Ершалаимские проказницы

Tommee Profitt — O Come O Come Emmanuel

— 67 —
Синайская пустыня, преодолённая войском Миля де Планси, многих пожрала: самых старых и слабых, а также изнурила тех, кто ещё был молод и крепок; крестоносцы потеряли несколько сотен лошадей, и к концу пути среди них остались почти одни мулы и ослы. Лошадь самого Миля тоже медленно издыхала, и он спешился с неё, ведя в поводу. Когда вдали среди рыжей пыли и палящего солнца проступило облако зелени, крестоносцы не поверили своим глазам. «То мираж, никак иначе», — шевелил треснувшими губами один. — «Сказка, выданная за правду», — сплёвывая густую слюню, хрипел другой. — «Утром мне уже мерещился оазис и обнажённая женщина, сидящая на камнях...» — опираясь на палку и придерживая ножны, перебирая ногами в песке, тяжело дышал третий. «А что видел я сам минувшим днём, пока солнце жарило меня заживо и даже опустившиеся сумерки не принесли облегчения?» — спросил себя Миль. Он помнил, как узрел нечто мистическое: люди... бесчисленное множество людей шли через Синай растянувшейся линией навстречу армии Миля. Окутанные в белое и синее, они воздевали руки к небу. Далёкие голоса их песни неслись в мираже, и Миль не сумел бы сказать наверняка, звучала ли та песня или же это он сам был на грани беспамятства. Призраки миновали их, и хвост их шеренги затерялся среди распухших холмов. Встав на лагерь, Миль обратился к Богу — молил о помощи, о силе, чтобы преодолеть пустыню, ибо она являлась врагом ещё более безжалостным, чем вражеский воин, и её оружие, которым пользовалась, было незримым и сокрушительным.

Прошло ещё несколько дней. Жар дня сменялся на жар ночи. Бог внял молитвам Миля. Он усмирил колючую буйствующую пыль. Перед четырёхтысячной армией возвысились стены из красного песчаника — Каир, величественный и безмолвный, ждал. Арабы пели о нём, как об Эль-Кахира, «Непобедимом». Пески омывали его, и зелёные пальмы, качаясь на жарких ветрах, бросали на него длинные тени. Каир стоял в месте, где Нил вытекал из долины и разбивался на рукава, образуя дельту. Каменные стены и крыши его горели под солнцем, как огонь. Но не Каир, город богатства и военной силы, поразил Миля. Когда армия стала замедляться, когда мужчины падали на твёрдый песок, изнурённые походом, или бежали к воде, розовой от лепестков тамарикса, Миль взобрался на небольшой холм. Его воспалённые глаза устремились на голубые башни Эль-Калаа — большой цитадели над холмом Мокаттам. В Иерусалиме знали — она принадлежала Салах ад-Дину. Он строил её на вершине высокой скалы, и даже издали виднелись очертания деревянных укреплений; маленькие строители, как мошки, шевелились на фоне светлого неба. Миль, закрываясь ладонью от солнца, прикинул: Эль-Калаа уже сейчас стояла, как бессмертный страж, несокрушимый дозорный. «Когда она достроится, оттуда будет видно не только Каир, — смекнул Миль, — но и Фустат... [1] И нас. Что ж, пускай видят! Иерусалим здесь, подпирает их ворота своими копьями и мечами, и теперь ни у кого не будет возможности утечь сквозь наши пальцы, как песок».

За спиной Миля закричал оруженосец. Миль передал ему на попечение свою нерадивую кобылу. Покачнувшись, она грузно рухнула в песок и издохла.

«Это знак, — поджал губы Миль, — мне назад дороги нет».

Крестоносцы разбили лагерь неподалёку от запечатанных врат Баб аль-Наср. Их называли «Вратами Победы», и Миль знал, что армии Каира, принадлежали они династии Ихшидидов [2] или же Фатимидам, [3] так или иначе, всегда входили и выходили через них. К воротам вёл мост, перекинутый через ров, окружавший город. Миль отправил гонца с посланием, в котором уведомлял знаменитого Нур ад-Дина Занги о том, что Иерусалимская армия будет ждать под стенами его города до тех пор, покуда он, Нур ад-Дин, не согласится на дипломатическую встречу. В противном случае Миль пообещал Каир атаковать.

Крестоносцы провели под стенами Каира ночь и весь следующий день. Жёлтая пыль клубилась вокруг запертых врат, в тишине жужжали насекомые, и ни одна живая душа не появилась со стороны города. Точно мёртвый, Каир не давал ответа, и Миль выходил из себя. Ещё будучи в Иерусалиме, он получил известие — Нур ад-Дин засел в Каире и вот уже несколько месяцев живёт в нём. Он возводит новые мечети, озабоченный культурным богатством своего наследия не меньше, чем войнами, что очагами разгораются на границах.

— Культура, быть может, и заботит, — как-то посмеялся Рене де Шатильон, вошедший в полевой совет, — вот только для отвода глаз этого мало. Нур ад-Дин из тех, кто любит не только править, сидя высоко, но и воевать, спускаясь на землю. Если он здесь, нам следует вострить мечи, а не языки.

Доклады, мелкие и большие, Рене де Шатильон имел привычку вскрывать раньше, чем они попадали к Милю, и Миль всякий раз гневно поджимал губы, с трудом терпя его подле. Но сердитость на Рене была лишь продолжением тех нервных припадков, которые случались с Милем — его изводили палящее солнце, духота, неустойчивость положения и страх снова возвратиться к Иерусалимскому престолу разгромленным. Так же с Рене в шатёр всегда заходил и Ги де Лузиньян. Он чаще молчал, но его взгляды, пущенные исподтишка, нервировали Миля не меньше дневной духоты.

— Сначала мы будем говорить! — пресёк всклоченный Миль. — Его Величеству я сказал, что прежде мы попытаемся заключить мирный договор.

— Конечно, — Рене плеснул себе вина из кувшина, предназначенного Милю, и второй такой же кубок передал Ги, — попытаемся изо всех отпущенных нам Господом сил. Но тогда пусти меня говорить — уж я найду подход к любому, кто встретит меня в воротах.

— Мало кто обращается со словом так, как я, — Миль важно вскинул голову, — потому я сам буду говорить, как только врата откроются. Мы послали человека. Скоро он возвратится.

— Прошло уже два дня, — впервые вставил слово Ги, но осёкся, когда Рене насмешливо хмыкнул.

— Скорее всего, посол давно утыкан стрелами. Подожди ещё, барон, и его вывесят на городской стене, как флаг, нам на потеху.

— Я отдам приказ, когда посчитаю нужным, — Миль взялся за рукоять меча, — и ты подчинишься, Рене.

Рене де Шатильон отвесил Милю поклон, но, неторопливо распрямляясь, всё-таки озвучил:

— Раз ты собрался выжидать, помни о том, что Каир огромен и богат, и у него будет много сил, чтобы противостоять тебе на твоих условиях.

Рене выдержал собачий взгляд Миля, снова поклонился ему и покинул шатер. Ги, не задерживаясь, вышел следом. С Милем в шатре остался Жерар де Ридфор, сидящий в углу и сверкающий мрачным взглядом. Маршал похудел, весь зарос и походил на койота.

— Надо послать часть людей к Баб аль-Футух [4], — прохрипел он, — через них в Мекку ходят паломники, и эти врата не приспособлены для обороны. Пускай наши рыцари встанут вторым лагерем, пускай караулят и несут оттуда вести. Со стороны Баб аль-Футух Каир едва ли ждёт удар. Нур ад-Дин знает войну и пускай Салах ад-Дин строит свою цитадель — но они люди, а не Бог. Люди не способны предугадать всего.

— Нет, — снова воспрепятствовал Миль. — Я не стану делить лагерь, даже если Баб аль-Футух радушно раскроют для нас. Если Каир отправит посла, мы примем его на своей территории. Но если мы разделимся... — Миль на миг склонился над раскиданными картами, и жиденькие его грязные волосы пали ему на лоб, — и если Каир воспримет это как потенциальную угрозу, нас разобьют по очереди. Мы станем выжидать, Жерар. До тех пор, пока я не отдам иной приказ.

Если в Жераре де Ридфоре и поднялся огонь, он сумел сдержать его. Маршал, тем не менее, вылетел из шатра Миля, устремляясь к своему собственному. Близость рыжих стен, бросающих широкую тень, давила на него.

И Рене, и Ги видели Жерара, пока возвращались к своим шатрам. Дым костров гулял по лагерю, воздух вибрировал от гула мужских голосов: воины вострили мечи, жарили конину, играли в шахматы и даже устраивали дружеские поединки. Ги ловко отклонился, когда, оступившись на неровной земле, оказался рядом с такими бойцами — два чужих меча схлестнулись рядом с ним.

— Вы не одобряете планы де Планси, — заметил он.

— С дураками легче после смерти, — Рене махнул рукой своему оруженосцу — парнишка с пятном грязи на носу шёл за ними по пятам, как всегда до этого ходил за Рене. — Подай в мой шатёр вино, еду и два кубка.

Парнишка шустро скрылся.

— Уместно ли?..

— Уместно. Завтра к вечеру мы все подскочим с насиженных мест, когда в нас полетят горящие стрелы. Вот увидишь. Поэтому пей и ешь, пока Господь позволяет. А что до де Планси — пускай пляшет, как душе угодно. Если его гордая голова слетит с плеч, мне от этого больше проку будет, да и Стефанья порадуется.

Задорный тон бывалого вояки вызвал у Ги усмешку — Рене де Шатильон нравился ему всё больше, располагал. Ги сильнее убеждался, что сделал правильный выбор, когда попался ему на глаза (пускай и его личное знакомство состоялось с Рене, благодаря старшему брату Амори) и сумел, хоть и немного, но зарекомендовать себя. Заполучить благосклонность Рене у него вышло даже легче и быстрее, нежели благосклонность Балдуина IV, перед которым Ги старался маячить намного чаще. От этого Ги ощущал небольшой подъём духа. Даже в этом походе, где де Планси имел несколько главнокомандующих, Ги, будучи тамплиером, попал в отряд к Рене.

— Вы любите его жену? — спросил Ги.

— Я сплю с его женой, — бросил барон, — и мне снится его замок Монреаль.

«Рене опытен, его глаза многое повидали, а ноги — исходили, но, значит, и он способен ошибиться», — так размышлял Ги, когда через несколько часов после того, как он и Рене поели и выпили вина в его шатре, со стороны Каира случилось первое движение. К тому времени на лагерь опустились розовые сумерки, в которых Нил шевелился, как чёрная шёлковая змея. Дозорные сообщили — одна из створок Баб аль-Наср отворилась. К выжидающей армии крестоносцев верхом на муле выехал закутанный в шкуры мужчина. Крестоносцы, вставшие в ряд на границе лагеря, пропустили его только после того, как Миль вышел вперёд.

Посла Миль принял у себя, с Рене и Жераром. Ги вместе с Гвидо де Аргоном тоже стояли вблизи раскрытого шатра и могли всё видеть и слышать.

— Я говорить от имени Хранителя ключей, — на ломаном французском начал посол, чернолицый и худой, как тростник. — Хранитель ключей просить барона-крестоносца покинуть земли Египта. Тот, кого искать барон, здесь нет.

— Нам доложили, что Нур ад-Дин Занги здесь, в Каире. Передай ему, что, коли не трус он, а прославленный атабек, как о нём уже много лет ходит молва, он должен выйти. Балдуин IV, государь королевства Иерусалимского, предлагает ему условия мирного договора.

Подкрепляя свои слова, Миль показал свиток с королевской печатью. Посыльный оглядел собравшихся баронов, медленно и будто бы растерянно, словно выискивал среди них самого короля Балдуина.

Раскусив причины чужой заминки, Рене де Шатильон, усмехаясь, вставил своё слово:

— Мы здесь, чтобы говорить от имени нашего короля.

— Условия обсудить нельзя, — тотчас ответил посыльный.

Теряя терпение, Миль воскликнул:

— Это почему?!

— Великий Нур ад-Дин мёртв. Он покинуть город много дней назад с процессией прощающихся, — чёрный палец указал куда-то на юго-запад, — и вернуться домой, чтобы быть похороненным в Дамаске.

Новость о смерти тюркского атабека охватывала ряды крестоносцев, как пожар; взволновала, как подступающий шторм волнует море. Миль де Планси сначала как в землю врос. «Процессия прощавшихся! Не призраки то были!..» — дрожащими ладонями он вытер враз вспотевшее лицо. Затем заходил из угла в угол, потрясая руками, словно собираясь с мыслями, и так затянул с этим, что Жерар де Ридфор перехватил слово:

— Скажи Хранителю городских ключей, что мы не уйдём с пустыми руками, — посол, испуганный его громовым голосом, вздрогнул. — Скажи, что мы осадим Каир, если к вечеру завтрашнего дня не получим ответ, и все жители, будь то старики, женщины или дети, будут преданы смерти...

— Да!.. — воскликнул Миль, наконец, остановившись и ткнув указательным пальцев в грудь посыльного; Жерар поджал толстые губы. — Скажи, что я, Миль де Планси, сеньор Трансиордании, сенешаль Иерусалимского королевства, говорящий от имени короля Балдуина IV, требую на разговор самого Хранителя городских ключей или же того, кого вместо себя оставил умерший Нур ад-Дин Занги. Ведь он оставил хоть кого-то? Если этот человек не явится к нам для завершения переговоров должным образом, мы возьмём город в осаду.

В глазах посыльного Миль увидел только тупую ослиную покорность и страх и не сдержал смешок. Когда посыльный сел на мула и как мог быстрее припустил на нём обратно к городу, Миль расхохотался в голос. При этом лицо его покрылось крупными каплями пота и покраснело, и Миль, снова проведя по нему ладонью, зачесал волосы назад.

— Вот и всё, — тяжело уронил Жерар де Ридфор, ни разу не отнявший руки от рукоятки меча за всё то время, что длились «переговоры».

— Всё ли? — сверкнул хитрым глазом Рене.

— Старая собака, Нур ад-Дин, мёртв.

— Да, — согласился Рене, — да вот только убит он был не нами, а значит, что и судья его нам неизвестен.

— Какая теперь разница? — и Жерар, резко нырнув под отогнутую полу, покинул шатёр.

Рене поусмехался в усы ещё немного. Уж он-то понимал, какая разница.

Когда его оруженосец убрал остатки пиршества со стола, Миль сел за письмо к Балдуину IV. «Каир ответил нам через маленького человека. Нур ад-Дин Занги мёртв, его люди повезли тело в Дамаск. Защитников в городе нет, — уверенно писал он, и маленькая свечка дрожала на его столе, — из этого заключаю, что мы близки к успеху разрешить задачу дипломатически».

В своих убеждениях Миль окреп ещё пуще, когда врата Каира, охраняемые для него дозорными, открылись снова. Верхом на муле, с одним маленьким вещевым мешком, привязанным к левой руке, к лагерю выехал странный человек. Когда он остановился перед лагерными стражами, те едва ли воспрепятствовали ему, впечатленные видом незнакомца: угрюмым лицом, с неопрятной длинной бородой, косматой грязной головой, в штанах, рваных у щиколоток, и старой рубашке; злым чёрным огнём горели глаза человека.

Миль вышел из шатра. До него уже неслись перешёптывания: «Граф Эдессы», «Жослен де Куртене», «Возвратился».

Мужчина замер напротив Миля и швырнул на землю свой мешочек.

— Ты... — Миль пристально всмотрелся в Жослена III де Куртене. — Твоим пленением ознаменовалась победа Нур ад-Дина тогда, и твоим освобождением ознаменована наша — сейчас. [5] Они прислали тебя в качестве ответа?

— Как видишь, Миль, — хрипло отозвался Жослен. — Ты доволен этим ответом?

— Доволен так же, как будет доволен государь Иерусалимский. Проходи в мой шатёр! Там тебя накормят и дадут умыться. Затем ты лично сумеешь известить сына своей сестры и её саму о своём возвращении.

Жослен де Куртене приглашением воспользовался. Но и после, когда он скрылся из виду, пересуды в воинстве не утихли.

— Господь всемилостивый, — заметил Рене, придерживая пояс, и Ги покосился на него. — Это дельце становится интересным.

— Что он за человек этот Жослен? — спросил Ги.

— Ещё узнаешь. Смотри за ним в оба, когда окажешься рядом. Тогда не пропустишь момент.

— Момент для чего?

— Чтобы удачно сесть на трон. Ведь ты туда метишь? Хе-хе.

Рене почесал бороду да двинулся вглубь лагеря. Ги де Лузиньян постоял в одиночестве ещё немного.

* * *

Вечером, когда беззвёздное небо закрыли ночные тучи, «красные кресты» собрались вокруг одного из костров. Они расселись на окраине лагеря, неподалёку от шатра Рене де Шатильона, где караулил (сейчас тайком дремал) его оруженосец, обняв копьё.

Ги сидел между Гвидо и старым Ульриком Пайу, бывшим в Бофоре при его осаде и выжившим. Из горящей разрушенной крепости старик вынес изувеченную левую руку, которой старался не двигать, и «обрубленный нос», закрытый бинтами. Напротив Ги видел ещё троих: Понса де Роша, ссутуленного с щербатыми зубами, Галвана де Юмбера, похожего на скалу серым холодным лицом и молчаливостью, и его брата, Деметра, траппера. [6]

— Вернее всего было бы отправиться в порт, как говорил де Ридфор, — раздирая зубами сухую ковригу хлеба, сказал Ульрик.

— В порту Дамьетта стоит крепостная башня, которую постоянно стережёт сотня воинов, — ответил ему мрачный Гвидо, вертящий в руках до сухарей зажарившуюся полоску мяса, — и с тыла её закрывает озеро. Чтобы взять башню в осаду, нам потребовалось бы большое проворство и пара месяцев, не иначе. Египет растоптал бы нас за это время.

— Так и скажи, что тебе не терпится напиться из Нила там, где безумный Хаким [7] вылил в него все запасы вина и мёда, — сказал Ги.

Понс загоготал и, нервно подёргиваясь, склонился ближе к огню.

— Если бы это было так, вода бы и здесь сластила, — прошептал Понс, улыбаясь, как безумец.

Отстраняясь от него, Ги оглянул лагерь: тёмные козырьки шатров вырисовывались на фоне ночи. Подрагивали флаги, и золотой и красный крест казались одинаково чёрными в темноте. Пускай костёр пылал ярко, за ним продолжал сгущаться мрак, душный и полный звуков ночной живности. Сидя к этому мраку спиной, Ги ощущал, будто за ним наблюдают.

— ...А я говорю, нечего ждать нам здесь попусту, — ворчал Ульрик, вытягивая правую ногу, вероятно, стёртую в мозоли, как и его левая, как и ноги у них у всех, — либо атаковать первыми, либо возвращаться. Отсиживая задницы, мы даём им время подготовиться и стянуть силы.

Галван де Юмбер, откинувший обглоданную кость, которая занимала его и без того молчаливый рот последние минуты, поднялся. Собирался отлить — зашуршала одежда, зазвенела кольчуга. Он был за спиной Ги, но и тогда чувство, словно он давно стал чей-то мишенью, не отступилось от Ги. Он даже стал поглядывать через плечо до тех пор, пока братья продолжали говорить о Ниле и о наступлении, пока новый костёр не зажегся в темноте... Он возник, как светлячок. Затем ещё один и ещё. Светлячки поднимались от травы, растущей вдоль берегов тихого Нила, отражались в его воде, и через пару мгновений их сделалась сотня, затем — тысяча... две тысячи... три...

Галван де Юмбер чем-то подавился. Он захрипел, тяжело падая на пальму, и та легонько качнула пушистой шапкой. «Что только успел съесть этот сукин сын?» — подумал Ги устало, но подскочил на ноги, когда Галван рухнул в песок.

Его горло пробила стрела, и кровью умывалось его лицо.

Ещё с десяток стрел полетели из искрящейся кострами темноты.

Подскочивший Понс споткнулся о сумки, на которых сидел. Он упал в костёр и теперь катался, вереща и сбивая с плаща занявшееся пламя. Деметр забрал меч убитого брата.

— Ги!

Гвидо ударил Ги по спине — заворожённый «светлячками», скривившийся от злобы, Ги оставался неподвижным и благословенно спасённым от вражеских стрел. Гвидо швырнул ему его щит, упавший рядом с костром. Ульрик, придерживающий Понса, и Деметр скрылись в лагере. В Иерусалимском войске поднимался шум.

— 68 —

Минувшую ночь я спала урывками, думая слишком много, и встала раньше всех. За окном ещё темнело. Шастая среди спящих служанок Иоланды, я пробралась в общую купальню, натаскала и нагрела для себя воды и провалялась в лохани долгие-долгие сладкие минуты. Перед встречей с Балдуином IV один хер поперепачкаюсь и даже «залететь в душ на пять сек» не смогу, но зато сейчас я могу всецело ощутить себя самой чистой и оттого самой прекрасной девкой на свете. Зеркал в купальне не было, потому воду я не сливала и смотрелась в неё, пока бродила, завёрнутая в простынь, и сушила голову кусочком ткани. Волосы мои и впрямь заметно отрасли. Пряди практически касались плеч, темнели родные корни. Такими темпами скоро придётся кромсать все светлые концы... Я помнила, как в семнадцать лет впервые состригла косы и осветлилась, как потом выслушивала часовую истерику от матери. В то время мы с ней слишком походили друг на друга, даже причёсками, и жест мой она восприняла как попытку пойти против неё, заявить о себе.

Не только в отрастающих волосах на голове крылась загвоздка — волосы отрастали везде абсолютно, и теперь я не имела подручных средств, чтобы как-то контролировать это безобразие. И если с тем, что между ног, я смириться ещё могла, то с самими ногами — нет. «Ну и шерсть, мать честная», — бубнила я, рассматривая икры. Что ж, отчасти хорошо, что здешняя мода вынуждает женщин носить юбки в пол.

Графиня де Ранкон не проснулась бы раньше полудня. Зная о её привычках, как никто другой, пробудившиеся прислужницы снова разбрелись, кто куда: часть из них теперь шумели в купальне, остальные бегали по зале друг за дружкой, читали, нежились в первых лучах проглядывающегося солнца, плескались водой из фонтана; Лилиль и Мима играли в куклы.

Весь день мысль о вечерней встрече с Балдуином IV волновала меня самым странным образом: во-первых, гадая над темами, которые могла бы с ним затронуть, я ощущала небывалый подъём духа, а, во-вторых, любую работу воспринимала как нечто простое и даже весёлое. Единственное, что немного настораживало меня — это опасность, что задуманное пойдёт не по плану, что какая-нибудь проблема или иная забота захватит Балдуина IV и он снова про меня забудет. На то нельзя было обижаться, я и не чувствовала обиду, но некоторое неудовлетворение — да.

Желая воспользоваться утренней свободой, я отыскала среди небольшой книжной коллекции знакомый сборник французских стихов. «Есть и о счастье стихи», — сказал мне тогда юноша-государь. Что ж, поищем. Я спускалась в ближайший сад, раскрывающийся ароматами сразу под залой четы де Ранкон, когда судьба столкнула меня с Леей. Девчушка волокла полную корзинку белья. Держа её двумя руками, Лея наклонялась вбок, и пыхтела, как паровоз. Она уходила вдаль по коридору, а потом неуклюже преодолевала крутую лестницу. Я вздохнула, глянув на книжку, и сунула её поглубже в потайной карман.

— Годиера никому продыху не даёт, да? — шустро спускаясь по лестнице, я дёрнула Лею за рукав.

— О!.. — так приветствовала она меня. — Нет-нет!.. Я так торопилась отнести это!.. Вчера я совсем позабыла о корзинке. О целых трёх корзинках!.. Бельё должно быть свежим уже к обеду...

— Я не против помочь.

Она помялась пару секунд и согласилась. Я подхватила корзину за свободную ручку. Враз приободрившаяся Лея разрумянилась от болтовни. За несколько минут я узнала, что прошлым вечером старая Белладонна-Годиера вновь разослала служанок во все опустевшие рыцарские опочивальни. Она требовала вымывать их часто и тщательно. Так же к имеющимся квадратам прибавились новые — покои для принцессы Изабеллы, которую ждали ко двору. Лея сказала, что лично подготавливает для неё воистину царские апартаменты. И, конечно, в честь Изабеллы устроят большой пир. «Любопытно, как решит радовать новоприбывшую Фалько. Надо бы обговорить с шутами все нюансы... Ведь они намерены снова взять меня в дур-бригаду, да?». Лея вслух мечтала о том, как здорово побывать на королевском пиршестве.

— Я могла бы просто в стороночке постоять. Только бы поглядеть на кривляющихся шутов и певцов. Я всегда так плохо слышала музыку лютни, только когда пробиралась на кухню и когда слуги несли к столам еду. Тогда открывались двери, и я могла ухватить: «Ах, зелёный рыцарь, зелёный рыцарь!..» — радость фантазий так завела её, что Лея совсем запыхалась. — Говорят, пальцы бардов парят над струнами, как птичьи крылья.

— Да... Наверное, парят.

Пальцы Жан-Жака парили по-настоящему. Ловкие, лёгкие. Струны лютни под этими пальцами звенели, как капель. Вспомнив о барде, я нахмурилась: «Дурачина. Зачем ему потребовалось приставать?.. Ещё и так серьёзно».

— ...Я просила карлика Жанлуку дать мне подержать его лютню. Она у него такая красивая! Но он такой злой и противный, и всякий раз мне отказывал!

Лея первая вошла в маленькое помещение — прачку. Это была почти что внешняя пристройка, ибо мы сошли к первым этажам, и внутри простиралось прямоугольное пространство. Здесь потолки поддерживались колоннами из камня, а вдоль стен тянулись ниши с каменными ваннами. Без окон воздух циркулировал плохо. Пахло сыростью. Деревянные корыта полнились золой. Я немного изучала этот вопрос и знала, что в старину бельё замачивали в щелочном растворе, а щелочь получали из золы. С Леей мы перевернули корзинку над одной из ванн и длинной ступой девчушка опустила бельё под воду. Она села на бортик, смахивая невидимый пот. Я топталась рядом, осматриваясь. В противоположном конце прачки над тряпками колдовали три старые женщины в белых чепчиках.

— А ещё, — начала Лея шёпотом, ибо эхо гуляло хорошо, — я хотела бы поближе поглядеть на Его Величество государя.

— Зачем?

Щёки у Леи зарделись.

— Он очень красив, — только и пискнула она и подскочила, семеня на выход.

Уже в коридоре на обратном пути я спросила:

— И это всё?

Она уставилась, как оленёнок. Так и горело на лбу: «А что ещё?» Я понимала её. Сама так мыслила. Когда-то.

— Он взрослый мужчина, а ты маленькая. И он болен.

— Я знаю! И ему девятнадцать, — Лея даже брови чуть свела, а я, наоборот, в удивлении вскинула. Только девятнадцать?.. — Он ненамного меня старше!.. Но это... Но это и не важно. Я слуга, и отец мой слуга, и мать. И если я найду свою истинную любовь, то...

Размышления Леи по большей части забавляли, а не возмущали. Мне на мгновение стало жалко её, как глупую сестричку. Я потрепала её по макушке, и Лее пришлось поправлять чепец.

— Мечтать о принцах неплохо, Лея. Но только... немножко.

«Потому что любой принц может превратиться в чудовище», — горькую правду я удержала при себе. Лицо бывшего любимого человека вспыхнуло в моём сознании: круглое, упитанное, всегда бодрое. Взгляд его вспомнился — нахальный, уверенный. И даже интонации голоса на заезженной фразе: «Не придумывай и не накручивай, как истеричка. Не было между нами ничего, тебе примерещилось». И это всё — за пару месяцев до того, как изменить мне. «Отвали, Вадик, — обратилась я к этому толстому лицу мысленно, — теперь я та-ак далеко, что вспоминать тебя попросту смешно».

С Леей я совсем перестала думать о времени. Когда мы расправились с бельём и я провожала её до «дома», на подступах Лею встретила ещё одна известная мне девушка. Амели. Та самая, на которую меня сбагрили абузой в самые первые дни.

— Отправляйся на кухню. Нужно почистить горшки к пиру. Годиера сказала.

Амели и сама выглядела замученной. Как только она передала Лее указание, её кликнули с лестницы и, подхватив грязные юбки, она убежала.

— Пойдёшь со мной, а? — Лея вцепилась в мой рукав. — Пойдёшь?

И я пошла. В конце концов поглядеть на королевскую кухню тоже хотелось. Быть может, и я отыщу туда какой-нибудь тайный проход и потом долгими вечерами краденое вино и плюшки будут помогать мне переживать душевные муки... Кухню я не увидела, предбанник от неё — да. Эдакая комнатушка, два на два, с двумя узкими окнами под потолком. Три гнилых табуретки и массивный стол от стены до стены, а на нём — куча горшков самых разных размеров. Грязные: склизкие и с засохшими остатками еды — вот тебе и сказка. Пока Лея закатывала рукава, набирала воду и искала в полупотёмках щётку, я стояла, в ужасе приоткрыв рот и не могла сдвинуться с места.

— Да, работы много, — протянула Лея на выдохе.

Глаза боялись, но руки делали. Лея, явно надеясь меня подбодрить, обронила: «Здесь на два или три подхода горшков!», и ко мне привязалась доисторическая песенка: «Подход, подход, ещё подход, протру со лба я лёгкий пот...» А Лея на фоне снова завела шарманку: о вкусностях на завтраке и ужине, о заморских сладостях, которые она частенько видела, но ни разу не пробовала; она грезила о танцах и хотела поплясать с переодетыми актёрами; рассуждала о музыке, спела мне «Зелёного рыцаря» от начала и до конца, а затем вернулась к наивным девичьим мечтам о Балдуине IV.

Вот уж кто смог бы стать пиар-менеджером.

Несчастным — вдруг за этот день его одолела зверская икота? — Балдуином IV к финальному горшку Лея выела мой мозг. В какой-то момент, утирая влажный лоб рукой, воняющей кислыми щами, я просто расхохоталась и заставила Лею замолчать. «Не пойти ли мне самой к Балдуину IV и попросить о помощи? — думала я. — Ведь он дал добро на это. Так и будет, мол, государь, посадите меня в тюрьму ненадолго. Тишины охота, сил нет».

— Ты серьёзно влюбилась в него, да?

Лея вспыхнула и мыльная щётка-предательница выпала из её руки:

— Нет! Но!.. Но ты просто не видела его, когда он возвращался после Монжизара. Красивый белый конь вёз его через весь город, и знамёна развевались за его спиной, и из окон девушки осыпали его лепестками цветов! А как красиво сверкала его корона на солнце!..

«Красиво и красиво... На солнце его кудри — сплошной мёд и жизнь, нежели в тенях дворца — вот что красиво, а корона и конь это так...» — хотелось бы вставить мне, но Лея была слишком пылкой:

— ...Ещё мой отец говорил: «Смотри, Лея, смотри внимательно на того, кто вершит волю Господа и кто бережёт Иерусалим наш». В тот же год я напросилась на службу во дворец. Мне было так радостно!..

— И что, часто у тебя получается увидеть короля? — я подтащила небольшую лохань с чистой водой к себе и принялась отмывать руки.

— Нет... Но иногда это всё-таки получается, но я боюсь его и прячусь. А ты... А ты влюблена в кого-нибудь?

Я оглядела Лею с головы до ног — такую надоеливо-приятную, непосредственную. «Четырнадцатилетка. Куда ты так спешишь со всеми этими взрослыми чувствами? Спешишь точно так же, как спешили Лилиль и Мима, мечтая о замужестве», — я поджала губы, чтобы не выдать своей насмешки. Лея действительно волновалась, спросив меня об этом. Собиралась равняться? Хотела найти в моём ответе что-то для себя самой?

Я ответила честно:

— Нет. Не влюблена.

— Но как же так? Разве ты не мечтаешь, как однажды один из знатных рыцарей полюбит тебя? Ведь он сможет сделать тебя своей женой и увезти в свой замок. И тебе больше не придётся чистить кухонные горшки, ты будешь госпожой... Ты сможешь родить ему кучу прелестных детей и...

...и она лепетала ещё о своём, о девичьем, пока я, сдерживая улыбку, собирала вместе все чистые горшки. Нужно было переставить их на освободившийся стол. «Транболон колю в очко, чтоб стать большим-большим качком. В дверной проём вхожу бочком, — пыхтела я тихо, — люблю печеньки с молочком...»

Глиняная башня в моих руках покачивалась. Лея замерла, вытаращив глаза.

— Подход, подход, ещё подход!.. — горшки громыхнули по столу и встали, как Пизанская башня. Я сдула со лба прядь. — Лея! — девчонка подскочила с щёткой наизготовку. — Ещё подход! Давай, ты сама сказала, два-три раза — и на выход! Что там ещё вымыть надо? Я хочу на свободу и поскорее.

— Д-да... Сейчас, я сейчас! — и она засуетилась.

— 69 —
Лагерь смялся. Пожарище разгоралось, пожирая ночь. Громоздкие шатры трещали, как жалкие поленья. Ржали и метались кони. Всадники ловили и седлали их на ходу. Здесь и там мелькали крестоносцы, торопливо собирались, натягивая шлемы. Многие из них даже не старались привязать ножны к поясам и сразу обнажали мечи.

Враг, сотрясая ночь кличем и огнём, наступал со стороны Баб аль-Футух. «Туда! — кричал Миль де Планси. Из его рассечённого лба уже текла кровь. Сидя в седле, он возвышался над хаосом, и вокруг него наскоро формировались войска. — На Баб аль-Футух! На Баб аль-Футух!..»

Миль поделил бы армию на три фланга, но Жерар оказался слишком горд и самоуверен, чтобы дожидаться приказаний. Он забрал часть людей с собой и первый двинулся на Каир. Миль буйствовал, посылая на его голову гром и молнии, но был бессилен что-то изменить. Он приказал Рене вести за собой оставшееся войско, а вокруг себя собрал маленькую конницу и теперь кричал: «Бейте врага здесь! Не дайте ему войти в лагерь!.. Вперёд! Вперёд! За Господа нашего! За победой!» Земля задрожала под сотней копыт, и огненные искры разметались в темноте. Пеший враг ринулся по сторонам, вопли пронзили ночь.

Пожарище вспыхнуло с новой силой — так прощально горит солнце за секунду до того, как пропадёт за горизонтом — и обнажило врага: он пробирался к со всех сторон, сверкая клинком, копьём и стрелой.

Ги, чьё лицо под шлемом покрылось копотью и потом, оскалился. «Мы словно падаль, к которой слетаются птицы», — успел подумать он, а затем первый здоровый детина сбил его с ног. Они вцепились друг в друга, как львы, беспощадно, тяжело, быстро. Ги пробил мечом чужую кольчугу, и на его сапоги полилась кровь. Он оттолкнул хрипящего мертвеца прочь. Подле него с сарацином покончил Гвидо.

— Куда ты? — в спину ему крикнул Ги, когда Гвидо, ступая грузно и чуть пригибаясь к земле, устремился к злому городу.

— Я не вернусь к Ней без победы! — глухо отозвался Гвидо.

Так они и расстались: Гвидо исчез в темноте сгустившихся вокруг него врагов, Ги — бился здесь, постепенно открывая путь к свободе — маленькому островку среди крови и порубленных тел. Ги парировал удары, под чужой силой скользил на влажной земле, но всегда с криком разворачивался, как мог, уводя меч, чтобы обрушить его на врага снова — яростно и беспощадно. Последний сарацин свалился к ногам Ги, где его гримаса стала злой и... удивлённой — Ги вспорол ему горло. Совсем рядом испуганно ржал конь.

— Жослен! — вырвалось у Ги хрипло. Сам себя он оглушил — стенки шлема сдавливали его, как никогда.

Жослен де Куртене взбирался на лошадь. Его плечо пробила стрела. Когда он сел в седло и вскинул меч, над рёвом пожара и людскими криками раздался его собственный, надломленный, как древки Иерусалимских флагов, и короткий: «Назад! Назад!..»

Ги двинулся в сторону барона. Ему трижды попытались помешать: одного он тяжело принял щитом и раскроил череп, второго — повалил пинком в живот и вспорол, третьему — отсек кисть, но получил щитом по голове. С диким рёвом он снёс калеке полголовы в ответ.

Враг зверствовал. Каир утопал в дьявольских огнях. С его крепостных стен слетали горящие стрелы. Они жгли всё: людей, коней, землю там, где её ещё не пропитала кровь, пальмы, и дробились в тысячи, отражаясь в волнах растревоженного Нила.

В глазах Ги плыло марево ночи. Там, где когда-то был Жослен де Куртене, лежали мёртвые. Смрад смерти отравил Ги, смрад людского страха, мочи, выпотрошенных кишок. Качаясь, скользя, сталкиваясь щитами, Ги отражал и наносил удары вслепую.

Всего на миг Ги вновь увидел Гвидо — лев из Ла Марша прорывался ближе к Каиру, откуда его оттесняли бегущие — свои и чужие — но он шёл напролом, поднимая и опуская меч.

Каир послал в ночь новый стрелковый залп. Огненные змеи вились в воздухе и под ногами. Задыхаясь в дыму, Ги сам скинул с себя шлем. Колючие искры занялись на подоле его одежды и Ги сбил их.

Над лагерем затрубил рог Рене. Его фланг продвигался на юг, пока впереди, где давно исчез Миль, происходил хаос; где-то там, на окраине, куда созывал Рене, ещё можно было пробиться в отступлении.

Страх и нежелание смерти подтолкнули Ги. Он принялся яростно прорубаться прочь, дальше от города, от кроваво-стального месива, и в висках его набатом билась одна мысль: «Мы всё равно не выстоим. Мы всё равно...»

Ги бежал. Его ноги утопали в крови и песке, тела павших сбивали его, и он тяжело падал, хрипя от ярости и страха — страх жадно овладел им в ту же минуту, как только Ги допустил его до себя — и поднимался. Ги видел Ульрика Пайу. Старик бился, как тигр, пока раненая рука не подвела его. Сарацинская сабля снесла Ульрику голову.

Рене, рыжий волк, взбирался на коня. Его люди спасались бегством. Прежде, чем Рене исчез бы так же, как Жослен, Ги успел вцепиться в окровавленную сбрую на его коне.

— Где Жерар? А Жослен?

— К Дьяволу Жерара! — рявкнул Рене сверху. — Жослен бежал! И я последую его примеру! На войне, если не удаётся победить, лучше уметь сразу замечать победителя и принимать его сторону!..

Рене дал пятками, и жеребец, всхрапнув, сорвался с места.

Сгорело наступление Жерара де Ридфора, как и он сам — барон пропал ещё в первом прорыве на город. «Он убит, — думал Ги. Он топтался на месте, держа меч, но людские тела вились в пламени огня и стали, будто не замечая его. — Фланг Жерара давно рассыпался без командования. Не пройдёт и часа, все его люди будут перерублены на куски. Но мне такой судьбы не нужно. Я пойду за Рене».

И он пошёл, осматриваясь горящими глазами, в поисках свободного коня.

Хаос овладел Каиром. Агония и смерть нависли тучами над красными стенами. Ги так и не нашёл коня. Он бежал, опасливо оглядываясь, но город становился всё дальше и дальше, как жар пожара. Только едкий дым прогуливался среди мёртвых, туманом накрывая застывший Нил.

— Помогите... господин, помогите...

Прямо под сапогом Ги ощутил движение, когда остановился перевести дух. Он тяжело и небрежно приподнял ногу — и умирающий, умытый кровью, грязью и собственным дерьмом, уставился на него снизу белеющими из черноты глазами.

— По... помогите... помогите... воды...

Ги покривился. «Хорошо, — подумал он лениво, почти что пьяный от смрада. — что это не я».

— Во... воды...

— Вода не облегчит твоих страданий, — Ги убрал руку от собственного меча и отыскал поблизости воткнутое в землю и обломанное в древке копьё. — А я могу.

Смертник захрипел, дёрнулся. Копьё пробило его лёгкое, и кровь обильно хлынула изо рта.

— Это война, — Ги немного постоял над ним, вытирая кровавые перчатки о плащ, — а на войне иногда умирают. Так повелось.

Он развернулся. Сапоги его скользили на кровавой земле, и Ги немного покачивался, но шагал широко. Двигаясь мимо берегов Нила, Ги нашёл ещё одно тело. В эту судную ночь вспоминавший сладкое вино безумного Хакима, Понс де Рош, мёртвый, пил дикую воду Нила.

— 70 —
Каким бы бесконечным ни казался день, небо стремительно розовело. Воодушевление, с которым я промаялась без сна и ходила утром, вновь овладело мной, да такое сильное, что я не знала, куда себя деть. Затем воодушевление медленно переросло в волнение. Мне удалось пообедать с Леей и парой других служанок, но почему-то теперь снова будто бы нестерпимо хотелось есть. Я возвращалась в залу графини, когда в моём сознании вспыхнули откровения: «Перед встречами с Вадиком я всегда долго собиралась. Чтобы безукоризненно выглядеть, пахнуть, чтобы радовать его. Могла потратить на сборы весь день и ни о чём другом не думала. А здесь что? А здесь все возможные занятия уже попеределаны. Остаётся пустое и бесконечное ожидание... И... И о чём говорить с Балдуином IV? Ведь это будет так важно, да? Он, наверное, сядет напротив меня за королевский стол, где у него будет куча всяких тайных важностей, и начнёт задавать вопросы... О чём я говорила с Вадиком?» Последний из вопросов так выбил меня из колеи, что я встала на полпути. Двое безмолвных стражей минули меня, обдув ветром со своих одежд.

— Это Вадик всегда говорил со мной, — пробубнила я, прижимаясь к каменным перилам, ещё нагретым, и всматриваясь в пёстрый закат. — О всякой херне: о движухах с пацанами, о поездках за город с шашлыками и пивом, о новых играх, о том, что я должна, как и в какое время...

Я медленно вынула сложенный кусочек пергамента. Развернула. Вадик глядел на меня с бумаги и его улыбка показалась мне кривой-кривой. Моя ли нетрезвая рука виновата перед этими линями? Или виноват сам Вадик, что он такой, какой есть, и каким я его, наконец, разглядела? Ветерок трепал уголки рисунка.

— Скучаю ли я по тебе? — я постаралась прислушаться к себе: где-то глубоко внутри ворочалась тоска по Эн, по моей крошечной съёмной квартирке, по Волгоградским паркам и магазинчикам, что светились по вечерам; я сильно скучала по кофе и кофейням, по ванной со всеми своими шампунями и скрабами и ноутбуку, по всем недосмотренным сериалам и недочитанным книгам... Наконец, я скучала по бабке и матери — совсем чуть-чуть — но о Вадике...

— Нет, чувак, — сказала я рисунку и посмеялась, проведя рукой по лицу, зачесав растрёпанную чёлку, — кажется, всё действительно закончилось между нами. И чтобы понять это, мне действительно нужно было переноситься на девять столетий назад? Реально?..

Я изорвала рисунок на мелкие кусочки и пустила его по ветру.

В зале четы де Ранкон стояло спокойствие. Прислужниц на горизонте поубавилось. Работают, не иначе, покладисто. Не то, что я, то там, то сям... Но я и не служанка, к слову, пускай здесь меня никто особо и не спрашивал. В общей спальне никого не было, и я заняла купальню. Торопливо снимая передник, весь чёрный после горшков, я затолкала его в корзинку и расправила юбку рабочего коричневого платья. Без передника, можно подумать, царевна. Что ж, всяко лучше. Забывшись, я стянула наголовник. Кожа головы от него частенько зудила, и я с облегчением вволю начесалась. Лохматая. Чёрт разберёт вообще, какая. Я умылась, влажными ладонями закрутила волосы, плеснула водой на шею и грудь, вытерлась кое-как... На носу встреча с самым настоящим древним королём, а под рукой ни кареты, ни феи-крёстной. Сплошная тыква.

Уже в комнате под циновкой я нашла ожерелье, подаренное Жан-Жаком, повертела его немного... и надела. Ожерелье не виновато, что его владелица не умеет реагировать на всякие проявления дружеских... или не очень дружеских чувств.

— Ну теперь, вроде как, всё, — и потёрла руки, немного прохладные, похлопала по юбкам, нащупала в кармане сборник стихов, плюнула и бросила его на циновку.

И тут я спросила себя: «А вечером, по мнению Балдуина IV, — это во сколько?» Ведь я могу явиться слишком рано или слишком поздно, не зная ни распорядка, ни времени отбоя, которого мог придерживаться юноша-государь. И как поступить? Шарахаться у него на пороге, коротая время за «нельзя наступать на стыки в плитах»? Или постучать сразу и, не дай бог, навязаться? Ещё стражники эти его перед дверями. Анекдоты потравить им? Сказать вот, мол, теперь я личный бард, разрешите отметиться в графике!.. Поиграем в «Пол — это лава»?

Походила туда-сюда, среди лежаков. Подёргала чепчик, под который снова затолкала волосы. Потеребила ожерелье. Села, взялась за сборник. «...И томлёные молчанием средь звёзд, они друг к другу, наконец, склонились...»

— Тьфу ты.

Перелистнула пару страниц.

«...с башни в тень она всмотрелась, гадая: далеко ли любимый?..» Я закинула сборник подальше.

Вспомнила! Чётки!.. Купленные в дар, они хранились у меня под циновкой с другой стороны. Я подскочила, затолкала их в карман. Решила всё-таки выдвигаться самостоятельно. А там, авось, судьба направит...

Я уже выходила из комнаты, когда разглядела Иоланду в компании отца. Они сидели за длинным столом, уставленным цветами, прямо напротив всех жилых комнат. Я выглянула ещё и вытянулась в лице. Агнес де Куртене коротала с ними свой вечер, роскошная, как всегда. «Куда это отправилась ваша служанка без передника да в бусах?» — могла бы спросить графиня Иоланду. «К вашему сыну на чай с плюшками!» — ответила бы я. «А?» «Ага!»

Как бы ни хотела, я ни за что не прошмыгнула бы незамеченной.

Зараза.

— Лансель! — вдруг воскликнула графиня де Куртене.

Лансель... Рыжеволосый мальчик, что был с Балдуином IV! Я плохо видела его на пороге в залу, цветы закрывали обзор. Агнес спросила, какого чёрта он тут забыл. Мальчишка лихо отрапортовал: «Любопытствую, госпожа!»

— Прочь, — потребовала Агнес, — твоё место подле короля.

Лансель ушёл. Конечно, вот он и был решением на «а вечером — это когда?» Я привалилась к стенке, вздыхая. Здравствуйте, несвоевременные обстоятельства. Стоит отказаться от всех затей на сегодня. Если Лансель и правда был отправлен за мной, он же и объяснит Балдуину IV всё, как есть. «Любопытствую», — сказал мальчишка. И ни слова о том, что искал кого-то. Значит, соблюдал тайну?.. Что ж, резонно. Придворная служанка, получившая приглашение на аудиенцию от короля — это жирный повод для сплетен. Уверена, Балдуин IV ни за что не захотел бы такого внимания к себе.

Расстроенная, я потянулась к застёжке на ожерелье и уже приоткрыла дверь в общую комнату, когда собравшиеся за столом зашевелились. Упали слова о «восхитительном вечере» и предложение «освежить мысли». Агнес де Куртене уводила Иоланду с собой. Только старик Бардольф от прогулки отказался. Кашель к этому часу стал одолевать его. В одночасье все трое разошлись. Жар прокатился по моему телу. Направляет судьба?.. Выждав несколько мгновений, я выбежала из залы. Отыскав дорогу к королевским покоям, я сбавила шаг. Двое молчаливых стражей сомкнули передо мной пики.

— Меня ждут, — я приложила все силы, чтобы выглядеть гордо-спокойной, хотя сбитое дыхание и не восстановилось так скоро.

— Приказа не было, — сухо ответил тот, что справа. Глядел он сквозь меня.

— А мальчик здесь был? Лансель. Он приходил?

Стражи не ответили. Зато пики вдруг шевельнулись и стали ровно. Я тихо экнула, отпрянув. Ну и что за пантомима?..

— Здравствуй, Нинэлия.

Обернулась я так резко, что защемило в шее. Балдуин IV, заложивший руки за спину, неторопливо приближался. Прогуливался поблизости? Ждал?.. За его спиной развевалась тёмная мантия, переливающаяся в свете факелов, и сам он был облачён в тёмный костюм, убранный серебряными узорами. Перед юношей-государем стражи раскрыли двери синхронным толчком. Балдуин IV жестом предложил мне пройти первой. Всё бы ничего, если бы я не споткнулась о порог. За локоть меня тотчас поддержала мужская ладонь.

— Волнуетесь, Нинэлия? — спросил Балдуин IV со странно дрогнувшей улыбкой, когда двери за нами закрылись и его рука быстро пропала с моей.

«Теперь вам нравится дразнить меня этим вопросом?» — обратилась я к нему мысленно, а вслух сказала:

— Я решила, мальчик передал вам, я не приду.

— Он сказал, что не отыскал вас.

— И стражники были несговорчивы.

— Недавно вы заметили, что дела короля — таинство. Прошу.

Он отступил от меня и провёл рукой в воздухе. Открывал на созерцание — сам, официально! — свои покои, свою... рабочую зону. Я узнала его письменный стол, скрытый бумагами, и стул с резной спинкой, ведь совсем близко к ним в тот день стояло чёртово колесо, принесённое Фалько. Здесь не было высокого ложа за балдахинами, на котором я застала короля. В его покои ведут несколько дверей?..

Курились благовония. Горели свечи, как звёзды горят на небе, в каждом уголке, на столиках, на больших железных канделябрах около колонн, и среди них пылающими солнцами дрожали огни в дымных чашах. Розовые, рыжие и красные веточки мальвы, которых я не наблюдала здесь в первый раз, благоухали в вазах. Я украдкой коснулась одного цветка и понюхала его. Дивно!.. Свет и простор — мне дышалось в этой комнате по-особенному полно, и я с наслаждением втянула носом побольше воздуха, задержала дыхание... Заулыбалась. Волнение по-прежнему билось в моём теле лёгкой дрожью, но я глубоко дышала ещё и ещё, немного приходя в себя.

Свет и простор — вот так ощущается власть, когда касаешься её чуть-чуть? И ведь здесь, за этим столом... Или вон на том балконе, где дрожат белые и синие шторы, или на этом низком диване, оббитом тёмной тканью, на которой резвятся вышитые львы и пальмы раскидывают пушистые шапки — в одном из этих мест самый настоящий монарх принимает серьёзные государственные решения.

Самый настоящий.

Я осмотрела Балдуина IV украдкой, не поворачивая головы: он степенно прошёлся по комнате, и подол его мантии мелькнул над каменным полом; пересмотрел некие свитки на столе и распрямился. Сам глянул на меня — ясно, открыто, в ожидании.

Наверное, я и сама чего-то ждала от него. Как будто вот так, играя в гляделки, он мог без слов поведать мне истину — о том, что мы есть и почему все так, как оно дано.

Я обречена удивляться бесконечно? Времени, городу, камню, из которого он сложен, событиям, людям и королю этих людей.

— Я рад, что Лансель ошибся, Нинэлия, — обронил Балдуин IV в этой звенящей тишине.

— Я тоже.

Я немного прошлась по его комнатам. Он и сам позволил мне это, вдруг отвлечённый на вошедшего с другого входа слугу.

— Вы живёте и работаете в очень... Одухотворённом пространстве, таком, знаете, очень масштабном. — Подытожила я, когда мы снова остались одни. — В очень... королевском пространстве. Поэтому да, я немного волнуюсь. Я говорю об этом сразу, сейчас, на случай, если снова снесу парочку ваших свечек. Или ещё что-нибудь, — я нервно прыснула и тут же прочистила горло.

Собственный голос казался мне слишком дребезжащим и оттого неприятным. Что за чушь я несу перед ним? «Масштабном королевском пространстве», блин... «В каком пространстве ему ещё быть, куриная твоя голова?»

В отличие от меня Балдуин IV вёл себя степенно. Он выслушал меня и затем передвинул к своему креслу ещё одно. Между ними стоял небольшой столик.

— Сейчас на мне нет короны, Нинэлия, — начал юноша-государь неторопливо, словно взвешивал слова. — Вы сказительница, так представьте, что я не король, а ваш слушатель. И если так для вас будет легче, я заплачу вам настоящими деньгами, как платят всем сказителям и бардам.

Когда на этот же стол Балдуин IV положил стопочку из нескольких монет, вынутых откуда-то из складок мантии, я оторопела и уставилась на него во все глаза. За десять серебряных мне предлагали купить коня, а эти мало того, что были золотыми, так ещё и насчитывалось их десять, а то и пятнадцать... Стоило бы радоваться да мыслить рациональнее, вот только в груди зародилась какая-то дурацкая «радость». «Радость», вызвавшая нервное покалывание в пальцах и развязавшая на глупые шутки мой такой же глупый язык:

— Ну вот, теперь наша душевная встреча превратилась в торговую.

Не знаю, что ещё отразилось у меня на лице. Балдуин IV попытался прикрыть горстку этих несчастных монет, но страдающая рука его дрогнула, и стопка рассыпалась на пол. Я слишком резко опустилась на колени, чтобы поднять всё до последней монетки. Глянув вверх, я заметила, что Балдуин IV будто остолбенел: он укрыл ноги мантией так, словно старался спрятаться за ней от моей неожиданной близости. Его лицо, обычно спокойно-сдержанное, приобрело забавное и растерянное выражение.

— Одним в-вечером... — начал он тихо, но закончил громче: — после пира вы собирали монеты.

— Простите, если... Я благодарна вам за этот жест, — я осторожно сложила деньги на столе, потёрла вспотевшие руки и постаралась объясниться: — но те монеты были получены за шутовство и песни, развлечение. Сегодня для меня намного ценнее то, что вы уделили мне внимание. Внимание короля — это больше, чем любые деньги... разве нет?

Балдуин IV ещё немного поглядел на меня, задумчиво и цепко, а затем взялся за спинку одного из кресел, словно отыскал опору, и обронил:

— Мне приятная ваша искренность, Нинэлия.

«Что ж, пока что начало весьма неоднозначное. Ох...» Балдуин IV дождался, пока я сяду. Ещё немного края его атласных перчаток побелели по бокам моего кресла. Затем он сам неторопливо сел напротив.

Тишина, странная и ужасно неловкая, повисла между нами. Эта встреча слишком отличалась от предыдущих — официальная и полноценная, она взяла меня в рамки, которых я испугалась ещё пару часов назад. Я больше не решалась говорить первая, понимая, что могу неверно задать направление будущего диалога или и вовсе всё испортить на корню. Балдуин IV отчего-то тоже молчал, хотя взгляд его по-прежнему оставался открытым и ожидающим.

Наконец, юноша-государь взял ситуацию под контроль.

— Первым делом я собирался вернуть вам карту, которую вы потеряли. Скажите, вы изучали что-то конкретное?

— Я... Кхм. Я мало видела чужих земель, потому... спросила вас тогда, где вы бывали... К тому же иногда интересно, глядя на карту, представлять, как ходишь по тем или иным дорогам.

— Я сталкивался с подобным чувством... Каким вы находите Иерусалим, Нинэлия?

— Величественным и очень старым, — быстро ответила я, опасаясь, что опять замолчим. — Он всё помнит, как человек. Я ощутила это, когда побывала на городском базаре. Фалько и Жан-Жак отвели меня туда. Камни домов и улиц хранят богатую историю, ту, которая свершилась. Они так же сохранят и ту, которая грядёт.

Он выслушал меня так сосредоточенно, что я подумала, а не ляпнула ли опять какую фигню?..

— Фалько де Тревизо и Жан-Жак де Гуфре стали вам хорошими друзьями?

— Думаю... Думаю, да. С ними хорошо. Надёжно.

Он остановил взгляд на ожерелье, и я коснулась красных камней яшмы. Балдуин IV на секунду глянул в сторону, как если бы что-то для себя понял. Затем снова всецело — на меня.

— Каким вы видите дворец?

— А... Мне нравятся его потолки и арочные окна. И лабиринты внутренних комнат. — Он собирался выстрелить новым вопросом и я перехватила инициативу. Я тоже хочу просвещаться! — А взойдя на престол, вы многое переделали в нём под себя?

— Не многое. Свои покои. Во всех остальных залах хранится память о моих предках.

— Всё потому, что король должен запомниться по его свершениям, а не по убранству залов его дворца? — я поспешила улыбнуться. Внутреннее напряжение отчего-то достигло своего пика. Наверное, потому что меня слушали и на меня смотрели слишком цепко, как если бы я вещала о пророчествах. Ещё и вопросы-ответы эти, как выстрелы.

— Убранство залов тоже говорит о свершениях, Нинэлия. Но на возведение подобной красоты мы тратим время и, уделяя его, непременно отнимаем его у других значимых дел.

— Вы правы... Но... Я слышала о вашей битве. Давней, которая случилась...

— У холма Монжизар, — его ясный взгляд засверкал. Балдуин IV впервые расслабленно опустился на спинку кресла, и только тогда напряжение между нами пало, как физическая стена.

О, я раскусила этот жест!.. Жест короля, господина, управляющего ситуацией. Я не сдержала новую улыбку, настоящую, оттого глупую, наверное. Балдуин IV в моих глазах был так восхитительно аутентичен, что грудь распирало от чувств. Глаза этого человека действительно видели настоящую историю. Он вершил её сам во времена Готфрида Бульонского, о котором болтал Фалько, во времена Ричарда Львиное Сердце!.. Во времена, о которых я могла бы прочитать книги, только прочитать!.. И я сидела перед ним. Могла коснуться его рукой, если бы совсем потеряла голову!.. Он катался на буйных конях, выезжал на настоящее поле битвы, и вокруг него звенела жестокая холодная сталь, и умирали люди, и у того неведомого мне холма Монжизар он сокрушал врага и выходил победителем!..

Какое сумасшествие. Какая невозможная реальность.

Взбудораженная, как никогда, я подалась к нему сама, и успела заметить, как на краткий миг распахнулись его глаза и дрогнули желваки, словно в этот миг он в смущении сжал челюсти. Но меня уже понесло:

— Я знаю, что на барельефах иногда рисуют самые важные моменты из сражений. В Иерусалиме нет ничего подобного? Про Монжизар.

— Только у придворных летописцев. Из-под их руки нередко выходят не только тексты на разных языках, но и картинки.

— А я... Нет, — я упала назад, — ничего из этого мне не увидеть.

— Вы... хотели бы? — мило замявшись, спросил он быстрее, чем я вскинула глаза от ковра.

— Да. Хочу увидеть наяву то, что только представляла. Я узнала, что тогда у вас был совсем небольшой отряд войск и вы отправились навстречу султану Салах ад-Дину, чтобы перехватить его на подступах у Аскалона. Вы заняли город раньше, но именно поэтому оказались в заложниках... — По губам юноши пробежала улыбка, и я прервалась. Что, неужто всё напутала?.. Но Балдуин IV больше никак не выдал ни себя, ни своих мыслей, лишь чуть склонил голову в бок, продолжая слушать. — Вы сумели устроить султану удачную засаду. Он совершенно не ожидал ни вас, ни войска. И потому бежал.

Нас прервал вернувшийся слуга. Он выставил на стол поднос с фруктами и чайные чашки. На гостеприимство следовало отвечать благодарностью. Я потянулась к чаю первая, но юноша-государь сказал: «Позвольте мне». Его правая рука действовала неверно, но, пускай и медленно, он всё равно наполнил для меня чашку. Травяной чай согрел, но и в половину не так сильно, как чуткое отношение.

— Вы любите фрукты? — юноша-государь указал на поднос. — Что насчёт ягод?

— Ягоды не люблю. Но вот здесь есть яблоки. Яблоки — моя любовь.

— Ягоды не понравились вам после того, как вы попробовали их в саду?

Надкусив яблочную дольку, я замерла, шустро соображая... Утёрла губы и хохотнула:

— Вы имеете в виду... моё варварство по отношению к вашим деревьям? Ещё раз прошу прощения. Но те ягоды я доставала для маленькой Эмелии де Планси.

— Вот оно как.

— И я не только яблоки, но и персики люблю. Вы дали мне один, помните? Правда Фалько съел его быстрее, чем я слово сказала, — он не спускал с меня глаз, и я воспользовалась этим вниманием: — Ваше величество... Вы не поделитесь, как всё было на самом деле? У Монжизара.

По тому, как изменился его взгляд, я просекла — не ждал, что прицеплюсь. А вот прицепилась. Можно ли упустить настолько невероятный шанс лично расспросить того, кто вершит историю?

— Вы станете слушать о вражеских стычках и кровопролитии?

— О, нет — о подвигах и победах.

— Вы необыкновенно воодушевлены, Нинэлия.

— А вы?

Он сел удобнее, закидывая мантию на ноги, и недолго поглядел в сторону, призрачно улыбаясь. Отодвинув чай, я поставила локоть на край стола и подпёрла голову.

— В тот год политическая ситуация была непроста. Это были первые года со дня моего помазания на трон, и я ещё не отыскал нужного подхода ко всем своим подданным. Иерусалим расшатывался изнутри. Причиной тому стали многочисленные события, произошедшие, как на территории города, так и за его пределами. В то время я понимал, что должен отыскать способ сплотить вокруг себя тех, кто мне необходим. И султан Салах ад-Дин помог мне в этом, не ведая того. Вы правильно запомнили, Нинэлия: Салах ад-Дина требовалось перехватить на подступах к Аскалону. Войска тамплиеров посчитали, он движется в Газу, чтобы осадить их форпост. Но целью султана всегда был и будет Иерусалим, — его глаза сверкнули на этих слова. Не злобно, не воинственно, но совершенно по-другому. Наверное, так сверкают те самые искры, которые выбивают скрещенные клинки. — Пускай и окружённый частью вражеских войск, я остался в Аскалоне осознанно. Количество рыцарей, что были со мной, не внушили султану страха, но вынудили защитников ближайших земель собраться для спасения их короля.

Я усмехнулась, ярко представляя всё: вот крепость Аскалона, и солнце палит сверху так, что плавится горизонт. Вот армия Балдуина IV, окружённая, как в засаде, высокими пыльными стенами. Они скрыты под белыми флагами, где сверкают золотые кресты. А вот — воинство Салах ад-Дина. Оно растекается по жёлтым полям, как туча или чёрное море из кожи и стали.

— Ваш план удался, — догадалась я, и он кивнул.

— Сарацинская армия, вторгнувшись на наши земли, вкусила излишнюю вольность. Она рассредоточилась, грабя и поджигая деревни, и оттого передвигалась медленно. Гарнизон из Газы поддержал меня первым. Во время марша к нам присоединились рыцари из Ибелина. Со мной так же были мои особенные войска, — интонация его голоса ослабла, чуть стихла, а взгляд, напротив, заострился. Я приготовилась услышать нечто непростое: — в городе их прозвали «Ожидающими благословенной смерти».

— Прокажённые, — шепнула я, не удержавшись, и заставила Балдуина IV неоднозначно дёрнуть бровями.

— Верно. Несущие в себе смерть, они до смерти пугали тех, кто вставал у них на пути. Войско и тогда не собралось большое, но его дух был несокрушим. Нам пришлось сделать большой крюк, чтобы застигнуть Салах ад-Дина врасплох. Мы ударили прямо в центр его армии и раскололи её.

Дальше он не продолжил. Я поняла — на том всё, но молчать мне совершенно не хотелось.

— Вам было страшно?

— Memento mori. Любой, кто держит меч, знает это. Любой, кто живёт под защитой этого меча, помнит об этом. Жан-Жак де Гуфре рассказал вам всё то же самое?

— Признаюсь, он добавил немного красок. Но... — я вдруг осеклась: я не упоминала имени Жан-Жака, когда заговорила о битве! Значит... Значит, в тот вечер Балдуин IV видел меня с ним?.. Но почему тогда не позвал, как обещал, раз был рядом?..

— Но? — поторопил юноша-государь.

— Но... всегда интереснее услышать правду из уст того, кто всё видел своими глазами, особенно когда эту правду отовсюду преподносят по-своему.

— Истории об этой битве разнились?

— Нет, но... — я снова чуть помедлила, вспоминая восторги Леи, и загадочно ляпнула, любопытная до чужой реакции: — но постоянно менялся фокус: один рассказывал про грандиозный маневр, другой — о том, как красивый победитель въезжал в город на красивом коне.

— Нинэлия... — ничто в его лице не дрогнуло, а голос показался мне неопределённым, — значит, вы истово тяготеете к истории?

— В мире случается столько всего. Иногда мне жаль, что людская жизнь коротка. Но, честно сказать, история даётся мне сложнее, чем живопись.

— Живопись? Да... Я помню вашу вольность по отношению к Милю де Планси.

Пойманная врасплох, я чуть сползла по спинке, будто так могла избежать его прямого взгляда.

— Я могу как-то извиниться перед вашим сенешалем?

— Он не держит на вас зла.

Я спряталась за чаем, когда Балдуин IV поднялся. Его чашка так и стояла совершенно пустая и теперь я поухаживала за ним, пока он не видел. Юноша-государь прошёлся до главных дверей, я расслышала его приглушённый тон. Обращался к кому-то? «Смотри, как бы он не решил прогнать тебя, любопытная Варвара, — съязвил внутренний голос, — а то, небось, утомила его». Затем Балдуин IV вернулся к рабочему столу. Как ни в чём не бывало, тщательно пересмотрел свитки и вынул один, совсем крохотный, свернувшийся в этакую папироску. Я узнала свиток издали, потому что просидела над ним пару часов — попробуй-ка с ходу написать пером, а не ручкой!..

Балдуин IV остановился напротив и протянул его мне.

— Вы прочитаете их для меня? Я хочу послушать ваш голос.

Я собиралась встать с ним на равных, но Балдуин IV мягко шевельнул ладонью. «Не нужно», — сказал этот жест, и, повинуясь, я разве что села ближе к краю кресла. Надо было выпрямить спину и постараться не зажевать слова.

— Я не прочту. Я расскажу.

То избегая на него смотреть, то смотря — на высокого, статного, по-человечески обыкновенного и по-королевски незнакомого и непостижимого — я прочистила горло и начала, чётко, ровно, из памяти:

— Не думай о секундах свысока. Наступит время, сам поймёшь, наверное, — свистят они, как стрелы, у виска, — мгновения. Мгновения. Мгновения... [8]

Я любила это стихотворение. Знала его очень давно, лет с семи. Мне не было трудно ответить Балдуину IV, когда, помолчав несколько долгих минут, он спросил:

— Почему вы обратились к этим строкам?

— В них заключена вся суть нашей жизни. Она быстротечна и неуловима, как полёт стрелы. И нам важно учиться наполнять эту ускользающую жизнь самыми разнообразными, самыми прекрасными мгновениями. Только нам решать, что это будут за мгновения и как мы станем относиться к ним.

— Это так. Что вы испытывали, когда читали мне эти строки?

— Любовь к этому делу. Вам понравилось?

— Да. Я убедился, ваша память богата не только на песни.

Стоило мне поставить пустую чайную чашку на столик, Балдуин IV наполнил её заново. Тогда он заметил, что полна его собственная и оторопел так неожиданно и оттого смешно, что я уставилась в потолок. Только бы не расхохотаться. Удивительный вечер. Удивительный человек. От смешливых улыбок, которые я подавляла, меня спас знакомый королевский слуга. В руках он нёс узкий поднос, на котором розовела горка персиков. Слуга опустил их прямо передо мной. Я приоткрыла в удивлении рот.

— Не только вы способны действовать незаметно, Нинэлия.

Балдуин улыбался сдержанно и мягко, но в голубых глазах его сверкали далеко не самые спокойные искры.

— Я убедилась, вы любите впечатлять, — передразнила я его охотно.

— Я... — он уронил взгляд и чуть сжал пальцы на левой руке. — На этот раз Фалько здесь нет. Прошу, наслаждайтесь.

Персик оказался невероятно сладким. С него чуть брызнул сок. Капля сползла по подбородку. Я шустро прикрылась ладонью. Никогда я не смущалась тому, что на меня смотрят во время еды. Теперь это странное щекочущее чувство внутри заставило поёрзать.

— А вы? — я дёрнула бровью. — Вы очень умерены в еде, но разве вам нельзя побаловать себя персиком?

Юноша-государь неоднозначно повёл плечами, но всё-таки потянулся к подносу. Я опередила его и схватила с горки самый, на мой взгляд, привлекательный персик.

— Вот, лучше этот! Он хорош собой, в самый раз для вас. То есть... — язык мгновенно присох к нёбу. Балдуин IV замер с персиком в ладони.

«Что плохого в абсолютно адекватном комплименте? — оправдывала я саму себя. — Ну да, как идиотка, провела сравнение человека с персиком, да не абы какого, а настоящего средневекового короля. Лишь бы он не подумал чего... Точно метлой погонит».

Я «сбежала» от его проницательных голубых глаз снова, стоило только вернуться к ним. «Сбежала» в другую часть покоев, откуда, как мне думалось, целиком видно город. Ночной, утопающий в огнях Иерусалим.

— М-могу я выглянуть с вашего балкона?

— Да.

Прохлада вечера окутала меня, обласкала лицо, оказывается, разгорячённое. Я прижала персик к губам и поглубже вдохнула его запах, сладкий и свежий... и сжала ладонью каменные перила, ещё тёплые после палящего дневного солнца. Из комнат Иерусалимского короля действительно открывался восхитительный вид на Святой город. Под нами темнели квадраты внешних садов. В темноте под призрачным светом мерцали кроны деревьев. Лунная полоса сияла на куполе башни Давида. Ночь не могла умалить величественность храма Гроба Господня, и крест, венчающий его купол, горел, как звезда. В округе на замковых стенах, среди каменных зубьев, знакомо шевелились огни. Огонь же подсвечивал фигуры караульных. Я заглянула дальше, способная сделать это с такой высоты, и не без труда различила чернильную полосу горизонта. Как же далёк мой дом. Какая маленькая я здесь.

Думала ли я, заезжая в старый отель, что однажды стану засыпать и просыпаться в древнем и почти исчезнувшем в современности дворце? Могла ли я представить, встречая рассветы в старом кресле, с бокалом вина в руке, сидя напротив сонной и счастливой Эн, что в один невозможный момент я окину Иерусалим взглядом и что он будет знаком мне — и совершенно неизвестен?

Нет. Нет. Нет.

— Вы плачете, Нинэлия?

Я вздрогнула от его голоса и утерла глаза так скоро, как только смогла. Если Балдуин IV и оставался всё это время позади, то теперь он встал рядом, полностью обращённый ко мне. Его левая ладонь едва ощутимо прикоснулась к моему локтю, и в этом месте стало приятно и тепло. С комнат падал рыжий свет, и волосы юноши-государя переливались на этом свету, как самый настоящий мёд.

— Не плачу. Просто... захватило дух.

Балдуин IV отвернулся от меня, ни о чём не допытываясь. Он действительно не был лишён внимательности и такта. Я вдруг вспомнила Вадика — бывший совал нос во все мои дела, хотела я того или нет, и нередко давил до тех пор, пока я не раскалывалась.

— Днём видимость намного лучше, — заговорил юноша-государь и указал в северном направлении, — но, если присмотритесь, сумеете различить очертания Галилейских гор. По ту сторону от них земля прохладна и покрыта зеленью.

Я заставила себя слушать то, о чём говорил Балдуин IV, чтобы не думать о своём, о грустном... А через пару минут уже снова вовлеклась с ним в разговор. Он хорошо говорил, красиво, излагая мысли без каких-либо трудностей. В последний раз настолько тотальную заинтересованность я испытывала только по отношению к исключительным учителям в старших классах.

Так на мой вопрос о засухе и жаре, он рассказал: о Самарии, которая располагалась в низинах и была хорошо орошаема, и о том, что на юге простираются степи Небега, откуда в Иерусалим поставляют часть продовольствия. Затем, увлечённый, Балдуин IV обратил взор на север Палестины, и на его лице играли отблески луны и редкого огня. «Как он любит свой дом, — подумала я, разглядывая его выбившуюся над повязкой прядь (в этой непокорности его волос бинтам, казалось, тоже есть символичность), редкие и светлые ресницы; затем — широкие, но худые плечи, и ладони, скрытые атласом, лежавшие на парапете. — Как в нём самом много и пыла, и жара, и их было бы куда больше, если бы не болезнь. Почему вообще он?.. Ведь в мире намного больше других мелочных, алчных, тупых, злых и жестоких людей, заслуживающих быстрого конца».

Балдуин IV рассказал о равнине Эсдрелон, прозванной «равниной Акры» — удивительной дорогой, созданной самой природой — которая пролегала через Галилею, между побережьем города Каифаса и Сирией и Дамаском.

— За Эсдрелоном высятся горные хребты Ливана, — его указательный палец рисовал для меня на чёрном горизонте, и я склоняла вслед за ним голову, живо представляя всё это, — там переплетаются между собой высокие холмы, а сам хребет достигает моря возле старой крепости Сканделион и уходит вдоль её побережья, образовывая маленькие равнины. Земля там испещрённая, вокруг множество пещер и ущелий. Нередко их используют для засады, — я украдкой глянула на него, когда расслышала в голосе улыбку, и осознала, как близко склонилась к его плечу и груди. Ни горечь всех его мазей, ни слабый запах жасмина — ничто не вразумило меня. Вот заболтал!.. — Эти ущелья — природные границы. Они разделяют сеньории Тира, Сидона и Бейрута.

— Вы хитры, ваше величество, — чувствуя неловкость, я попятилась от него, улыбаясь, и даже сложила руки на груди. — Вы сказали, что покажете мне карты и картины всех мест, которые я попрошу, но я и подумать не могла, что вы всё возьмёте из собственной головы и воспользуетесь моим воображением!..

— Вы преувеличиваете мои знания, Нинэлия, — не растерялся он, но на мгновение отвёл взгляд, — карты и картины, старые тексты, дадут намного больше понимания. Я подготовил их, как обещал. Прошу.

Он поманил меня обратно в комнаты, где я повела плечами от мурашек — так явственно охватило меня тепло огней после прохлады улицы. Я снова встала рядом с Балдуином IV. Карты, что он предложил мне, были созданы вручную. Эти следы невероятно прекрасного чужого творчества остались в красках: в границах городов и сеньорий, они смотрели на меня через глаза плоских верблюдов, паломников и птиц с преувеличенно широкими крыльями; неизвестные мне художники запечатлели рыцарей с обнажёнными мечами, и крепости, охраняемые или осаждаемые ими. Это были карты-картины, наверно, несущие в себе больше развлекательную составляющую, чем стратегическую или политическую. Балдуин IV развенчал мои убеждения:

— Это Готфрид Бульонский. Здесь он с армией берёт Иерусалим.

Готфрид Бульонский напомнил мне Амори I с его королевской фрески — он был такой же миниатюрно-нелепый, но отныне воспетый в веках, и этого было достаточно, чтобы по достоинству оценить его изображение. На карте он рубил своих врагов, окропляя их землю кровью. Тысячи мужчин падали на землю в застывшем моменте.

— Эту часть карты рисовали для нас, будущих королей, — серьёзно продолжил Балдуин IV, — чтобы мы всегда помнили, какую цену уплатили за владение Иерусалимом Небесным, и свой долг, который несём перед Господом и людьми. А это...

Его прервал стук в дверь. О, чтоб черти побрали того, кто стучал!.. Я воззрилась на юношу-государя, когда он вдруг выпрямился и заложил руки за спину.

— Как бы ни хотел, на сегодня мне нужно отпустить вас, Нинэлия, — сказал он с интонацией, которая не подразумевала уступки.

«И мне не хочется», — всё равно подумала я, но... Подчинилась. Мы распрощались с ним кивками: я — шустрым и коротким, Балдуин IV — неторопливым и важным. Он проводил меня до двери и сам отворил её. Уже в коридоре один из молчаливых стражей последовал за мною по пятам. Я немного пооглядывалась на него, а затем встала, как в землю вросла. Чётки!.. Дырявая моя голова. Чётки не подарила.

— 71 —
Как только двери за Нинэлией закрылись, Балдуин огляделся: по вечерам он всегда оставался в одиночестве — одиночество сопровождало его от рождения, как царского ребёнка и как ребёнка-прокажённого — однако сегодня его комнаты показались ему пустыми как никогда. Неприятное и тяжёлое чувство в душе Балдуина не побороли и старцы-лекари. Они безмолвно раскладывали мази и бинты. «Я требовал, чтобы они отложили визит до более позднего времени, — глядя на стариков, подумал юноша-государь, — и всё равно эта встреча показалась быстротечна, как... одно мгновение. Она говорила об этом».

Всего мгновение, а ведь он ждал этого вечера целый день. Принимая прошения, подписывая бумаги или восседая среди советников, он размышлял о том, что удалось узнать от Фалько.

Фалько явился тем же вечером, как только Балдуин послал за ним, и лишь на минуту разминулся с помощником архивариуса, что доставил королю несколько туб со свитками. Меткий на глаз, Фалько сразу распознал карты — архивные, очень старые и дорогие как память.

В одежде рабочих, без цветастых рубах и с древесной шелухой на голове, шут совсем не походил на шута, однако язык его остался прежним:

— Подготовка к некому наступлению, государь? — с порога крикнул Фалько. — Если вы позвали за Фалько, как за светлой головой, его голова откроет вам все мысли, способные помочь!.. Вместе с вами мы придумаем множество способов отвадить врага от городских ворот: будь то навозные ямы или же злые псы...

— Нет, Фалько, — сразу обозначил Балдуин и разрешил ему сесть напротив. От Фалько терпко пахло лошадьми и деревом. — Мне действительно необходима твоя светлая голова, но не для этого. Скажи мне: какие цветы больше всего нравятся юным девушкам?

Тогда на лице придворного шута сменилось несколько эмоций единовременно: от восторга до недоверия, от хитрой вдумчивости до красноречивой улыбки. Балдуин стоически выдержал их все и внешне остался невозмутим.

— Мальва, государь. Мальва — восхитительно и цветёт, и пахнет, а разнообразию её одёжек позавидует любой: от очаровательной придворной дамы до раздутого в боках барона.

— Достаточно. Хорошо. Что ты думаешь об украшениях? Какие камни приятны им больше всего?

— Очаровательным дамам или толстым баронам?

— Фалько, — вновь предостерег Балдуин.

Он тотчас посетовал на себя за несдержанность, за то, что вольно подпустил к себе мысль, пугливо-обрывистую, но всё-таки настойчивую: «Жан-Жак де Гуфре подарил Нинэлии ожерелье. Понравилось ли оно ей? Быть может, однажды я преподнесу ей нечто, что окажется более...» — каждый раз Балдуин не позволял себе закончить. Кулаки его сжимались, вдох застревал в горле — он сердился на себя за новую слабость, которая отныне неотступно преследовала его. Сердился на то, что многое хотел — и столько же не мог.

— А, юным девушкам!.. — продолжал Фалько тем не менее. — Дайте-ка подумать, государь... Изумруды и рубины весьма ценны, любая хотела бы носить их.

Вопреки затаённой на себя злости, Балдуин задумался: «В детстве Сибилла морщила нос, когда видела изумруды...» Он вскинул голову, когда Фалько вольно облокотился на стол.

— Позвольте вашему верному Фалько кое-что сказать, государь: перстень, что вы преподнесли своей прекрасной сестре Сибилле, был выше всяких похвал. Если вы намерены точно так же удивить принцессу Изабеллу, которую весь двор искренне ждёт, тогда вы точно не прогадаете с изумрудом или рубином. Ведь вы хлопочите об удобстве её высочества?

Балдуин выдержал весомую паузу, прежде чем кивнул и распрямился, расслабленно опускаясь на спинку кресла.

— Ты ответил мне на всё, что было важным, Фалько. Я благодарю тебя. Теперь же я потребую от тебя ответа на другой вопрос.

— Всё, что ни пожелаете, государь!

— Ты хорошо знаешь, кто такая Иоланда де Ранкон?

Неожиданность вопроса, как стрела, пробила оборону Фалько. На миг он растерялся. Улыбка застыла на его губах и, чем больше правды обличал Балдуин, тем сильнее она пропадала.

— Эта девушка — дочь Бардольфа де Ранкон и Кэтрин де Ренье. Граф находится в тесном родстве с де Лузиньянами. Покойная графиня — дочь Изидоры де Ренье, а Изидора де Ренье, Фалько, из старого рода в Аквитании. Ты понимаешь, что это значит?

Фалько прятался от сурового королевского голоса за опущенной головой. Ему пришлось взглянуть на Балдуина. В лице государя, в обнажённых полосках нездоровой кожи, он отыскал безмолвный запрет и... необъяснимое понимание.

— Вы говорите о том, что не мой удел веселить графиню де Ракон, пробуждать в ней счастье и любовь. Я понимаю.

Фалько встал. Он распрощался с государем неглубоким и намерено озорным поклоном — только он иной раз смел делать его — и, пружиня, двинулся на выход.

— Фалько, — остановил его Балдуин, но Фалько не обернулся. Только спина его и плечи сильно напряглись. — Мне жаль за произошедшее на том обеде.

— Мне тоже, государь.

Фалько глянул через плечо чуть-чуть и изловчился отвесить новый поклон...

...Вечером Нинэлия ничего не сказала по поводу цветов, которыми уставили королевские комнаты, однако всё равно повеселела. Она разрумянилась, пока неуверенно бродила среди ваз, дымных чаш и колонн, поднимала голову к потолку и даже привставала на носочки, чтобы разглядеть нечто ей одной крайне любопытное. Наблюдая за ней, Балдуин представил кошку. И в этой кошке было немало прыти — он начал задавать ей вопросы первый, но она быстро перехватила инициативу и подступилась к нему так аккуратно, что он не сумел отказать ей в истории про Монжизар. Он впервые говорил о войне с женщиной.

Сначала Нинэлия действовала настороженно, затем заметно расслабилась. Расслабился и он сам, упуская движение времени из виду. Стихи, прочтённые её голосом, захватили его больше, чем когда он читал их сам. Ситуация с чаем и персиками — позабавила и наполнила грудь нежностью. Когда Нинэлия ушла на балкон, Балдуин остался в удовольствии наблюдать за ней. Он по-мальчишески увлечённо рассматривал её фигуру: ровную спину, открытую шею, на которой тенью пала светлая прядь волос, яркий камень ожерелья... Он видел её ресницы, кончик носа и алые губы, когда она чуть поворачивала голову. От собственной зоркости Балдуин испытывал смущение. Дважды он отвёл взгляд в сторону и дважды вернул его назад. Балдуин заметил, что беспокойно стискивает подлокотники и постарался выровнять дыхание. Затем он увидел, как сначала поникли девичьи плечи, следом — голова. Сильное желание уберечь от невзгод вынудило Балдуина покинуть кресло и поспешить к Нинэлии. Девушка обернулась без всяческих слёз, хотя в глазах её застыло необъяснимое смятение. Надеясь отвлечь её, Балдуин охотно рассказал Нинэлии о своём крае, о его границах и природе. С волнением он замечал, как девушка становится ближе. Захваченная собственным воображением, она следила за движениями его руки и склоняла к его плечу голову. В этот вечер он действительно ощутил её дыхание на своей щеке. «Она не страшится меня, — убедился тогда Балдуин, и его грудь заполнило тепло, — иначе не потеряла бы бдительность».

Даже когда Нинэлия «опомнилась» и отстранилась, в выражении её лица и глаз Балдуин не нашёл ничего, похожего на брезгливость и неприязнь. Зато были лёгкая укоризна и хитрость. Нинэлия скрестила на груди руки и совершенно очаровательно обвинила его в том, что карты он так и не показал. Смех, какой он ещё не позволял себе рядом с ней, рвался из него, и Балдуин, с трудом совладав с собой, только и сказал: «Вы преувеличиваете мои знания, Нинэлия...» Ему хотелось бы признаться, что она слушала его с таким восторгом и чуткостью, что отказать себе в удовольствии очаровывать её и дальше Балдуин не сумел.

Когда постучали лекаря, Балдуин осознал с большой досадой — пора отпустить её. Нинэлия вздохнула. Не хотела уходить?.. Или испытала облегчение?

Лекаря использовали двери, ведущие от их собственных палат врачевания, и Балдуин выпустил Нинэлию через главные. Он безмолвно кивнул одному из привратных стражей, и тот исполнительно двинулся вслед за девушкой, держась от неё на расстоянии.

Абдульхакам и Аббас только принялись раскладывать склянки и ткани, когда Балдуин расслышал требовательный стук в дверь. Он не успел снять ни верхних одежд, ни повязок, потому решительно двинулся встретить неизвестного и упорного гостя сам.

— Нинэлия, — выдохнул он, обескураженный, и глянул за девушку — его страж ожидал за углом, как тень.

— Я совсем забыла о том, что хотела!.. — быстро зашептала она и протянула ему в руках какие-то бусы. — Я побоялась, что мы не свидимся в ближайшее время, поэтому вот, это для вас. В знак моей благодарности за ваши рассказы сегодня, за гостеприимство и вашу... вашу дружбу. Я не уверена, что могу так говорить с вами, но иногда лучше сказать, чем промолчать.

Голубые бусины чёток приятной тяжестью легли в его ладони. Блестел серебряный крест.

— Это вам следует принимать подарки, Нинэлия, тысячи даров, — Балдуин в жадности, какую осознал, оглядел её лицо.

Он заметил, как девушка впервые всерьёз засмущалась: на её щеках вспыхнули розоватые пятна, но серые глаза, вопреки этому чувству, отчего-то сделались суровее и будто темнее. Смех в голосе Нинэлии окончательно сбил Балдуина с толку:

— Мне хватит и одного.

— Чего вы хотите?

— Возможность беседовать так, как сегодня, больше. Это интереснее, чем всякие подарки.

«Значит, и она...» — не оформившаяся мысль всё равно охватила его, как язык пламени.

— Я сохраню ваш дар.

Нинэлия попятилась, как недавно, исподтишка улыбаясь, и по-настоящему ушла.

В этот раз одиночество не показалось Балдуину невыносимо неизбежным. Теперь оно было заполнено обещанием будущих встреч.

Оставшийся в громкой тишине, Балдуин взглянул на чётки и в трепетной нежности погладил бусины. Столь простой и неожиданный жест глубоко тронул его. Нинэлия возвратилась к нему без всяких формальностей. Сама того не ведая, она напомнила ему, какого это, когда тебя нисколько не боятся, не жалеют и не избегают, а, напротив, по-человечески просто стремятся навстречу.

— 72 —
«Смотри за ним в оба», — повторял про себя слова Рене Ги. И смотрел через прорези в шлему. Смотрел жёстко, цепко за тем, как Жослен III де Куртене ведёт их домой. Жослен заменил Рене, когда Рене одной глухой беззвёздной ночью грузно свалился с коня в песок. Это была дурная ночь — для всех, кто остался. В течение дня река из людей тянулась по рыжим холмам, тогда как к ночи стекалась в одно металлическое, уставшее, злое море. В раскатах его волн Жослен выбил у Рене главенство, и Рене только махнул рукой. С того часа Ги наблюдал за ним вдвое усерднее.

Обретший свободу, словно голодный рыщущий волк, Жослен де Куртене оказался прыток и резок. В шатре Миля он состриг слишком длинную бороду и обкромсал седеющие волосы, но и это преображение не вернуло ему человеческий облик — злые глаза Жослена сверкали, как два чёрных камня, и линия его рта часто сжималась и нервно дёргалась. «Долго же просидела на цепи эта собака», — думал Ги всякий раз, когда ошмётки их войска останавливались на передышку и Жослен бродил — он и ходил нервно, сильно отталкиваясь пятками от земли — по лагерю и пересчитывал людей.

На пятый день пути Жослен, идущий впереди, (последние лошади продолжали издыхать в дороге) сделал знак замедлить движение. «Via Regia», [9] — расслышал Ги слова Жослена, когда опустился животом в песок, следуя его примеру. Немного погодя, взобравшись на холм и устроив под рукой шлем, с ними сел Рене.

— Это сарацинский караван, — Жослен прищурился. Глаза его забегали по маленьким людям, бредущим вдалеке, по мулам и повозкам, словно прикидывали... — Мой племянник снова раскидывает милостыню под ноги своему врагу?

Ги промолчал, но глянул на Рене. Рене повёл плечом.

— Король охотно усидел бы на двух стульях сразу, да вот только...

— В Каире вы получили нож в спину, — Жослен обернулся к ним. Черты его лица заострились, как у хищника. — Нур ад-Дин наплевал мне в лицо, когда освободил Раймунда и Боэмунда, а меня оставил ещё — так, потешить самолюбие. Я не для того вернулся теперь, чтобы есть дерьмо со стола тех, кто сохранил титул.

Жослен вскочил на ноги и сразу сжал рукоятку меча. Ветер поднял песок, укрывая его золотой пылью. Из этой пыли раздался его жёсткий голос:

— Мы бросим оставшиеся силы и уничтожим этот караван. Поднимайте людей.

— Это будет бойня, — заметил Ги, когда Жослен спустился с холма, а Рене водрузил на голову шлем и опустил забрало. Голос Рене прозвучал приглушённо, но всё-таки резко:

— Ответ бойней и смертью — меньшее, что они заслужили, ударив нас в спину. Жослен прав.

— Король не одобрит этого, — Ги лениво глянул через плечо: за рыжими грудями песчаных холмов никто не разглядит их вооружённое наступление. Это значит, что прольётся много крови.

— Короля здесь нет.

Прошло не больше получаса, когда дальние силуэты людей всполошились. Гудели мулы, стопорились повозки, с которых усилившийся ветер рвал крыши.

Сарацинские торговцы бегали, как муравьи, чувствующие приближение огромного сапога.

***

[1] - Город, расположенный поблизости от Каира.
[2] - Правили Египтом с 935г. по 969г. или же ФатимидамВладели Каиром в период с 969г. по 1171г.
[3] - Владели Каиром в период с 969г. по 1171г.
[4] - Самые северные из трех сохранившихся старых городских ворот Каира.
[5] - Миль отсылает к битве при Хариме, когда Нур ад-Дин, разбив армию крестоносцев, пленил их лидеров: Жослена, Раймунда Триполитанского и Боэмунда III.
[6] - Занимался добычей/распределением военных трофеев.
[7] - Древний Египетский царь.
[8] - Р.Рождественнский
[9] - Королевская дорога. Один из древнейших торговых маршрутов в истории, который вёл из Египта вдоль линии водораздела на плато на восточном берегу Иордана, через Дамаск в Месопотамию и Персию.