- Countryhumans react to Y/N -

Эта глава была написана по заказу @Krovok.

Хочу сразу сказать, что глава получилась не совсем такой, как я хотела. Я действительно старалась, но, если честно, мне не удалось добавить всего, что хотелось бы. В конце концов, я решила не продолжать, так как не знала, что еще добавить. Признаюсь, я не очень хороша в прописывании эмоций персонажей, но надеюсь, что текст читаем и не слишком отвратителен. Если в тексте есть ошибки, прошу прощения — я писала это почти всю ночь и завершила только сейчас. Я не робот, чтобы уследить за всем, но надеюсь, что ошибок не так много. Также, если в тексте есть исторические неточности, приношу свои извинения. Это всего лишь история, и я не углублялась в детали исторической точности. На этом все, желаю приятного чтения!

_________________________________

-ˋˏ ༻✿༺ ˎˊ-
╔════════════════════════════╗

Австро-Венгрия

╚════════════════════════════╝
-ˋˏ ༻✿༺ ˎˊ-

Австро-Венгрия был человеком тихим и скромным, склонным к мечтательности. Он часто терялся в своих мыслях, забываясь в мире, который был так отличен от мира других. Слепота сделала его восприятие уникальным — он жил в облаках, измеряя пространство не глазами, а ощущениями, звуками и тактильными впечатлениями. Он не мог увидеть мир в его ярких красках, но его мир был полон глубоких оттенков и тонких вибраций. Хотя он был слеп, он не был глух, и потому прекрасно слышал шепоты — как слуг, так и аристократов. В их словах часто звучало сожаление: как же «жаль», что он слеп, и как с таким недостатком можно быть хорошим правителем? Эти разговоры преследовали его, и он уже потерял счёт всем тем, кто высказывал подобные сомнения. Он привык тихо улыбаться и делать вид, что не замечает лицемерия, скрытого за этими словами.

Единственным, с кем он мог свободно общаться и чувствовать хоть какую-то близость, был Германская Империя. Этот человек не проявлял жалости к его слепоте, не питал тех сентиментальных чувств, что так часто выражали другие. Он воспринимал Австро-Венгрию как равного, и это стало тем, что сблизило их. Но даже в компании Германа, одиночество всё равно терзало его изнутри. Он как будто увязал в болоте, где было всё сложно, и ничего не обещало облегчения. Он уже был готов сдаться, уверенный, что его жизнь не изменится, и что найти того, кто мог бы понять его, было невозможно.

Но вдруг в его мир, как неожиданный и бурный светлый ураган, ворвалась Т/И.

Т/И была его светом. Австро-Венгрия не сразу понял, как в его сердце постепенно просыпались такие хрупкие и нежные чувства, как любовь. Они проводили много времени вместе, и хотя Австро-Венгрия не мог видеть, его восприятие было не менее ярким — он чувствовал и слышал. Голос Т/И был как музыка, как пение птицы, с такими мелодичными интонациями, что он просто не мог оторваться. Он слушал её, поглощённый каждым словом, когда они сидели за чашкой чая в его саду, в беседке, где девушка с искренним энтузиазмом рассказывала обо всём на свете. Она говорила, а он, забыв обо всём, впитывал её каждое слово с таким трепетом, словно оно было для него самым важным на свете.

С Т/И всё было иначе. Он чувствовал себя свободным, словно вновь обрел крылья. В её присутствии его одиночество отступало, и мир становился ярче. Он не испытывал такого ощущения даже с Германской Империей. С Т/И было что-то особенное — она могла сделать его мир наполненным светом и теплом, всего лишь находясь рядом.

Он питал к Т/И искренние, почти по-детски невинные, светлые чувства любви. Он хотел признаться ей, сказать, как она изменила его мир, как её присутствие наполнило его, по его собственному мнению, пустую душу жаждой жизни и радости. С ней всё стало ярким, живым, полным тепла и света, как будто сам воздух вокруг него наполнился счастьем. Он хотел сказать ей, как сильно он её любит, как её влияние на него стало неотъемлемой частью его существования. Эти слова словно застряли в его груди, он не знал, как их произнести, но они горели в его сердце, требуя выхода.

Т/И заболела смертельной болезнью, которая, как тёмная тень, вцепилась в её хрупкое тело, поглощая жизнь с каждым её вздохом. Её физическое состояние стремительно ухудшалось — кожа стала бледной и натянутой, под глазами появились тёмные круги, а кашель приносил с собой кровь. Австро-Венгрия не раз слышал, как её дыхание становилось всё более тяжёлым, а врачи разводили руками, не зная, как справиться с этой таинственной и смертельной болезнью, не имея даже понятия, как её лечить. Проклятая болезнь неумолимо прогрессировала, и вскоре Т/И была прикована к постели, не имея сил даже встать. Её тело исхудало до такой степени, что казалось, можно было бы без труда пересчитать все её кости. Австро-Венгрия не оставлял попыток найти лекарство: он пробовал всех врачей, искал помощи у Германской Империи, обращался к своим союзникам, даже готов был обратиться к Российской Империи, лишь бы найти хоть малейший шанс на спасение для неё. Но несмотря на все его усилия, каждый день казался всё более безнадёжным.

Вскоре, в один из таких мучительных дней, Т/И скончалась. В этот момент Австро-Венгрия, как всегда, сидел рядом с её постелью, трепетно и аккуратно, будто боясь навредить, держал её хрупкую руку, поглаживая большим пальцем её ладонь. Это произошло быстро. Девушка из последних сил нежно сжала его руку в ответ и тихо, практически неразборчиво, прохрипела его имя. Сердце Австро-Венгрии замерло, а девушка испустила последний вздох. Мужчина застыл в неверии, и он пришёл в себя только тогда, когда смертельный холод уже мёртвого тела было трудно игнорировать. Он смог лишь шепотом, с иссохшими губами, произнести её имя.

— Т-Т/И...

-ˋˏ ༻✿༺ ˎˊ-

После смерти Т/И Австро-Венгрия потерял то немногое тепло, что оставалось в его душе. Он больше не улыбался. Первое время он почти не покидал её комнаты, подолгу сидя у окна, словно ожидая, что вот-вот услышит её голос. Могилу он устроил в их любимом саду — том самом, где она так любила бывать. Он знал, как Т/И обожала цветы, и хотя сам не мог видеть их красоты, он ощущал их аромат и текстуру, которые она так ценила. В саду он посадил не только её любимые цветы, но и те, что, по его мнению, воплощали её образ — нежные, утончённые, но в то же время сильные. Этот сад стал его пристанищем.

Сначала он просто молчал, погружённый в воспоминания, но потом начал говорить — рассказывать о том, что происходило вокруг, словно она всё ещё могла его слышать. Эти разговоры стали его утешением. Он часто возвращался в те места, где они проводили время вместе, медленно снимая перчатки и пальцами касаясь поверхностей, на которых когда-то сидела она. В каждом жесте была тоска, как будто прикосновение могло вернуть хотя бы отголосок её присутствия.

Горе поглотило его целиком. Жизнь вновь стала тусклой и лишённой красок, но теперь в ней не было даже проблеска надежды. Он не знал, как двигаться дальше без неё. Если он не сидел у могилы Т/И, то погружался в работу, отчаянно стараясь заполнить пустоту, которая разрывала его изнутри. Он редко ел, почти не отдыхал, существуя лишь по инерции. Её отсутствие стало незаживающей раной, боль от которой день за днём точила его душу.

Германская Империя, наблюдая, как друг погружается в бездну горя, пытался вытащить его из этой безысходности. Это было нелегко. Австро-Венгрия словно закрылся в своей скорлупе, отгораживаясь от всех. Однако настойчивость и холодная рациональность немца сделали своё дело. Спустя месяцы он начал замечать перемены: Австро-Венгрия стал хотя бы есть и отдыхать, пусть и с неохотой. Эти крошечные шаги казались огромными победами для тех, кто видел, в каком состоянии он был прежде.

Тем временем его советники, казалось, не унимались, напоминая ему о долге перед страной. Империя нуждалась в наследнике, и каждый день промедления становился поводом для новых разговоров. Их голоса терзали его, разрывая и без того истощённую душу. Каждый раз, слыша подобные речи, Австро-Венгрия крепко поджимал губы и стискивал зубы, а внутреннюю часть щеки прикусывал так сильно, что во рту ощущался металлический привкус крови.

Мысль о том, что он должен найти кого-то другого, казалась ему отвратительной, почти оскверняющей. Это было словно нож в сердце, предательство тех чувств, которые он так и не успел выразить Т/И. Его любовь к ней осталась незапятнанной, невысказанной, но такой чистой и настоящей. И теперь сама идея того, что кто-то может занять её место, казалась ему нестерпимо болезненной. Это было предательством — её памяти, её образа, и, самое главное, самого себя.

Когда ситуация достигла своего апогея, советники, не зная другого пути, вмешались в жизнь Австро-Венгрии и заставили его познакомиться с новой девушкой. Её звали Жозефина. Она была выбрана, как подходящая кандидатка, и её появление в жизни Австро-Венгрии было продиктовано не его желаниями, а давлением обстоятельств.

С первых же встреч Австро-Венгрия проявлял холодность и отчуждённость. Он избегал разговоров, сдерживал свои эмоции и старался не уделять ей лишнего внимания. Всё в Жозефине раздражало его. Её голос был резким и капризным, звучащим, как раздражающий звон. Каждый её жест, каждое слово вызывали у него отвращение, как если бы он чувствовал запах фальши, исходящий от неё.

Её эгоистичность была очевидна, и вскоре Австро-Венгрия понял, что Жозефина — олицетворение меркантильности. Она стремилась извлечь выгоду из каждой ситуации, не заботясь о чувствах других. Она была настоящей оппортунисткой, готовой пойти на всё ради своей выгоды, без малейших угрызений совести. Каждый её поступок вызывал у Австро-Венгрии только растущее чувство неприязни и отчуждения. В её обществе он чувствовал себя чуждым, и эта фиктивная близость только усиливала его боль от того, что его сердце было всё ещё занято воспоминаниями о Т/И.

Обязательства принудили Австро-Венгрию вступить в брак с Жозефиной. Он расставил все точки над "і", ясно объяснив ей условия: после рождения наследника она отправится за границу, получит деньги и роскошную резиденцию у моря, а их брак будет расторгнут. Он обеспечит её всем необходимым, но она не получит никаких прав на его страну, не станет её правительницей и не будет иметь права на ребенка. Так и случилось. Они поженились, и отношения между ними оставались холодными и отстранёнными. Австро-Венгрия не общался с Жозефиной без необходимости. Их брачная ночь прошла без эмоций, главным образом, для того, чтобы зачать наследника.

Во время беременности Жозефины Австро-Венгрия обеспечивал её всем необходимым: драгоценностями, удобствами и прочими благами, лишь бы она родила здорового наследника. Прислуга и врачи заботились о её состоянии, а он, в свою очередь, почти не вмешивался в процесс. Когда Жозефина родила, и она восстановилась после родов, они провели развод. Мужчина выполнил все свои обещания, передав ей деньги и обещанные материальные блага.

Была ли Жозефина расстроена или зла, что её разлучили с ребёнком? Нет, совершенно нет. Она была довольна тем, что ей обеспечили беззаботную жизнь с драгоценностями и роскошной резиденцией у моря. Ребёнок её не волновал. Будучи молодой, она не желала растить ребёнка, тем более в такой обстановке. Заграничный курорт стал её новым домом, где она могла завести любовника и наслаждаться жизнью, не обременяя себя заботами о семье.

Несмотря на всю свою неприязнь к Жозефине, Австро-Венгрия испытывал глубокую любовь к своему сыну и стремился обеспечить ему всё, что мог. Он часто водил малыша в тот же сад, где когда-то проводил время с Т/И. Здесь, среди цветов, он рассказывал сыну истории о девушке, о том, как она любила этот уголок, как её смех звучал в тени деревьев. Эти воспоминания всё ещё жили в его сердце, не утратив своей теплотой и нежностью.

Австро-Венгрия знал, что время не излечивает, оно лишь помогает научиться жить с болью. Он часто находил утешение в этих рассказах, в которых оживала память о Т/И, в её словах, которые он хранил в душе как самый драгоценный клад.

-ˋˏ ༻✿༺ ˎˊ-

Прошли годы, и сын Австро-Венгрии вырос. Он радостно проводил время в саду, у него были такие же тёплые чувства к этому месту. Иногда он с удовольствием ухаживал за цветами вместе с отцом, разделяя с ним эти моменты, наполняя их новым смыслом.

Австро-Венгрия всё так же не завёл ни любовницу, ни жену, несмотря на давление и ожидания со стороны окружающих. Он продолжал хранить в своём сердце память о Т/И, как бы тяжело ему ни было. Эти воспоминания оставались для него святыней, и, несмотря на годы, он не был готов пустить в свою жизнь кого-то другого.

_________________________________

_________________________________