ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ - Семья
Всё началось невероятно рано. Пять утра. Это не просто «раннее утро», это то самое время, когда мир ещё погружён в бесшумное, плотное оцепенение сна. Даже птицы, вечные болтуны, молчат. Всё вокруг дышит медленно, а время вязкое и тягучее. Пять утра — не время для Сири, которой положено вставать лишь к семи. В обычные школьные дни она тратит на сборы от силы полчаса, но «сборы» ли это? Нет. Она просто сидит перед зеркалом, прижавшись носом к холодной глади, и греет руки под струёй горячей воды. Греет до предела, пока кожа не сменит болезненный, фиолетово-розовый оттенок оцепенения на жгучий, красный цвет ожога. Комната у Сири всегда безумно холодная, и тело после сна всегда леденеет. Но она привыкла, спасибо горячей воде.
Потом, как всегда, двадцатиминутный медленный путь до школы. Притык к началу урока, она вваливается в класс, потому что на бег просто нет энергии. Всё в тумане, всё странно. Серая, пустая комната Сири, утонувшая в тени, наполнена лишь мягким звуком её дыхания и тихим шелестом ветра за окном.
И тут дверь тихонько приоткрывается.
На пороге стоит Йонас, в растянутом свитере, с чашкой кофе в руке. Выглядит он по-настоящему по-доброму. Не так, как обычно: не рассеянным, не усталым, не пытающимся выдавить из себя улыбку. Он улыбается. Не сильно, но искренне. Он подходит к кровати, тихонько проводит ладонью по волосам Сири, чуть взъерошивая их.
— У меня сегодня день рождения. Извини, что бужу, знаю, что рано. Просто... я уже убегаю, — тихо говорит он.
Голос его звучит счастливым, немного наивным, будто взрослый мужчина не верит, что это он — взрослый, и что у него день рождения. И это самое страшное — ведь он стал взрослым не сегодня, а давно.
— Я понимаю, что ты устала, но я был бы очень рад, если бы мы отпраздновали его вместе всей семьёй, — так же нежно произносит он.
Сири кивает. Сонно, рефлекторно, даже не до конца понимая, что происходит. Но даже если бы она понимала и не хотела, она бы всё равно не отказала. Сказать «нет» — для неё это немыслимо. Йонас выходит, и Сири остаётся одна. Она пытается уснуть снова, но понимает: он разрушил её сон, вернуться в него невозможно. Мысли о словах отца, об их смысле, медленно просачиваются сквозь сонную пелену.
Через минуту она сидит на краю кровати. Босая, пальцами сжимает край одеяла. Снаружи ещё темно, но спать уже не хочется. Ещё немного посидев, она тихо встаёт, идёт в ванную, чтобы снова согреть руки. Потом садится на табурет, школьная форма в руках, и смотрит на шкаф. Ещё минут двадцать она сидит так, не в силах побороть утреннюю усталость. Одевается и выходит из дома.
Зачем? Школа начинается в восемь. Сейчас всего шесть, у неё есть ещё два часа. Но ничего — прогуляться лучше, чем оставаться в доме. Никто не узнает. Просто захотелось. Она не думала, просто шла по закоулкам, пока не дошла до школы.
У ворот было холодно. Двор пуст, словно вымер. Туман цеплялся за кусты, воздух влажный, будто дождь забыли выключить. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела в землю. Что ещё оставалось? Вернуться домой — сомнительная идея, а в школу не зайдёшь — слишком рано. Было немного не по себе, но в то же время спокойно. Тишина. Свежий воздух. Сири сидела и размышляла обо всём и ни о чём, пока снова не вспомнила утро. Йонас сказал «всей семьёй».
Она понимала, что он хотел сказать это искренне, но внутри неприятно кольнуло: «Семья — это кто? Он? Кассандра? Я?.. Или только они двое, а я просто где-то рядом, случайное дополнение?»
И вдруг она увидела Рин.
Сначала просто силуэт: куртка, длинные волосы, шарф. Потом и лицо. Сердце ударило, будто кто-то резко включил свет. Рин шла медленно, осторожно, будто сама себе не доверяла. И выглядела... иначе, чем помнила Сири. Лицо бледное, губы сухие, а нос красный, воспалённый. Глаза блестели — от слёз или от ветра, неясно.
Сири не знала, что делать — подбежать? Поздороваться? Просто стоять? В голове заметались мысли, тяжёлой кучей, будто железная гиря, по которой ползут противные жуки. Это было неожиданно. Сири была безумно рада, но в то же время стало очень тревожно. Не от страха, а от переизбытка эмоций и внезапности. Рин. Такая странная, такая неоднозначная, которая быстро и резко появилась и так же пропала, но... в ней было что-то родное. Тёплое, нежное, успокаивающее.
И тут ноги Сири сами двинулись вперёд.
— Рин... — тихо, будто готова заплакать, сказала она.
Та обернулась, и в уголках губ появилась слабая улыбка. Неуверенная, но настоящая.
— Привет, — произнесла Рин своим нежным, неровным.
Они стояли рядом, какое-то время просто молча.
Потом Рин выдохнула:
— Меня выписали.
— Я знаю, — кивнула Сири.
— С передозом всё было... — Рин запнулась. — Короче, плохо.
Рин почему-то знала, что Сири тоже знает о случившемся, и хотя Сири не понимала значения слова «передоз», она всё равно чувствовала, что может понять Рин.
Рин села на скамейку у ворот, достала сигарету и покрутила её в пальцах, не зажигая.
— Это, знаешь, как будто у тебя в крови вдруг начинается пожар. Сначала хорошо, а потом просто больно.
Сири слушала, не дыша. В голосе Рин было что-то, что хотелось слушать. Не слова — тембр. Тёплый, низкий, чуть охрипший. Он будто гладил по душе.
— А потом ты просыпаешься в больнице, и врачи смотрят, будто ты что-то сломала в мире, — сказала Рин и усмехнулась. — Смешно, да?
Сири покачала головой. Она не знала, что ответить, и не особо понимала, о чём идёт речь. Она просто смотрела. Смотрела на красный нос, на дрожащие пальцы.
И вдруг Рин сказала:
— Ой, я забыла, ты ведь в четвёртом классе. Тебе, наверное, такое не стоит знать.
Она виновато улыбнулась. Сири почувствовала, как в груди стало странно тепло. Не из-за слов. Из-за того, что Рин улыбнулась именно ей.
Школьный день прошёл не плохо. Сири сидела на уроках, но мысли постоянно возвращались: к утру, к Рин, к Йонасу, к странному ощущению, что она стоит между двумя мирами — одним взрослым, другим детским. Были и другие переживания — о мальчике, о классе, о насмешках, — но они быстро отходили на второй план.
Четверг — её любимый день, без математики, без скучных диктантов. Зато музыка и литература. На музыке вошла её старая учительница, та, что ведёт её вокал. Она принесла объявление: «Через два месяца школьный музыкальный конкурс. Кто хочет участвовать — подумайте». Она посмотрела прямо на Сири. Долго. Будто ждала чего-то. Сири опустила глаза. «Нет, я не могу, — пронеслось в голове. — Это очень страшно. Много людей. Вдруг я опозорюсь?» Но где-то глубоко, под этим всем, мелькнуло: «А может...» И сразу — стыд. Нет. Не может.
После уроков ворота были открыты, день короткий, можно было идти домой, но у ворот стояла Рин с пакетом учебников. Лицо замученное, шаги медленные.
Сири остановилась.
— Привет, — сказала Рин. — Слушай, можешь помочь? Это всё надо донести домой, а у меня руки дрожат, как у старухи. Всё таки выписали, недавно.
Сири кивнула, и они пошли вместе. Ни куда не спеша, Сири было спокойно. Удивительно, но ей было спокойно.
Рин всё время что-то рассказывала. Про сигареты, про курение, про «взрослые» вещи, которые Сири не понимала до конца. Но у Сири не получилось уловить слова — «всё равно опять одно и то же, всё равно не понять».. Она была сфокусирована на самой Рин. Смеялась, когда смеялась Рин, даже не зная, над чем. И вдруг появилось странное чувство. Будто там, где раньше была пустота, теперь стало тесно. Она шла рядом с Рин и думала, что ей просто нравится быть рядом. Никаких громких слов, просто тепло, будто всё остальное не имеет значения. Ей было хорошо. Уютно. Рин была больше, чем просто человеком, больше, чем просто взрослым, больше, чем просто классным руководителем. Она была чем-то большим. Хоть Сири и не знала почему, хоть у них не было даже намёка на какую-то дружбу или дальнейшее общение, Рин уже была родной.
Когда они дошли, солнце уже клонилось к закату. Сири посмотрела на часы и поняла: опоздала. Йонас просил прийти пораньше. Она забыла. В последнее время она забывала о чём-то не таком уж важном, но теперь всё. Теперь уже поздно.
Она поблагодарила Рин, неловко, тихо, почти шёпотом, и побежала. Рин осталась в ступоре, ведь благодарить должна была она, но Сири уже неслась. Дорога домой была длинной, от дома Рин. Да ещё и не самой обычной, из-за чего легко было потеряться. Воздух холодный, ветер дул в лицо, задувая волосы в глаза, под ногами слякоть. Она бежала и думала только об одном: «Поскорее. Только бы не ругали. Только бы не обидеть Йонаса».
Когда она открыла дверь, в доме было тихо.Сердце замерло, как и сама Сири, а потом резко и часто забилось. Из кухни доносились голоса. Дискуссия.
Йонас и Кассандра. Сири просто стояла на пороге, прислушиваясь и не зная, что делать дальше.
— Я тебе говорю, она специально, — голос Кассандры был мягкий, но с какой-то едкой ноткой. — Она же знала, что у тебя день рождения, но ей просто было всё равно.
— Нет, — тихо ответил Йонас. — Она же могла забыть, всё-таки ребёнок, как-никак. — Его голос был грустным, но в нём просачивалась надежда.
— Забыла? Ну да, как всегда. «Просто забыла».
Сири стояла и слушала. И чувствовала, как внутри всё замирает. Не больно — просто ощущение замирания. Наверное, стоило зайти к ним, но она этого не сделала. Ещё немного постояла, а потом тихо поднялась к себе, закрыла дверь и села на кровать. И только тогда позволила себе выдохнуть. Глубоко.
Перед глазами — лицо Рин: её красный нос, её бледность, обветренные губы. В ушах — её голос. И снова странное чувство, будто она всё-таки не одна в этом мире, просто... не там, где ей положено быть.
Она легла на спину, глядя в потолок и слушая, как внизу повышают голос и говорят. Она не могла разобрать слов, слышала только интонации, но это было хоть что-то. Потом начала звенеть посуда. Нет, они не убирались, скорее всего, бились бокалами и выпивали. И всё это было как в фильме, где ты больше не персонаж, а просто зритель.
А потом стало не по себе. «Завтра меня будут ругать, а Йонас расстроится». И вот опять тревога. Она знала, что ей и так бы досталось, и легче просто отпустить это, но Сири так не могла.
«Семья», — вспомнила она слово Йонаса. «А что по-настоящему значит «семья»? Все говорят, что это самые ценные люди, что у тебя есть, но тогда получается, моя семья — это Рин и Вика? Навряд ли. Они же не живут со мной, и меня с ними почти ничего не связывает. Семья — это те, с кем ты растёшь, с кем живёшь, кто тебя воспитал. Но можно ли тогда назвать семьёй не Кассандру, а, например, одногруппников в детском доме и воспитателей? Тоже навряд ли. Нет. Какая разница, что говорят остальные. Предположим, семья — это всё же просто что-то тёплое и близкое». Всё это было в голове у Сири. Потом она закрыла глаза и представила Рин, идущую домой. Медленно, слегка дрожащую. Может быть, это и есть её семья? Может быть. В любом случае, это самое живое и комфортное, что было за последнее время.