоре один человек сказал, что так, с помощью земли, можно охладиться.

— Вы... говорили с человеком несведущим, — его ладонь поднялась к моей щеке. Атлас указательного пальца кратко обжёг меня — как Балдуину IV, должно быть, тяжело и жарко носить столько одежд — и тотчас испачкался в земле.

Я перехватила его ладонь, и Балдуин IV шире распахнул глаза. Стало ясно, чего он испугался — в перчатке я ощутила лишь часть его пальцев, словно они... Балдуин IV требовательно высвободился и спрятал обе руки за спиной. Я, извиняясь, оправдалась (я извинялась сегодня слишком часто):

— Я не хотела, чтобы вы замарались.

— Я никогда не боялся грязи, — его интонации показались мне натянутыми.

Здесь, в теньке, краснота вокруг его глаз проступила заметнее. Балдуин IV и дышал тяжелее, потому старался делать каждый вдох медленным и глубоким. У него плохо получалось — в коконе царящей духоты не было ни намёка на ветерок, даже самый слабый.

— Я помню... — решительно настроенная спастись от солнца, я сама поманила Балдуина IV глубже в тень, к земле, подальше от змеевидных жёлтых дорожек; неровно ступая, он не воспрепятствовал мне, — когда сучок поломался подо мной, вы стали единственным, кто протянул мне ладонь и предложил помощь, не взирая на то, какой грязной я была. Но я всё равно не хочу вас марать, государь.

— Государь, — вторил он глухо и нервно рассмеялся, сначала чуть сипло, затем — ровнее. Я опешила. — Вы немного похожи на одного из моих баронов, Нинэлия, ибо вы так же предусмотрительны и осторожны, только ваше обращение ко мне звучит совершенно удивительно... И у вас, — он точно в моменте поборолся с робостью, — получились мужские усы.

— Усы? — я не на шутку ужаснулась и торопливо потёрла грязь над верхней губой. Ёпт, я что, всё это время говорила с таким гримом?! — И что вы думаете... они мне подходят?

— Ваше лицо прелестно само по себе. Охладились? — я заторможено кивнула. — А вы любили баловаться в детстве, Нинэлия?

Балдуин IV сегодня менял темы так, словно орешки щёлкал!.. Я ощутила, что в сотый раз странно теряюсь, что он тоже странный и все его реакции на меня — тем более. Только за минувшие два дня мы успели несколько раз столкнуться во мнениях, будто бы рассориться и будто бы примириться. Вместе мы выстраивали одни границы и нарушали другие. Уходили друг от друга, оба насильно, но, словно то была насмешка Вселенной, друг к другу возвращались. Меня отрезвляли мысли о доме и чувство неправильности происходящего, а Балдуина IV — его королевский статус и долг, каких я не могла познать в совершенстве... Но, несмотря на это, ни один из этих факторов не мог повлиять на нашу обоюдную тягу к общению друг с другом и тем более — пресечь её.

И я не боялась даже самой себе признаться в том, что это именно тяга. В конце концов беседа с Онфруа де Тороном или с сестрой, только прибывшей ко двору, могла стать для Балдуина IV куда более интересной или полезной. А он оставался здесь, со мной, несмотря на то, что сегодня я кололась и могла показаться ему слегка сумасшедшей...

«Одно слово — и я избавлю вас от своего присутствия», — сказал он мне так, что нельзя было усомниться в решительности его намерения. Вот только могла ли я сказать это слово?

— Нинэлия?

— Я... Да, — я тряхнула головой, возвращаясь к вопросу, — я баловалась, конечно... но детство выдалось непростым. Слишком много играть у меня не было возможности.

— Потому вы так игривы сейчас.

— Да, я просто... это потому, что я облегчила сердце, — я понимала, что из-за нервозности несу полную чушь, но не могла остановиться. — С-сегодня вы сами сказали: «Спорьте, если это облегчит сердце»... Когда вы заседаете на Советах, вы позволяете людям спорить? Для того, чтобы они облегчили сердца?

— Хороший спор проясняет мысли, расставляет вещи по своим местам и иногда обнажает людей с тех сторон, которые они не показали бы всуе.

«Да, так же, как я выставила себя перед вами. Навряд ли с особо приятной стороны».

— А вы сами любите спорить?

— Люблю.

Власть в его тихом голосе смутила, твёрдость взгляда — сокрушила мою собственную. Я заставила себя терпеть, не отворачиваться... я всё-таки сдрейфила, сдалась и первая засеменила в сторону, рукавом вытирая пот со лба и остатки грязи — с носа и щёк.

— Вода! Вода моя вода!..

Подхватив юбки, я устремилась к колодцу, вокруг которого десятки ног притоптали сухой кустарник. Дождалась, пока старый рабочий от души напьётся и, забрав древние инструменты, удалится. Здесь же на земле рассыпанной башней сложились маленькие глиняные плошки. Одну я шустро протёрла рукавом. Разобраться с устройством колодца труда не составило, и через несколько минут я хлебала прохладную воду, как с похмелья... когда скинула наголовник и плеснула водой себе в лицо, когда мокрой ладонью зачесала волосы назад и передёрнула плечами, так и вовсе окончательно пришла в себя.

Будь моя воля, скинула бы всё к чертям и нырнула вниз...

— Фух, блин... — первым желанием стало сесть на бортик и просидеть до вечера, но, ещё не успев умастить зад, я выпрямилась.

Балдуин IV по-прежнему оставался рядом. Встав под деревом и скрестив руки на груди, он прижался плечом к стволу и снова чуть подался вперёд. Наблюдал. Молчаливо, терпеливо, вопреки усталости, какую не мог побороть, как бы ни выпрямлялся; наблюдал долго, словно рассматривал не человека — нечто большее. Его воспалённый взгляд прошёлся по моему лицу, затем выше — там тёплый ветерок сладко обдувал влажный лоб и шевелил мои волосы. Они совсем распались у меня по плечам, некрасивые, темнеющие у корней. Эта некоторая «убогость» собственного вида ощущалась мною ещё яснее лишь потому, что юноша-государь не брезговал разглядывать меня. Более того — выражение его лица, по-особому мягкое от телесного бессилия и таинственно-задумчивое, откровенно сбивало с толку.

Я хорошо помнила день, когда Фалько привёл меня к нему. И помыслить было сложно, что человек, тогда показавшийся холодной далёкой звездой, сегодня вдруг окажется тёплой, но угасающей искрой. Это пугало — неизбежность его обречённого пути. Пугали воспоминания о прокажённых около храма и запах страшной смерти, следующий за ними по пятам. Сгорбленные, сломленные, они шли в могилу, звеня своими колокольчиками. Балдуин IV был таким же, как они, пускай и шёл к своей могиле с по-царски поднятой головой, с мечом на поясе, и окружал его божественный ореол высокого долга. За спиной Балдуина IV стояла знать, его мать и сёстры, его воины и сам Иерусалим — и не стояло никого.

Мысли об этом наполняли меня ужасом, а мысли о том, что я нравилась Балдуину IV — тоской. Он выдал себя сам: некоторой робостью там, где другой остался бы спокойным, интересом через пытливые вопросы и требовательные, изучающие взгляды, и даже этим — желанием пройтись со мной сейчас, здесь, когда он мог бы отыскать куда более значимого и искушенного собеседника или и вовсе скрыться в прохладе своего дворца. Эта симпатия не могла быть ничем большим, только невинной глупостью. Лёгкой привязанностью, какая неизбежно возникает между людьми, которым есть, о чём поговорить, и которые порой могут ощущать себя очень одинокими. Ведь мы с ним действительно были одиноки — каждый по-своему. Серьёзная близость между нами никогда не стала бы реальной. Король Иерусалима, Балдуин IV, был смертельно больным человеком. Он нёс свою особенную миссию на земле. А о том, кем была я рядом с ним... стоило ли упоминать? Девушка в чепце и переднике прислужницы. Эхо, фантом из будущего, которое ещё не свершилось. В такие моменты к моей тоске примешивалось чувство жалости.

Я расправила наголовник слегка дрожащими пальцами и вернула его на место, наскоро закрутив гульку. Наполнила плошку свежей водой и, потупив взгляд, двинулась к королю. Моя собственная походка в этот момент показалась мне неуверенной. Это разозлило.

— Мне стоило предложить вам воды первому, — я протянула посудину в двух ладонях так, чтобы Балдуин IV сумел легко перенять её.

Но его пальцы легли не на глиняный бортик. Горячие, они коснулись моих снизу, словно в поддержке.

— Или мне — вам, Нинэлия. Вы по-прежнему бледны. Ваши ладони дрожат. Вы устали? Вам нехорошо?

— А вам? — напрямую спросила я. — Кажется, жаркое солнце не идёт вам на пользу.

Мои слова заставили Балдуина IV насилу распрямиться в плечах и встать ровнее. Он сделал это старательно осторожно и незаметно, но я была слишком внимательна к нему.

— Жаркое солнце утомляет меня и радует не больше и не меньше, чем любого другого человека, Нинэлия, — сказал он, совершенно уверенный в том, что сумеет убедить меня. — Вам беспокоиться не о чем.

— Тогда и вам — тоже. К тому же мне уставать нельзя, иначе как графиня де Ранкон справится без меня? — вопрос нёс сугубо развлекательную ноту, но в выражении королевского лица я отыскала одну серьёзность и лёгкое неудовольствие. Не успев вернуть почву под ноги, я снова лишилась её.

Да что такое, чёрт возьми?..

— И всё-таки? — я чуть шевельнула плошкой, надеясь переключить его внимание.

— Благодарю, — Балдуин IV, наконец, забрал дурацкую посудину.

— Хотите ещё?.. Я налью...

Он отрицательно шевельнул головой. Мне остро захотелось сбежать. Под любым предлогом.

— Вы всё ещё не ответили на последний из моих вопросов, Нинэлия.

— Разве? — я нарочито весело вскинула брови.

— Вы поняли, о чём я.

Не взирая на внутренний стержень, голос у Балдуина IV не получалось сделать бодрее и радостнее. Я не собиралась мучить его сильнее, чем уже сделали погода и прогулка.

— Я не хочу говорить никакого слова, — я вертела плошку в руках и сама жалела, что больше нечего отпить из неё. — Мне всё нравится так, как оно есть. И ваше присутствие не уменьшает моей свободы. К тому же... — в поисках опоры я глянула под ноги и всё равно заметила, как юноша-государь склонил голову вслед за мной, — я с готовностью променяю денёк прекрасной свободы от всего на занятный разговор с интересным человеком.

Когда я вскинула глаза, Балдуин IV улыбался. Не призрачно, не горько — в почти физически ощутимом облегчении, будто эти мои слова восстановили внутри него то, что успело поломаться. Думая об этом, я слегка заволновалась.

— Так что... может быть, посидим здесь? Вдали от солнца.

— Как прикажете, Нинэлия, — он повёл рукой в воздухе, приглашая меня идти первой. Да он просто издевается!..

Балдуин IV опустился на край колодца вслед за мной, вытягивая ногу для опоры.

Мантия распалась по двум сторонам от юноши-государя, покрыла белым снегом раскалённую землю и часть моей рабочей юбки. Здесь, в теньке, искрились солнечные лучи. Один из них вдруг раздробился, заиграл огоньком на серебре маленького крестика. Узнав подаренные чётки, я задержала дыхание. Напоминание о моей лихости в тот вечер, о душевном возбуждении, у которого я пошла на поводу, — эти чётки ловко переплетали пояс на королевской тунике Балдуина IV. Мы сели слишком близко друг к другу, при желании я могла бы опустить голову на его плечо. Балдуин IV заметил это и аккуратно сместился в сторону, поправляя мантию и пряча чётки.

Когда Балдуин IV заговорил первый, я с облегчением выдохнула и даже на секунду зажмурилась.

— Вы спрашивали меня о картинах, повествующих о Монжизаре. Вы всё ещё хотите взглянуть на них? — он шевелил мягким сапогом, поддевая носком камешки.

Я шустро вскинула голову и в забвении тронула Балдуина IV за кисть. Если и заметил... он не придал этому значения.

— Да! Да, очень хочу. Когда можно будет увидеть их?

— Если вас ничто не остановит — завтра вечером.

— За мной придёт Лансель?

— И, надеюсь, в этот раз сразу отыщет вас.

— Я не буду прятаться.

— Вы даёте мне слово?

— Да. Но, как вы и заметили, если только что-то не помешает мне.

Он помедлил с ответом немного. Затем негромко сказал:

— Если это произойдёт, грядущий вечер утратит всю свою значимость.

Я столкнулась с его взглядом напрямую и оробела.

— 76 —

Никакая грязь, никакие баронские усы не смогли бы спрятать меня от по-настоящему опасных глаз. Я должна была быть готовой к подобному, но... не получилось. Свою ошибку я прочувствовала сполна довольно скоро — сразу после прогулок по садам.

Вечером Иоланда де Ранкон послала за мной Рикену. Вместе со Старшей и ещё тремя девушками мы готовили залу к семейному ужину.

— Графиня желает видеть тебя, — сообщила Рикена, пытая меня не прошибаемым выражением лица, и я смиренно отправилась за ней.

Иоланда отдыхала в компании, какую я не ждала застать. Обе принцессы, Сибилла и Изабелла, сидели вместе на разложенных подушках. В центре девушки выставили закуски и кувшинчики вина. В самом углу, прижимаясь спиной к закрытому тряпкой зеркалу, сидел Азир. Он играл для Агнес и Стефаньи, и я узнала его по тюрбану на голове и по чёрной козлиной бородке. Сейчас флейта Азира лежала на коленях, но он держался в напряжении. В любой момент готовился играть.

Маленькие свечки, расставленные тут и там, кутали девушек в рыжеватую полутень. Женские платья мерцали на разный лад: изумрудами, рубинами и сапфирами...

— Вот и ты, — так приветствовала меня Иоланда. Её розовая вуаль дрожала от дыхания.

— Садись с нами, певица, — перехватила слово Изабелла.

Я не могла поверить в её добровольную дружбу с графиней. Или что, за пару часов две заморские змейки обменялись ядом?.. Принцесса Сибилла выказала больше радушия, когда вытащила со своей стороны подушку и бросила её на пол. Садиться к ним слишком близко казалось мне немного тревожным. Отказываться или выдумывать причину для побега — неосторожным и долгим делом, да и разве отпустят они?..

— Вы хотите послушать ещё одну песню? — утопая в бездонных больших глазах Изабеллы, спросила я её.

— Нет, — вместо неё ответила Сибилла, чья улыбка сверкала в полусвете не менее опасно и очаровательно, чем у Изабеллы. — Для нас сыграет музыкант моей матери. Азир.

И Азир покорно вложил кончик флейты в рот. Музыка полилась сладкая, таинственная, под которую дышат пустыни и по угольному небосводу катятся звёзды.

— Ты здесь для того, чтобы развлечь нас иначе, маленькая Нинэлия.

Над вуалью глаза Иоланды де Ранкон сверкали коварством и затаённой злобой. «Конечно... — догадалась я. — Шутка с песней не понравилась ей. Решила мстить?»

— Ты ведь не откажешь? — продолжала Иоланда. Она изящно коснулась шеи. Я в ужасе замерла: скинет вуаль?.. Иоланда потянулась, сладко вздохнула, поставила локоть на подушки и полулегла. Чёрный водопад её волос выбился из-под шелков и растёкся по ковру. — Взамен я... дам тебе вволю побыть дома.

Под ложечкой неприятно засосало. Во рту сделалось сухо.

Играет со мной. Издевается. Сразу накидывает верёвку, чтобы показать: откажусь потешить её — и она найдёт способ кинуть меня.

— Всё, что пожелаете, графиня, — я натянула улыбку, слыша, как скрипят мои собственные зубы.

— Я видела тебя с моим братом, — заявила Изабелла, как только «договор» был заключён.

Я будто снова невидимо получила под дых. Тут же сказала себе: «Она про вечер, когда для неё устраивали пир». Успокоилась — и снова пропустила удар, а Изабелла, эта настоящая дьяволица, умела наносить их с поражающим хладнокровием:

— Я видела вас в саду. И когда вы сидели у колодца.

Три женских лица бледными лунами на миг закружились перед моими глазами.

Почему я так переволновалась вдруг? Или это злость, такая сильная, что сначала от неё тело наливается слабостью?.. «Разве как король, я не могу призвать вас для того, чтобы и меня вы порадовали?» — спросил меня Балдуин IV тогда. Изабелла словно наполовину считывала мои мысли.

— Ты поёшь для него, когда он просит?

— Да, — выдавила я, — пою, когда просит.

— Матушка упоминала как-то, что Балдуин обзавёлся новыми интересами, — переглянулась с «подружками» Сибилла. — Не об этом ли интересе она говорила?

И она смерила меня оценивающим, но заведомо насмешливым взглядом.

— А ты не спрашивала своего брата напрямую?

— Спрашивала. Думаешь, он ответил?

— Тогда всё возможно, — Иоланда чуть откинула вуаль так, чтобы обнажить губы. Она с наслаждением потягивала вино из кубка.

Смешно, но именно тогда я заметила, как глазеет на Иоланду Изабелла. Маленькая принцесса так и не удосужилась увидать «прекрасное» лицо Иоланды де Ранкон и теперь жадно впитывала крупицы. Слова Сибиллы возвратили Изабеллу «в мир»:

— Твой Онфруа разозлил его сегодня. Балдуин с детства чрезмерно увлекался всем тем, чем куда более пристало бы увлекаться бродячим артистам и вечно голодным сказителям.

— Миленьких девушек не было среди этих увлечений? — спросила Иоланда.

— Никогда, — уголки рта Сибиллы дрогнули.

— Артисты и сказители больше увлекаются литературой, разве нет? — когда я подала голос, девушки развернулись ко мне, как одна. Меня уже понесло, но я всё ещё умудрялась говорить спокойно и держаться доброжелательно: — И искусством? Так что же, вы считаете, людям, стоящим у власти, не нужно знать ни того, ни другого?

— Что ты можешь знать о людях, стоящих у власти? — спросила Сибилла и сама наполнила для меня кубок с вином.

Ещё никогда вино не казалось мне таким ненавистным.

— Иоланда рассказала, — продолжила принцесса, — что до того, как попасть к ней на службу, ты жила в маленькой деревеньке, где главой был погонщик овец. Полагаю, в этом и заключается всё твоё понимание о власти?

Иоланду распирало от яда. Я смерила её взглядом, а-ля, «очень оригинально, Оскар за это кино ваш».

— Могу я спросить вас в ответ, принцесса?

Сибилла дёрнула бровью. Я посчитала это за согласие.

— Как вы думаете, чему может научить погонщик овец тех, кто следит за ним?

Сибилла промолчала, хотя усмехнулась. Конечно, разве пустят стадо овец к золотому дворцу и тем более — до ароматных комнат царской дочки?.. Иоланда ни за что не стала бы отвечать из принципа. Только Изабелла довольно хихикнула и подпрыгнула, чуть не плеснув вином из кубка:

— Он учит защищаться от волков!

Она одарила меня ярким, игривым взглядом. «На чьей ты стороне, маленькая коза?» — подумала я.

— В таком случае, политика — это не только про защиту от волков, — выкрутилась Сибилла.

— И всё же мне не интересно слушать ни про политику, ни про волков, — захныкала Изабелла, — ибо это так же утомительно, как и все нравоучения Жозы! Лучше скажи, певица, о чём ты говорила с моим братом? Ведь вы спрятались в кустах, когда сбежали с дорожки. О чём вы говорили?

«Она столько видела?..»

— Певица! — почти взвизгнула Изабелла гневливо.

Я стиснула кубок до скрипа и всё-таки сделала три больших глотка. Вино обожгло горло, связало язык. Я усилием не сморщилась и бросила:

— О политике.

Тогда Изабелла так же визгливо расхохоталась. Азир на миг прервал свою игру.

— Это всё очень остроумно, — пробился сквозь хохот громкий голос Иоланды, — но мы здесь не для того, чтобы перекидываться шутовскими фразами. Тебе задали вопрос, певица. Так ответь: король отыскал в тебе друга? Он делиться с тобой своими... идеями?

Нечто в моей голове щёлкнуло и встало, как паззл. Происходящее вдруг приобрело потрясающую ясность.

Одно только не укладывалось в получившейся картинке — Иоланда де Ранкон. Если обе принцессы, так или иначе претендующие на Иерусалимский престол, были заинтересованными в политике персонами, то что среди них делала графиня?.. Даже если она обыкновенная подружка Сибиллы, всё равно слово «обыкновенная» — слишком неправильное и даже лживое для Иоланды де Ранкон.

— Всякие дела короля — таинство, — сказала я им, и мягкая волна воспоминания охватила мою грудь теплом. — Даже если король однажды и отыщет во мне друга, что невозможно, потому что я всего лишь пою, когда он просит, он никогда не станет делиться со мной идеями.

Изабелла шумно вздохнула и капризно хлопнула ладошками по шелестящей юбке.

— А я была уверена, что нас ждёт что-то интересное!

— О, это, безусловно, интересно, — успокоила её Сибилла и украдкой глянула на меня так, словно раскусила в чём-то, — потому что эта певица действительно остроумна.

— Что в этом толку? Раз мы всё равно ничего не выяснили об интересах Балдуина? — не унялась Изабелла. Если бы могла всплакнуть, всплакнула бы — настолько сильное разочарование захватило её.

Я даже на секунду засомневалась: «А может быть, ей просто было любопытно послушать о возможных любовных приключениях страдающего брата?.. Как это низко».

— Вам нужно будет немного подождать... — начала Иоланда и умолкла, когда постучала и заглянула в покои Рикена.

— Ваш отец, госпожа. Он ожидает вас на ужин.

— Надоедливый старик!

Девушки поднялись все разом. Я — следом. Растерялась, когда они обошли меня — Иоланда и Сибилла. Иоланда что-то собиралась сказать мне, когда я осталась среди развороченных подушек и в тишине вибрирующего воздуха (Азир тоже покинул комнату, незаметно откланявшись), но Изабелла ухватила меня под руку.

— Не откажите мне, графиня, в желании украсть вашу служанку на время.

Иоланда, всё ещё сердитая вмешательством отца, замешкала. Подбирала слова. И коротко кивнула, бросив на меня огненный взгляд.

— Как здорово! — обрадовалась Изабелла и под своим безобидно-опасным конвоем вывела меня из комнаты.

Зала была готова: утопая в мягким огнях, около окон она сохраняла ночную прохладу и тень. Журчала вода фонтана. Разбежались, не смея мешать своим господам, прислужницы графини. Изабелла повергла старика Бардольфа в ужас и смущение, когда появилась перед ним и присела в кокетливом реверансе. Бедный граф так поторопился подняться из-за стола, что задел его и опрокинул пустые кубки. Изабелла расхохоталась и ушла. Старик Бардольф ещё смотрел нам вслед и я поймала один из его взглядов — откровенно-испуганный и восхищённый. Затем граф что-то сказал дочери и уже в отдалении я расслышала её злой, несправедливый выкрик: «Когда же ты оставишь меня в покое?!.. Ты и без того готовишься уничтожить мою жизнь!..» Старик Бардольф зашёлся в сильном кашле и мне, несмотря на моё собственное положение, стало его нестерпимо жаль.

* * *

От принцессы Изабеллы я ждала подвох... и дождалась, правда, не сразу. Уж не знаю, сколько лет было этой девчонке, но мыслила она достаточно по-взрослому, несмотря на небольшие «припадки» капризности и эмоциональности.

Сначала она отвлекла моё внимание Иоландой де Ранкон.

— Она просто ужасная! — выкрикнула Изабелла в одном из коридоров. Двое молчаливых стражей, стоящие по диагонали друг от друга, дёрнули головами. — Такая же строптивая, как конь моего брата. Вы знаете коня моего брата?

Я ещё не поняла, как с ней нужно действовать: говорить правду или половину от правды? Или прикидываться глупой? Всё одно — Изабелла проверяет меня, испытывает.

— Не знаю.

Она звонко и недовольно хмыкнула. Её каблучки требовательно стучали по каменному полу.

— Ужасный конь! Но забавный. Он приставал к моей кобыле весь путь до дворца. Только в Иоланде де Ранкон я не нашла ничего забавного. Зачем ты пошла к ней на службу?

Ну вот, опять...

— Не было выбора. Около погонщика овец не построить великого будущего.

— А ты, певица, хочешь великого будущего?

— Ну...

Изабелла расхохоталась. Она должна была бросить какую-нибудь колкость или гадость, но почему-то не сделала ни того, ни другого.

— Тогда побольше пой для меня. Только интересные песни! И можешь палочкой стучать своей так же, как тогда. Тогда я сделаю тебя придворной певицей, когда у меня появится моя собственная крепость. Что скажешь?

Вот тебе и карьерный взлёт: от безвестного Человека на Солнце (колесе) в покоях Балдуина IV и шута до придворной певицы в замке принцессы Изабеллы...

— Ты должна была ответить мне: «Вы очень великодушны, ваше высочество. Я сочту за честь служить вам», — Изабелла сурово глядела на меня, пока я шевелила во рту языком, но не могла сказать ни единого слова.

Наконец, я повторила за ней всё, что она хотела.

— Почему моя госпожа не понравилась вам? — подступилась я к этой маленькой чертовке, пока она высокомерно задирала подбородок и с оценкой осматривала: колонны, стражу, призраки не спящих придворных, дрожь горячих огней и вслушивалась в голоса старых стен.

— Я не люблю играть с теми, кто не объясняет правила игры, — сказала Изабелла спокойно несколько минут спустя.

Я напрягалась против воли. Изабелла что-то... ощутила?

Потом принцесса заговорила о собственной свадьбе: «Раз ты певица, я хочу, чтобы на моей свадьбе играла музыка, как...» или «Я хочу, чтобы ты спела это... и это... и вот это ещё спой! Сколько шутов при дворе моего брата? Я видела всех тогда? Хочу, чтобы пели они все!»

Я кивала, как болванчик, и повторяла название всех песен, чтобы потом вывалить их на Фалько и карликов. Изабелла тем временем нанесла финальный удар:

— Мой брат влюблен в кого-нибудь? В тебя?

И я кивнула, и только потом расслышала вопрос.

— Нет!

— Хорошо, — протянула Изабелла, касаясь маленьким пальчиком подбородка.

Она выглядела безмятежной, тогда как у меня внутри все вскипело от злости и невозможности стряхнуть с себя эту козявку, как муравья.

— О таком вам стоит говорить только с вашим братом, — я насилу не скрежетала зубами.

Что за херня вообще происходит?

— Может быть, и стоит, — Изабелла резко затормозила и развернулась ко мне. — Тебе никогда не понять таких вещей. А я должна знать, с чем имею дело, чтобы править хорошо.

«Ваша сестра, принцесса Сибилла, старше вас, разве нет? Значит, престол наследовать ей? Так говорила и графиня де Куртене». — Хотелось бы ляпнуть мне. Не могла, ведь Изабелла не уставала косвенно и прямо намекать на то, где моё место. Хотела бы я сказать им всем, где моё истинное местечко!..

— Вы правы, ваше высочество, — начала я и даже осторожно улыбнулась. Изабелла выгнула брови, но внимательно слушала. — Я ничего не смыслю в таких делах. Ещё недавно я жила в грязи и унынии, слушаясь своего погонщика овец, а теперь я при дворе короля Балдуина Четвёртого, могу петь и танцевать для него и его людей. Это всё, что я умею.

— Хм, — только недовольно покривила она носик.

Я продолжила, чтобы отвести от себя подозрения... и чтобы отвести подозрения от Балдуина IV:

— Именно поэтому ваш брат ничем и никогда не делился со мной. Сидя у колодца, я забавляла его нелепыми рассказами, а с дорожки сбежала, чтобы показать, как бегали в моей деревне петухи.

Интуитивно склонив голову в смирении, я замолчала. Изабелла выдержала паузу. Снова хмыкнула и заявила:

— Ну и ладно. Значит, просто сыграешь и споёшь на моей свадьбе, раз ты больше ни на что не годна.

Не прощаясь — пристало ли ей? — Изабелла, это новое и одно из самых неоднозначных лиц в моём окружении, оставила меня одну.

Она шла, шелестя блестящими юбками над полом, и в её маленьком «безобидном» силуэте прослеживалась фигура женщины, какой она однажды станет. И фигура эта была весьма устойчивой и неглупой.

— 77 —

В ожидании вечера и встречи с Балдуином IV я снова жила с самого утра. Как на зло, именно сегодня солнце катилось по небу неторопливо, попеременно пачкая крыши и стены Святого города то белым, то жёлтым, то розовым. Довольно скоро во мне пробудилось нехорошее предчувствие. «Что-то точно пойдёт не так. У Ланселя или Балдуина IV. Король, наверное, загружен работой. Ведь короли всегда загружены работой перед тем, как выдать сестёр замуж?» — размышляла я, пока чистила порог в залу. Я вызвалась делать это сама, чтобы без палева выскочить и потеряться, когда настанет час.

Ужасно было признаться себе — зоркость и любопытство Изабеллы теперь напрягали меня, как напрягало и любопытство принцессы Сибиллы. Они заподозрили своего брата в «неких» связях и первопричиной этих глупостей стала я. Пускай Балдуин IV настойчиво попросил не бояться и оставаться на виду... на другом уровне я понимала — это невозможно. Этот расклад — невозможен.

Во что бы ни стало, я собиралась вернуться домой. И как бы мне ни было всё равно, какой бы лишней ни была я в этом времени, в чьих бы симпатиях ни запуталась... мне не хотелось наследить и поставить под удар тех людей, которые сумели стать мне друзьями. О, будучи ужасно эмпатичной, я всегда со страхом представляла, как могу стать причиной чьих-то неприятностей. Особенно, если неприятности выпадали на долю человека, который был мне приятен или по-доброму обходился со мной... Я думала об этом, о Балдуине IV, о его вежливом радушии и потрясающем терпении, и неистово терла пол щёткой так, что чуть не опрокинула ведро. Грязные капли брызнули в лицо и я села на коленках, остервенело утираясь.

Какая же жопа. Быть может... отказ от встречи с ним сегодня — должно стать моим здравым решением?.. Быть может, всякие встречи стоит прекратить? Какой смысл в них, если я возвращаюсь домой? Отражение Нино, тревожно дрожащее в мутной воде, молчало.

И пускай молчит. И оно, и я знаем — эта встреча с Балдуином IV будет последней.

— Эй! Ты!

Рыжий Лансель воровато выглядывал из-за поворота. Он не рисковал приближаться к зале и тем более — переступать её порог. Горечь улыбки тронула мои губы. «Почему ты так боишься, мальчик? — хотелось мне спросить Ланселя. — Ты боишься сам по себе или всё-таки твой король потребовал не выдавать себя, а заодно и меня?»

— Эй! — шикнул он на меня и даже брови свёл. Его маленькое лицо смешно преобразилось. — Ты идёшь?

Ну и что же теперь, Нино?..

Раскрылась дверь общей комнаты прислужниц. Парочка из них — громогласные кукушки! — вывалилась наружу и принесла с собой запах мыла. Поджимающее время обожгло мои пятки. Я бросила щётку в ведро, его — двинула ногой в сторону и... рванула из залы прочь.

— Давай сюда, за мной, — сразу скомандовал мальчишка, едва достающий мне до локтя.

Он шустро шагал, почти бежал. Я — за ним, всё ещё сопротивляясь своей дурости мысленно. Лансель не говорил со мной, но мне пришлось остановить его.

— Прежде мне нужно заглянуть к шутам, к Фалько.

— Зачем? — веснушки играли на маленьких щеках и носу. — Мы не можем задерживаться! Она может увидеть нас!..

— Затем, что я бард и сказочник, — и я сама свернула в другой коридор. — И кто это может увидеть нас? Графиня де Куртене?

— А? — вылупился на меня Лансель и тут же помотал головой. — Нет! Старшая! Эта такая девушка... ну, очень высокая. Ты ещё работала с ней.

— Да, я знаю Старшую, — я сбавила шаг и вынудила Ланселя остановиться. Смешной, как воробей, он продолжал оглядываться и разминал пальцы. — Ты боишься её?

— Она пообещала поколотить меня. Я стащил из её корзинки несколько яблок.

— Несколько яблок?

Лансель весь покраснел, словно надувался через огонёк внутри. С трудом, но он вдруг признался мне:

— Я стащил всю корзину! Они так понравились мне!.. Эти яблоки. Я вернул потом часть, но всё равно попался. Я Эмелию угощал. Для неё всё было.

— А... Эмелию, — и я рассмеялась, сбрасывая напряжение, сгибаясь пополам и упираясь в колени, — о, Боже мой. Эта Эмелия не только меня раскрутила на ягодки.

«Лансель боялся Старшей. Балдуин IV не приказывал ему таиться из-за меня».

В невероятном облегчении и чистой радости я распрямилась и утёрла слёзы в уголках глаз. Лансель будто дулся на себя за то, что разоткровенничался со мной. Он бойко подался вперёд:

— Смешно тебе! Где твои весёлые штаны, если ты сказала, что ты бард и сказочник? Эй!.. — Лансель шустро устремился за мной, обгоняя тени на стенах.

На пороге в «цирковые кулуары» я столкнулась с Жан-Жаком. Загремели его палки, сам он покачнулся, но устоял, потому что я испуганно вцепилась в его воротник и притянула к себе.

— Ох!..

— Прости!..

— Куда же ты так торопишься? — он больше не называл меня «красавицей», но, привыкшая, я по-прежнему ждала от него этого.

Жан-Жак неуклюже отклонился, позволяя мне проскользнуть мимо него и дверной створки. Лансель осторожно сунул нос внутрь. Глазки его заблестели, забегали, и изо рта вырвалось восхищённое: «Вот это да!»

— И что ищешь?

Я и сама не знала, что лучше с собой захватить. У меня и инструментов-то своих не было и я ни на чём не умела играть...

— Могу я одолжить твою лютню? Или лютню Фалько? Или... дудку какую? Карибула не обидится, если я возьму её? — я подхватила с заляпанного столика флейту. Конец, который предназначался для губ, был измазан в чём-то противном. Подцепив флейту двумя пальцами, я вернула её на место. — Но лучше всё-таки лютню.

— Собираешься играть? — Жан-Жак проковылял к деревянной сцене. Пошарил рукой наверху, достал маленькую лютню Фалько. Только Фалько мог засунуть её чёрт знает куда. — И у кого возьмёшь уроки?

Я постаралась глядеть на него прямо, не смущаясь, не сбегая. Жан-Жак казался меланхоличным и тихим, как с ним случалось. Ворот лиловой рубашки его раскрывался, обнажая грудь и мелкие тёмные волоски. Каштановые кудри сегодня спутались больше обычного, словно он простоял на ветру много часов. В чертах лица, в небольших морщинах, таились тени бессонных ночей и творческих исканий. Он заулыбался мне, мягко-мягко, словно понял меня и извинялся за растрёпанный вид, и я решилась улыбнуться в ответ.

Зачем я избегала его, зачем кололась? Неужели я недостаточно взрослая, чтобы обсудить с человеком недоразумение, какое случилось?..

— Хочу поиграть сама, — ложь далась просто, как никогда, только лютню я всё равно сжимала в руках крепко, гладила скользкий бок, — вспомню какие-нибудь из своих песен. Если не получится, тогда... обращусь к тебе. Или Фалько.

— Ты хочешь играть для короля?

Его вопрос, простой и лишённый всякого вызова, всё равно неприятно уколол меня. «Где ты нас видел? — чуть не вырвалось из меня. — Наверняка в зале, сразу после этого дурацкого спектакля».

— Нет, — твёрдо обозначила я. Нельзя рыщущим принцессам говорить одно, а товарищам — другое. Если уж врать, то врать одинаково. Всё равно мне недолго осталось играть эту роль. — Ты видел, как Балдуин Четвёртый подошёл ко мне? Видел, как мы говорили?

Жан-Жак склонил голову, глянул исподлобья.

— Он удивился изменённой сценке, полагал, что Персиваль поступит так, как всегда.

— Возможно, ему следовало.

— Ты так думаешь?

Недовольство начинало пульсировать во мне, как мигрень. Дурацкое место — королевский дворец: всем что-то надо, все стараются сунуть нос в чужие дела. Я заставила себя поглубже вдохнуть и медленно выдохнуть. Жан-Жак и сам распрямился вдруг, будто прибегнул к той же практике.

— Извини меня, — сказала я, — и спасибо за то, что ты кинул в Жанлуку подушкой.

Барда позабавило воспоминание.

— Я не мог смолчать на его грязные речи, красавица, — обращение мигом подбодрило меня, словно оно — негласное подтверждение исчерпанному конфликту. — Я сам научу тебя игре на лютне, когда ты попросишь. Играть при дворе — хорошее дело, играть для короля — полезно.

Я ничего не ответила. Этого словно бы и не требовалось. Заметно расслабившийся, Жан-Жак привалился плечом к сцене. Эта опора позволила ему выставить одну палку в сторону — призывал меня уходить. Я и пошла, немного неуклюже махнув ему на прощание, только прежде свернула за сцену. Здесь стояли сундуки, по штуке на каждого шута. Свой сундук Фалько Батькович делил со мной, и я выпотрошила из него тёмные льняные штаны, которые были чуть выше моих щиколоток, и первую попавшуюся длинную рубаху, светлую-светлую. Я плясала в этом, когда переодевалась мальчишкой, и теперь хотела таким образом скрыться от лишних глаз. В конце концов, если Балдуин IV решил «призвать меня, как скомороха», я подчинюсь.

Рабочее платье и чепец я затолкала под тяжёлую крышку. На ногах моих остались мягкие тапки на шнуровке, рубашку я подпоясала цветной ленточкой, а на голову накинула соломенную шляпу. Вылитый хоббит из Шира, только вместо похода к Роковой горе — путешествие во времени.

Когда я возвращалась, в дверях всё ещё торчала головёшка Ланселя. Я мягко просунула эту головёшку назад, перекрыв мерцающую огнями залу собой. В коридоре мальчишка сердито взлохматил волосы там, где я коснулась его, и зашипел.

— Ой-ёй! Я всего-то поглядеть хотел, как они живут там, эти шуты в смешных штанах!

— Вот, смотри на меня прежде, — Лансель капризно покривился. Видимо, простота моего наряда ни капельки не впечатлила его. — А с шутами я могу тебя познакомить, — я охотно рассмотрела лютню Фалько. Хорошая, красивая, вся в рисунках птиц и цветов, только всё равно чувствуется, что не облюбована она хозяином. Жан-Жак больший музыкант, чем Фалько... — Ты такой маленький. Сойдёшь за карлика, если захочешь дурачиться с нами.

— Я не маленький, — оскорбился Лансель, — и я будущий оруженосец короля! Это очень почётно!.. Правда покажешь? — Лансель уцепился за мой рукав.

— Да. Только сначала возьму с тебя какую-нибудь услугу в ответ.

— Чего?! — возмутился он и отвернулся, поджав губы, а я тихо усмехнулась.

Лансель даже не приблизился к покоям своего короля, а только махнул двум стражам рукой, мол, впускайте её, можно. Я думала поблагодарить его, но мальчишка уже исчез.

Королевские двери открылись. Немного неуверенная, я вошла. Юноша-государь не встретил меня. Я потопталась на пороге немного, ещё выискивая его, а затем прошла дальше. Свежие веточки мальвы уставляли пузатые вазы, как в первую встречу. Их аромат наполнял воздух призрачной сладостью. Курились благовония, и струйки дыма поднимались к потолку тут и там. Я обогнула божницу, устроенную на небольшом тёмном столике. Робко и настороженно глянув на старые иконы, я замерла в отдалении. Картины сами пришли в моё сознание: вот Балдуин IV без мантии, без всяких государственных атрибутов, словно обнажённый, опускается перед большой иконой на колени и смиренно склоняет голову. Его губы жарко и чётко шепчут молитвы, и он держит ладони крепко сжатыми, его худые плечи напряжены и острые лопатки от этого чётко проступают сквозь одежду... Он молится, он — пылкий, красноречивый, не лишённый веселья юноша, заточённый в тяжёлое измождённое тело взрослого, ответственного, одинокого монарха. Он молится, а за его плечами — Иерусалим, сердце всего мира, сосредоточение всех дорог, чистый, праведный, стойкий... Древний, раздираемый изнутри безликими тенями, опасный.

Он молится, и я, напряжённо наблюдая за ним со спины, искренне верю — среди слов о народе, о городе, который он так бесконечно любит, он просит и за себя, за своё страдающее тело, за свою собственную судьбу. «Если нет, — думаю я, эхом вибрируя в своей собственной голове, — я буду просить за него. — Я вижу, как касаюсь его твёрдых плеч, как сжимаю их, чтобы они расслабились хоть немного, как после трогаю, наконец, его волосы, как приглаживаю их и даже как накручиваю одну из его прядей на палец. — Я буду просить за него, потому что всё это несправедливо».

Я трудно, почти с болью моргнула — и образы рассеялись. Невероятно пугающие и ослепительно прекрасные образы, которые задержали моё дыхание и теперь распались на мелкую дрожь в моём теле. Как наваждение. Столкнувшись с ужасной слабостью, я выдвинула себе кресло и упала в него, уронив лютню на ковёр. Кружилась голова, стучала кровь в висках. Что это было? Сказывается недавняя прогулка под палящим солнцем?.. Нервоз?.. Я посмотрела на божницу ещё раз. Не было там Балдуина IV, но его сила, его дыхание, тепло его тела, пропитавшие место подле неё, казались физически ощутимыми.

Придя в себя, я задвинула кресло на место. На рабочем месте самого короля лежали стопки новых книг, в то время как раскрытые карты и свитки чья-то услужливая рука перенесла на подсобный столик. Ладошки так и чесались всё потрогать. В съёмную квартирку Волгограда я перевезла не так много книг, только те, что успела забрать в налётах, когда бабки не было дома. Но даже среди тех, что остались и тех, которые я возила с собой, не могло найтись ничего подобного: «Странствующие Вольхонгерберг и Джузеппе», «Кораблестроение», «Роман о Трое», несколько хроник, обозначенных римскими цифрами — ничего из такого я никогда не читала, только про «Трою» смотрела фильм.

— «Государство и закон царя Строителя», — негромко прочитала я новый заголовок, бывший на грузинском языке, и взяла в руки увесистый фолиант. — «...И держал слово своё он пред всеми, кто обращался к нему с середины зимы и до лета и надеялся на разрешение земельного вопроса...», — я давно не прибегала к родному языку. Зазвучав, как тёплым одеялом, он окутал меня всю.

Когда-то очень давно, когда в ночной темноте мне становилось страшно, на родном языке отец рассказывал мне сказки...

Спины моей коснулось нечто мягкое, носа — резкий, едкий запах. Вздрогнув, я оглянулась. Пришлось чуть поднять голову, чтобы разглядеть Балдуина IV за краем шляпы. Юноша-государь оказался совсем рядом. Думал заглянуть мне через плечо? Он тотчас отошёл, но его ладонь всё ещё касалась моего локтя. В этом невинном жесте, в чётком ощущении его ладони, сквозили вопрос, предостережение и... осторожность.

«Вы скрываете... нечто». — Считала я во взгляде Балдуина IV и вся покрылась холодными мурашками. Юноша-государь оглядел меня с ног до головы и если остался удивлённым, то не показал этого.

— Вы не слышали меня? — голос его прозвучал глухо, немного хрипло.

— Вы подобрались бесшумно, как лев, — я всё-таки сняла шляпу, зная, что волосы мои всё равно убраны в лохматую гульку, и прижала её к груди.

Юноша-государь сдержанно улыбнулся. Он заложил руки за спину, выпрямляясь чуть свободнее, чем вчера, и склонил голову совсем немного. Пускай следующие его слова наполняла мягкость, он всё ещё казался напряжённым.

— Я искренне рад видеть вас, Нинэлия. Своим присутствием вы привносите в эти комнаты свежесть и жизнь... А теперь принесёте и музыку?

Проследив за его кивком, я отыскала упавшую у кресла лютню. Повертела её немного и отложила на столик.

— И я вас рада видеть... Я ещё не умею играть на лютне. Но научусь, — пообещала я и сама поверила в это; я честно исполняла приказ Балдуина IV, который он отдал мне день назад, — научусь, чтобы, как полагается настоящему придворному шуту, радовать ваш слух в любой день. — Я видела, как он собирается что-то ответить, и, испугавшись, перебила раньше: — Почему вы изменили время встречи?

Грудь Балдуина IV тяжело поднялась и опустилась.

— Мой вечер будет несвободен. Я не хотел, чтобы это помешало нашим планам. Что думаете, Нинэлия?.. Вам хотелось бы побыть здесь сейчас и порадовать мой слух? Пускай не песнями, но словами.

— Да, конечно! — мне хотелось бы звучать веселее, но отчего-то не получилось.

Оттого ли, что Балдуин IV узнавал моё мнение, и оно в самом деле могло повлиять на нас? Оттого ли, что нечто в самом Балдуине IV незаметно изменилось?.. Конечно, в целом он выглядел повседневно: в белых глухих одеждах с очень высоким воротником, с бинтами на лице, свежими и плотными-плотными, наверняка беспощадно грубыми и тугими. Его кудри сбились, прижатые этими же бинтами в районе ушей. Я всматривалась в Балдуина IV долго и требовательно, как он — в меня, и, наконец, поняла: все те же усталость и слабость, охватившие накануне, мучили его и сейчас. Медовые кудри, ещё недавно непокорные, выглядели опавшими, смиренными, словно с трудностями нынешнего дня смирился сам Балдуин IV. Едкость лечебных мазей я ощущала рядом с ним постоянно, но умела не зацикливаться на этом. Сейчас же распознала, насколько они сильные, ядрёные, потому что нанесены были совсем недавно. Ранее ясный взгляд его голубых глаз остался воспалённым.

Когда из-за колонн и штор бесшумно появились два старика-лекаря, отвесили Балдуину IV по поклону и покинули комнаты, я окончательно убедилась — юноше-государю только что позволили встать с постели.

— Вы читаете на гюрджинском? — спросил он резковато, словно заметил, что я собираюсь задать свой вопрос. Возвращал должок.

Я ненадолго остолбенела.

— Я...

— Я хотел бы узнать вас лучше, Нинэлия. Уверен, у вас есть, что поведать мне. — Я всё ещё стояла, натянутая внутри, как струнка, перебирающая с десяток ответов и одновременно не имеющая ни одного. Балдуин IV продолжил мягче: — Здесь, при дворе, есть драгоманы, переводящие для нас арабские, персидские и турецкие языки. Теперь я склонен полагать, что отыскал, много времени спустя, человека, способного помочь мне вести дела с гюрджами.

Я открыла рот, но не сразу смогла воспроизвести хотя бы один звук. Когда же получилось, это походило на писк:

— А вы ведёте с ними дела?..

Балдуин IV хмыкнул и двинулся к столу, а я, как хвост, следом. Он сел первый, я, не дожидаясь разрешения, напротив.

— Не так, как мог бы при ином раскладе. Гюрджи совершают паломничество к святыням Иерусалима, ибо врата города всегда открыты для них, как это было со времён прежних королей. Они наши хорошие соседи, но связь между нами сейчас не так сильна, как шестьдесят лет назад.

— А что было шестьдесят лет назад?

— Прежде, чем я расскажу, позвольте узнать: где вы научились их языку?

— В моей деревне, — начала я, подбирая слова; неплохо бы связать воедино всё то, что обо мне надумали другие, — где я жила до того, как попала на службу к графине де Ранкон. Туда приезжали люди, владеющие этим языком.

У меня не было сил стряпать историю своей жизни и всех знаний прямо сейчас и я надеялась переключить внимание собеседника. Одно дело — ворчливая Годиера, погружённая в работу, нахальная Иоланда, преследующая только свои цели, или шуты, которые любую мою историю смогли бы принять, как за шутку, так и за правду, и в обоих вариантах низвести всё до нелепости... другое дело — Балдуин IV, умный и наблюдательный.

— Значит, вы прилежная ученица?

— Скорее очень любопытная. А вы... Вам полагается знать много языков?

— Мне полагается знать те, что предписаны моему статусу, — уклончиво ответил Балдуин IV, но бегло улыбнулся, — и их не так много. Однако я тоже не был лишён любопытства.

Его доброжелательная интонация поправила общую атмосферу между нами. Поставив на стол локоть, я чуть сползла, устраиваясь крайне удобно, и приготовилась слушать. Так уже было в нашу первую встречу, потому мне даже в голову не пришло, что Балдуин IV может отказать в этом.

— Так что? — я улыбнулась как можно более беспечно.

— Вы действительно хотите послушать? — как в первую встречу, изумился юноша-государь. — Этот рассказ не получится маленьким, Нинэлия.

— Меня это не пугает. Мне нравится, как вы говорите. Только...

— Только что? — замешкавшись, спросил он.

— Только если это не утомит вас.

— Я уже говорил, что беседы с вами не приносят мне ничего, кроме удовольствия, — говоря об этом, он глядел на книги и передвигал их между делом. — Надеюсь, вы испытываете похожие чувства.

— Да, — уверила я, незаметно сжимая и колупая краешек стола. Впрочем, скоро я переключилась на шляпу, зажатую между коленями.

Балдуин IV кивнул мне. Он помолчал немного, затем прочистил горло и начал:

— Впервые Царь Давид проложил мост между мирами латинян и гюрджев. Это случилось во времена Первого крестового похода, когда сельджуки опустошали в набегах Юг Грузии. Он понял, что для борьбы с ними на территории своего государства, нужно прежде изменить его политическую ситуацию здесь, — с подсобного столика Балдуин IV достал для меня раскрытую большую карту и указал на Ближний Восток. — Давид слыл отличным военным стратегом. В августе 1121 года он бился в теснинах Дидгори против атабека Алеппо, Нур ад-Дина Ильгази...

— Это тот, против кого отправился Миль де Планси? — уточнила я, и Балдуин IV, пристально глядя мне глаза в глаза, неожиданно и по-доброму улыбнулся.

— Нет. Миль де Планси отправился в Египет с предложением для мира и с обращением к Нур ад-Дину Занги.

Пускай и спутала всё на свете, но я повеселила его. Прочистив горло, я промямлила:

— Хорошо... Да.

— Итак... Давид использовал настолько блестящие манёвры, что обратил Ильгази в бегство и преследовал его до тех пор, пока не заставил выбиться из сил. Несколько сотен франков были с ним в той битве. Ильгази получил серьёзные раны. Он вернулся домой разгромленным.

Юноша-государь без труда перечислил мне количество войск с каждой стороны, описал Дидгори так, словно сам там был, и на каждую часть его рассказа я, рисуя в голове всё услышанное, хотела задать по десятку вопросов — но в моей же голове они перебивали самих себя в полёте... Мне оставалось только внимать, всецело, жадно, словно этот вдруг пролившийся источник знаний мог в одночасье пересохнуть.

То, что человек, ставший королём, отлично разбирается в географии своего — и не только своего — королевства уже не удивляло меня. И тем не менее я все равно сидела, какая-то сражённая наповал, подкупленная уверенностью и простотой чужих слов.

— Благодаря этой победе, Давид отбил Тбилиси у мусульман и сумел до конца сплотить разрозненных гюрджинских феодалов...

Балдуин IV с оторопелым интересом проследил за мной, когда я встала, чтобы добраться до кувшина и кубков на противоположном конце комнат. Балдуин IV не пил вина. Я принесла ему воду.

— Он уже не правит, верно? — подтолкнула я его.

Балдуин IV упрямо молчал, пока шуршала тонкая струйка, и затем поднял на меня воспалённый и вдруг непримиримый взгляд.

— Вы не прислуга мне, Нинэлия, — достаточно веско сказал он.

Я растерялась немного, но чистота намерения стала моей почвой под ногами.

— Не прислуга. Просто девушка, которой не трудно поднести воду мужчине. Я ведь делала так уже несколько раз.

И я села назад, улыбаясь, в нетерпении склоняясь ближе к столу. Юноша-государь медленно коснулся кубка и долго рассматривал его, прежде чем отпить.

— Делали. Однако есть вещи, которых вы... не понимаете. Вы не росли при дворе, — парировал он уже мягче, но всё так же убеждённо. Я поёрзала, не решившись возникать. — Сейчас престол занимает внук Давида, Георгий. У него есть две дочери. Старшую, царицу Тамару, год назад он короновал как свою соправительницу.

— Такое возможно? То есть... Царь не решился взять новой жены, а положился на дочь?

— Я находил этому объяснение: политическая ситуация в Грузии была опасной и неустойчивой. У Георгия был племянник. Царевич Демне, которого поддерживали Орбели. Он постарался узурпировать трон. — Видя, что я замешкалась, Балдуин IV спокойно пояснил: — Орбели — древний княжеский род. Ещё несколько лет назад они пользовались большим влиянием, но после того, как подавил мятеж племянника, Георгий изгнал их из своего царства. События, подобные этим, всегда расшатывают государство изнутри, Нинэлия. Георгий опасался волнений и новых восстаний, и коронация дочери помогла ему упрочить положение... и, вероятно, ловко миновать возможные сопротивления со стороны крупных феодалов, не согласных с властью. Ведь они действительно могли определить для него партию не столь выгодную.

Балдуин IV бегло улыбнулся, уводя взгляд к карте, и я чуть не ляпнула: «Будь вы в другом положении, как выбирали бы партию для себя?» Но поняла, что ни при каком раскладе не хочу слышать ответ, и удержала язык. Вместо этого я вспомнила о другом своём желании и решилась:

— Могу я спросить? Обращаясь к истории, которая была до вас... что вы стараетесь отыскать там? Искали ли вы ответы целенаправленно, столкнувшись с неразрешимыми задачами? Есть в мировой истории те, кто вдохновляет вас?

У меня возникло куда больше вопросов, но нужно было быть последовательной и адекватной. Балдуин IV поразмыслил какое-то время, расслабленно откидываясь на спинку кресла. Карты лежали перед нами, как целый раскрытый мир, и мы восседали над ним, как боги.

— Мне по душе эти вопросы. Я отвечу вам так, как однажды ответил мне мой наставник Гийом, когда, совсем юный, я противился учению: «Можно недолго пробыть государем, который живёт только настоящим и грезит о великом будущем. Однако для того, чтобы стать государем хорошим и создать великое будущее, необходимо обращаться к прошлому». Тогда мне потребовалось время, чтобы хорошо понять его слова. Когда я сделал это, история стала моей верной подругой.

Балдуин IV задумчиво тронул стопку книг и карт, и в этом его плавном движении действительно была любовь. Я с интересом следила за ним. Огонёк разжёгся в моей груди, когда юноша-государь вскинул на меня глаза, красивые даже в своей усталости.

— В истории прежних веков нет всех ответов, Нинэлия, но она всё равно щедра на знания и подсказки. Для себя я вынес немало: о военных стратегиях, о тактиках для поля боя, о тонкостях чужой политики... Вы хотите знать, равняюсь ли я на кого-то?

Я медленно кивнула, и Балдуин IV умолк всего на миг. Указательный палец его правой руки гладил ножку кубка.

— Взойдя на престол, я изучал политику своих отца и дяди. Их цели и мысли близки мне. Они старались расширить влияние франков на Ближнем Востоке, упрочить положение наших территорий, обрести достаточно силы, чтобы дать отпор мусульманским наступлениям и удержать Иерусалим за рыцарями-крестоносцами... Иерусалим всегда был, есть и будет нашей главной ценностью. Вы умная девушка, Нинэлия, поэтому я спрошу: вы знаете о Кире Великом?

Я снова будто бы попала в западню. Служанка, знающая гюрджинский язык... Служанка, знающая о Кире Великом... Служанка, знающая... О чём ты знаешь ещё, Нино, и скажешь ли ты об этих знаниях когда-нибудь?..

Я рискнула кивнуть.

— Он был царём персов.

— Верно. А я был пылким мальчишкой, которому нравились битвы на деревянных мечах. Узнав, что Кир хорошо относился к побеждённым и разрешал им самоуправствовать на завоёванных им землях, я испытал противоречивые чувства. «Почему он правит так?» — я измучил наставника этим вопросом. Кир уважал чужие религии и святыни. Входя в захваченные города, он оставался мудрым и сдержанным и по достоинству обращался с покорёнными людьми, были то дехканыПерсы использовали термин дехкан (دهقان) для обозначения крестьян и землевладельцев. или арии.В переводе «бессмертный», «благородный». Персы называли так самих себя, а так же других знатных господ. Став старше, я понял, почему он правил так: благодаря своим качествам и уму, Кир избегал серьёзных восстаний. Он начинал строить могущественную державу... И построил бы, я полагаю, если не был бы убит слишком рано. Помните рисунок Готфрида Бульонского, Нинэлия?

— Да.

— Этот человек стал первым, кто откликнулся на зов Папы. «Освободите святую землю из рук язычников и подчините её себе», — сказал он. Исполняя его волю, Готфрид поступил так, как подобает истинному рыцарю: он принёс в жертву высокой цели всё, что имел, и продал родовой замок, дабы собрать и вооружить многотысячный отряд... Нельзя иметь в качестве примера кого-то одного, Нинэлия, особенно — человеку, помазанному на трон. История, политика, войны — всё это требует широты и гибкости ума и взглядов. Нельзя править, не учитывая ошибок своих предшественников, как нельзя править хорошо, не делая собственных.

Он замолчал. Во мне же продолжал звучать его голос, вовлекающий и уверенный.

— Значит... мудрость через принятие и уважение, рыцарские качества и отсутствие страха перед неизбежными ошибками — вот, на что должен опираться король, чтобы не просто грезить о великом будущем, но и быть способным создать его?

— Человек может бояться совершить ошибку, Нинэлия, но этот страх не должен руководить его сердцем, и тем более — разумом. Страх не должен строить человеческую жизнь, как человек не должен строить её сам, опираясь на одну лишь мечту о невозможном совершенстве... В остальном вы правы.

Он больше ничего не сказал, а я и не заметила. Погружённая в транс, я расслабленно откинулась на спинку кресла. Балдуин IV упомянул тему совершенства, которую, день назад, распалённая, я начала, только сегодня она не отозвалась во мне с болезненностью. Напротив — мне стало приятно, потому что юноша-государь подмечал тонкости в наших разговорах... уже не в первый раз. Натянув подол рубашки, я накручивала его на палец, и думала, думала, думала... О чём ещё спросить бы его? О чём разузнать, чтобы потом, бесконечно большое время спустя, не пожалеть об упущенной возможности?.. Кажется, я глупо улыбалась, не моргая. Иначе не объяснить, почему Балдуин IV вдруг странно глянул на мою рубашку — натянутая ткань прижалась к моей груди — почему растерянно моргнул и слегка изменил позу, словно ощутил дискомфорт.

Я точно познакомилась с ним заново. Вновь пережитое чувство открыло мне глаза на то, чего я не увидела в первые встречи, слишком смазанные и короткие, и что только начала ощущать в новые, долгие и обстоятельные. Я нашла человека, которым могла бы восхищаться, и теперь это было связано не только с его физической стойкостью перед болезнью; я нашла человека, которого хотела бы слушать бесконечно долго, если не всегда, и пускай бы он говорил обо всём на свете: о политике, войне или мире, философии, о древних фресках или дурашливых пьесах... «Что может сотворить умирающий ум?» — насмехалась тогда Агнес де Куртене. Охвати меня дерзость и бесстрашие настолько сильные, чтобы не сдержаться, вместо ответа я указала бы ей на её собственного сына.

Балдуин IV был собой, неповторимой, яркой фигурой своего настоящего. И чем сильнее он проявлялся в моих глазах, тем больше я стыдилась в тайне своих недавних и дурных всплесков в его сторону.

— Кажется, не существует того, о чём бы вы не смогли рассказать мне так хорошо? — собственный голос показался мне очень тихим, почти интимным, но в эту секунду я едва ли поняла, что позволила ему таким быть.

— Я говорю только о том, что знаю, Нинэлия, — хрипло отозвался Балдуин IV.

— Как я и говорила, знаете вы немало.

— Как и вы.

— Только получится ли у меня увлечь вас своими рассказами так же?

Его призрачная улыбка задрожала и исчезла. Балдуин IV избежал моих глаз, но снова замешкал, глянув на мою рубашку... Он слишком быстро переключился на карту, на мелкие очертания рек, равнин и городов, и стиснул челюсти. Голос его, до этого сотрясший мой разум, прозвучал вкрадчиво и тихо:

— Вы увлекали и не раз. Иногда вы напоминаете мне мою сестру, Сибиллу. С ней в детстве, как сейчас с вами, я всегда оставался побеждённым и растерянным.

— Растерянным? Что же она делала?

— Забавлялась, и я был главной причиной этому. Правда, недолго. На много лет мы расстались, когда она уехала.

— Но ведь я не забавляюсь и никогда не хотела... — я осеклась, когда он подался вперёд, находя опору в столе. Словно бросал вызов.

— И я впервые растерян не от забав.

Я застыла. Выпустила несчастный скомканный край рубашки. Волны испуга и тепла схлестнулись во мне. Всего на миг Балдуин IV вновь дал мне увидеть себя совсем иначе. Показал не юного государя. Не стратега и политика. А... Мужчину. Мужчину, о котором я подумала день назад, стоя в тени деревьев и позволив ему рассматривать себя. Мужчину, чей характер восхищал меня, чьё искреннее внимание смутило меня, рассердило, польстило, озадачило, воодушевило и ужаснуло... Сила знакомых чувств — тоски и жалости — обрушилась на меня, как лавина. На долгие секунды или минуты, или часы — у меня снова закружилась голова — я перестала дышать, перебирая возможные ответы, но так ничего и не сказала.

Кажется, я молчала слишком долго. Это послужило причиной тому, что атмосфера легкости и дружеской близости между мной и Балдуином IV испортилась бесповоротно. Я распознала в вопросе короля неуклюжую попытку исправить положение:

— Вы голодны? Желаете чего-нибудь? — я покачала головой. Юноша-государь отвлёкся на карты, будто по привычке искал в них спасение. Он попытал удачу вновь: — Взглянете на фрески?

Фрески... Я не хотела прощаться с ним сейчас, но в ногах не было сил подняться. Дважды я приоткрыла рот, чтобы что-нибудь сказать, но... Но всё-таки лучшим решением стало бы одно — закончить всякие разговоры прямо сейчас.

Бог (или Дьявол?) вдруг услышал меня. Нас прервали.

— Ваше величество, мой государь! — в покоях показался взмыленный человек. — Срочные вести от брата Роже: один из сыновей Салах ад-Дина ведёт воинство на Иерусалим!

Балдуин IV мгновенно превращался из робкого юноши во взрослого и решительного монарха. С силой оттолкнувшись от края стола, он поднялся, величественный и грозный. У меня перехватило дух. Голос Балдуина IV прозвучал хрипло, надломлено, потому резко:

— Оповестите Совет, — только и сказал он. Пускай и не прозвучало слова «немедленно», слуга кинулся исполнять поручение бегом. — Нинэлия.

Я поднялась на ногах, отчего-то деревянных.

— Я благодарю вас за эту встречу. Возвращайтесь к себе и берегите себя.

Он обошёл стол, двигаясь к выходу. Вот так — не раздумывая, не останавливаясь. Я не только не удержала языка, я неизбежно побежала за ним, чтобы растерянно остановиться посреди комнаты.

— Вы поедете сами? Снова?.. Сейчас, когда вам нездоровится?

Тревога забилась в груди маленькими молотками. Балдуин IV оглянулся. Я могла бы смутиться от напора его глаз, но отрезвила себя: всё-таки мы друзья, по моим меркам, и на этих правах я могу беспокоиться за него.

— Нездоровится?.. — повторил он за мной, будто в насмешку, и горечь осела на его изогнувшихся бледноватых губах. Под его взглядом мне стало тяжело и неуютно. — Я не властен над своей судьбой, Нинэлия, зато властен над судьбой своего королевства. Сила количества не на нашей стороне. В городе мало рыцарей. Поэтому — да. Я поеду. Это мой долг.

Я сделала за ним ещё пару несмелых шагов, но Балдуин IV вышел. Неподъемные, отвратительные чувства одиночества и страха охватили меня в этих пышных, богатых комнатах. Кругом стало тихо-тихо. Весь сторонний шум звучал, как призрачный. На миг мне показалось, будто я во сне.

Как пьяная, я вышла на королевский балкон. Жаркий ветер обдул моё лицо, а ладони обожгли раскалённые перила. Ослепительно-синее небо, чисто-чистое, висело над моей головой, как бездна. Снова вернулась слабость, противная дрожь в конечностях. Я физически находилась здесь, а всеми мыслями была где-то, куда ушёл Балдуин IV, где, исполняя приказы и долг, под его началом снова собирались войска, седлались кони, к поясам привязывались мечи и острые смертельные пики поднимались вверх... «Я не властен над своей судьбой», — сказал мне юноша-государь своим горьким, сухим, решительным голосом, а я, невозможная дура, ещё раньше решила, что эта наша встреча станет последней. Как возненавидела я себя в эту же секунду!..

Я не умела молиться. Никогда не делала этого. Я не дерзнула зайти в тень комнат и встать на колени перед божницей и опустилась на горячий камень прямо там, где стояла. Я сложила перед собой мелко подрагивающие ладони и зашептала, сбивчиво, неловко, жарко... Просила Его о помощи и защите для короля и всех людей, какие уйдут за ним. Эта молитва, скомканная, но самая искренняя, на какую я только была способна, прервалась в звоне колокола. Одного. Второго. Третьего. Знакомом звоне тревоги, которая мгновенно въедалась в городские стены, звоне разгоревшихся людских надежд на то, что напасть исчезнет ещё быстрее, чем появилась.

Я не нашла сил подняться. Прислонилась плечом к камню, бесцельно всматриваясь вниз, где плавно раскачивались древесные шапки и по дорожкам внутренних садов скользил песок. Я всматривалась слишком долго, чтобы увидеть.

Увидеть уже знакомый фонтан из рыжего кирпича. Вода журчала в нём, сладкая-сладкая. Медленно подтянувшись на перилах, я встала. Восхитительный купол башни Давида смотрел на этот фонтан, смотрел на меня... Ровно, как тогда же, несколько месяцев назад, в Иерусалиме моего времени, во время экскурсии. К этому фонтану, в лабиринт этого сада, завёл меня неизвестный мальчишка.

Я увидела место, в котором две временные петли спутались с тонкой нитью моей маленькой человеческой жизни.