Новенький - ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Всё случилось очень быстро. Даже слишком.
Лето будто и не начиналось — а вот уже и прошло. Как будто только начал читать книгу, а уже перелистнул последнюю страницу, лишь бы скорее узнать финал.
Ещё в июне Сири радовалась тому, что от неё наконец отстанут — целое лето без школы, без одноклассников, без нескончаемого шепота и взглядов. Но уже через неделю ей стало скучно.
Сначала это была приятная, тихая скука, похожая на отдых. Можно лежать, думать, слушать музыку или просто ничего не делать. Но потом тишина стала звенеть, как слишком натянутая струна. Казалось, будто воздух стал слишком густым, а любое движение вызывает эхо.
Она сидела у окна, слушала, как капает дождь, и думала, что одиночество, которое раньше казалось спасением, теперь стало пыткой. Хотелось хоть кого-то рядом — неважно кого, лишь бы не пустоту.
Кстати, о звуках.
Она так и продолжала заниматься пением.
Вокал был её единственным кружком — школьный, бесплатный, почти заброшенный. Учительница, старая и хрупкая, с серебристыми волосами и мягким голосом, когда-то пела в церковном хоре, а теперь просто занималась с детьми после уроков.
Только детей не было. Никто не приходил на занятия.
Была только одна Сири.
Иногда они просто сидели вместе. Учительница играла на старом фортепиано, а Сири тихо подхватывала мелодию.
— Не громко, — всегда говорила та. — Главное — чувствуй. Не бойся звучать неправильно.
И Сири пела. Не громко, неуверенно, но по-настоящему.
Она занималась уже второй год. Иногда ей даже казалось, что у неё получается.
Вечером, лёжа в кровати, она представляла: будто она снова в детском доме, а вокруг малыши, сидящие на полу. Кто-то плачет, кто-то слушает радио, кто-то держит мягкую игрушку. И вот она выключает радио и поёт. Те пьесы которые они учат.
И дети перестают плакать.
Все смотрят только на неё, а она вдруг видит — в углу сидит сама себе, такая же, только младше, и смотрит молча, без улыбки.
От этого становилось страшно.
Она быстро отворачивалась и старалась не думать.
Но через день, садясь разучивать пьесы, опять вспоминала ту картинку — себя, поющую, и тишину вокруг.
В остальном каникулы были скучные.
Рисование, выдуманные истории, короткие прогулки по дому, а дальше — всё по кругу.
Йонас обещал повезти её к морю, туда, где холодная вода и камни блестят как стекло, где пахнет солью и ветром. Он уже собрал чемоданы, но в последний момент появилась Кассандра.
— Я еду с вами, — сказала она просто.
Йонас вздохнул. Сири опустила глаза.
И всё пошло не по плану.
Дорога тянулась долго. Горы были серыми и красивыми, пока не начался дождь. Тогда всё стало похоже на старую чёрно-белую фотографию.
Они застряли в пробке. Потом остановились в маленьком городке, на заправке. Йонас пошёл за кофе, Кассандра курила у машины, а Сири стояла у холодильника с едой. Она выбрала пиццу — первую в жизни.
Тёплая, пахнущая сыром, с золотистой корочкой.
— Вот и взрослая стала, — усмехнулся Йонас.
Ночью её рвало.
Она сидела на холодном кафеле, сжимая живот, а Йонас беспомощно стоял рядом. Кассандра спала. Сири не привыкла к такой еде.
Ей было плохо, но больше всего — обидно. Первое "взрослое" решение закончилось болью.
Так прошли каникулы.
И вот снова — школа.
Теперь у них была новая классная руководительница.
Молодая, почти красивая, но будто уставшая от жизни. Каштановые волосы до пояса, тёмные глаза, под ними — синие круги. Лицо узкое, губы бледные, сиреневатые.
Она редко улыбалась, говорила тихо, будто всё время боялась сорваться.
Сири почему-то не могла отвести от неё взгляд. В этой женщине было что-то... знакомое. Что-то, что не объяснишь словами.
В тот же день в класс пришёл новенький.
Русый мальчик с серыми глазами и нахмуренным лбом. Его посадили рядом с Сири. Сначала они молчали, потом он что-то спросил про домашнее задание, потом ещё. Он улыбнулся — и что-то щёлкнуло.
Сири давно не разговаривала с одноклассниками просто так, без напряжения.
Она засмеялась — не громко, но искренне.
Всю перемену потом она ловила себя на мысли, что улыбается.
А в туалете, взглянув в зеркало, даже удивилась — на щеках розовый румянец, глаза блестят.
Она будто снова почувствовала себя живой.
На следующий день она пришла в школу пораньше.
Сердце стучало, как будто впереди что-то важное.
Но мальчик не заговорил с ней. Сидел тихо, потом пошёл к другим, смеялся с ними.
Сири делала вид, что не замечает, но внутри всё дрожало. "Может, просто день плохой", — думала она.
На третий день он опять молчал. Только попросил карандаш.
Но всё равно, когда он кивнул в благодарность, ей стало тепло.
А потом — обед.
Сири села одна. На подносе — суп, хлеб, вода. Она не была уверена, что сможет есть, но всё же взяла ложку.
И вдруг кто-то присел рядом.
Новая учительница.
— Можно? — спросила она.
Сири кивнула.
Женщина смотрела в окно, потом вдруг сказала:
— Зови меня Рин. Просто Рин. Без "госпожи".
Сири снова кивнула.
— Ты тихая, да? — усмехнулась Рин. — Я тоже.
Звонок прервал разговор.
Они встали, и Рин сказала:
— Ешь хоть немного, ладно? — и пошла прочь.
Дома Кассандра уже ждала.
— Что это у тебя за довольное лицо? — спросила она.
Не дождавшись ответа, влепила подзатыльник.
Сири молча опустила глаза.
На следующий день мальчик снова сел отдельно.
Лишь коротко помахал рукой, и всё.
Сири пыталась поймать его взгляд, но он избегал.
А потом, на перемене, вдруг подошёл.
— Слушай, Сири... — он говорил тихо, быстро, нервно. — Хватит за мной ходить, ладно? Это странно. Просто... отвяжись.
Она растерялась.
Он вздохнул.
— Я ведь предупреждал. Общаюсь только с теми, кто мне полезен. А ты... ну, ты не плохая, просто пацаны говорят, что ты странная. Если буду с тобой — подумают, что я тоже такой. Так что давай, не путайся.
Сири стояла молча.
Её руки дрожали. Внутри всё сжималось и рушилось.
Она не могла выдавить ни слова.
Он ушёл, а она осталась стоять — в коридоре, среди шумных голосов, не видя ничего перед собой.
Что же... ещё один человек выбрал не её.
Не взгляд, не разговор, не даже неловкую улыбку — а просто шумную компанию пацанов, где все смеются одинаково.
Он выбрал быть "в коллективе". Не с ней.
И Сири не понимала — почему?
Почему всегда? Почему каждый раз, когда кто-то становится чуть ближе, он вдруг уходит туда, где громче, проще, безопаснее?
Это что, статус?
Что в ней такого неправильного, что каждый делает шаг назад, будто боится заразиться её тишиной?
"Я должна быть лучше?" — думает она. — "Или, может, ярче, смешнее, удобнее?"
Но ведь она не должна ничего.
И всё же именно это "ничего не должна" звучит пусто, когда без этого "ничего" люди просто не остаются.
Выходит, чтобы с тобой разговаривали — нужно быть другой.
Не самой собой.
Но тогда зачем?
Почему они считают странным то, что просто не похоже на них?
А если он сказал "странная" — это значит, что он теперь так и думает?
Или просто повторил чужие слова, чтобы самому не стать чужим?
Всё свелось к одному: он выбрал их.
А не её.
На обеде она снова села одна.
Перед глазами всё плыло.
И тут рядом — снова Рин.
— Привет, — сказала она.
Сири кивнула.
— День не задался?
Молчание.
Рин вздохнула.
— У меня тоже. Не люблю детей, — усмехнулась она. — Не потому что злость... просто не умею рядом быть. Работаю здесь, потому что нужно хоть что-то. Хоть какие-то деньги.
Сири смотрела на её руки.
Бледные, тонкие, в шрамах. Старых, свежих.
Некоторые — глубокие, будто до мяса.
Рин заметила взгляд, мягко улыбнулась.
— Не бойся, — сказала она. — Бывает.
После обеда был последний урок.
Свет падал на парты, в воздухе плавала пыль.
Сири повернулась к мальчику. Хотела просто посмотреть.
Но он заметил.
— Сырка, — бросил он. — Я же сказал, отвали.
"Сырка."
Слово резануло, будто ножом.
Так её называли только тогда, когда хотели сделать больно.
После урока она не пошла домой.
Бродила по школе, искала Рин. Хотела сказать хоть что-то, просто быть рядом.
Но Рин не было.
А потом — крик. Сирены.
Синие и красные вспышки у входа.
Сири подбежала.
На носилках — тело.
Рин.
— Назад! — крикнул кто-то. — Не подходи!
Сири застыла.
Рядом старшеклассницы шептались:
— Даже недели не продержалась. С передозом, говорят.
Сири не понимала.
Не могла.
Только стояла, глядя, как носилки задвигают в машину, как мигает свет, как всё вокруг превращается в туман.
И впервые за долгое время ей стало страшно.
Не за себя — за неё.
За взрослую, уставшую женщину, в которой вдруг отразилась она сама.
Та же тишина внутри. Та же пустота. Та же боль, спрятанная под улыбкой.
Сирены стихли.
Машина уехала.
А Сири стояла на школьном дворе, неподвижная, будто в центре огромной чёрной сцены.
Мир вокруг растворился.
Осталась только она — и её мысли о Рин.