Симбиотик| игра в кальмара

Прошло несколько мучительных минут, прежде чем Мирэ удалось ускользнуть.

Взгляд Фронтмена задержался на ней дольше обычного, словно он чувствовал, как в ней зарождается непокорность. Но в конце концов его внимание переключилось на что-то другое, и она сделала свой ход.

Она не знала, в какую именно комнату мужчина в маске пантеры привёл Джун-Хо. Все личные VIP-помещения выглядели одинаково: вычурные, обитые бархатом, словно нутро сверкающего чудовища. Мирэ открывала двери наугад, проскальзывая сквозь позолоченные пороги в тусклую, благоухающую темноту, и обнаруживала лишь пустоту. Брошенная личная вещь здесь. Халат на меховой подкладке там. Комната, пропахшая потом и пролитым вином... Ни одна из них не была той самой.

Она думала связаться с Минхёком — он смог бы отследить траекторию пантеры и увидеть, какая комната занята, — но так и не решилась. Она не могла снова втянуть его в это. Ему ни к чему было вспоминать голос того человека. Ему незачем было видеть, что происходит в тех стенах.

Наконец, остановившись у последней двери, она отбросила сомнения. Мирэ резко распахнула её, держа пистолет наготове.

Увиденное внутри заставило её замереть. Она не знала, какого ужаса ожидала, но картина оказалась совершенно иной. VIP-гость стоял на коленях — обнаженный, дрожащий, прямо на полу. Его лицо блестело от пота и слез, а грузное тело напоминало желе, слишком долго лежавшее на солнце.

А над ним, сняв маску, с суровым выражением лица возвышался Джун-Хо. Его пистолет был приставлен в упор ко лбу толстяка, а в другой руке детектив держал телефон, направив камеру прямо на его лицо.

— Повтори ещё раз, — приказал Джун-Хо. — Скажите, кого вы видели. Скажите, что вам известно.
Мужчина бормотал что-то себе под нос, слова застревали у него в горле:

— Я... я ничего не знаю! Клянусь, я просто... я заплатил. Я просто заплатил за впечатления. Я не знаю, кто этим управляет и откуда берутся игроки. Я ничего не знаю об остальных! Я даже не видел их лиц. Я просто заплатил за своё место, вот и всё!

Его взгляд метнулся к Мирэ, и на мгновение всё его тело обмякло от явного облегчения.

— О, слава богу, — прохрипел он, глядя на неё как на спасительницу. — Помогите мне. Пожалуйста! Этот человек — он нарушитель, шпион, он угрожает мне! Я требовал, чтобы его вывели. Посмотрите на него, он вооружен! Вы ведь одна из них, верно? Спасите меня!

Мирэ не произнесла ни слова, лишь подняла пистолет выше.

Джун-Хо на мгновение замер, пока его взгляд не остановился на изгибе её фигуры. Наконец дыхание, которое он задерживал, с трудом вырвалось из груди. Он узнал её. Он точно знал, кому она предана, и сам поражался тому, насколько открыто доверял ей. Даже сейчас она могла бы выстрелить ему в голову, как того требовали её служебные обязанности, но он знал — она этого не сделает. По крайней мере, отчаянно на это надеялся.

Рыдания VIP-гостя стали громче. Он переводил испуганный взгляд с одного на другого, паника нарастала, и он судорожно пытался найти хоть какой-то выход.

— Они... я ничего не знаю, но они знают! — прошептал он, указывая на Мирэ. — Спроси их! Они управляют Играми! Охранники — они всё знают! Кто участвует, кто умирает, кто выживает — они в курсе! Они часть всего этого!

Мирэ подошла ближе и легонько толкнула Джун-Хо в руку, безмолвно приказывая опустить оружие. Но едва он подчинился, её собственный пистолет занял место его ствола.

— Ты же обещал, что оставишь меня в живых!.. — Голос толстяка сорвался на крик от отчаяния, когда он посмотрел на Джун-Хо. — Ты говорил, что пощадишь меня, если я расскажу всё! Я рассказал! Я выложил всё: как узнал об Играх, как устроен вступительный взнос и какие у меня контакты. Я отдал тебе всё! Ты обещал!

Его взгляд снова метнулся к Мирэ:

— Он обещал. Он обещал не убивать меня, если я смогу удовлетворить...
Палец Мирэ крепче сжал спусковой крючок.

— Но я таких обещаний не давала.
Джун-Хо заметил легкую, почти неощутимую дрожь в её руке в перчатке. Он не знал, что именно её вызвало — секундное колебание или глухая ярость, — но его осторожное прикосновение было красноречивее слов, когда его ладонь мягко накрыла её пальцы.

— Кто-нибудь услышит выстрел. Мы привлечём внимание, которого не можем себе позволить, — Джун-Хо слегка приподнял телефон. — У меня есть всё необходимое. Нам просто нужно его вырубить и убираться отсюда, пока есть возможность.
Когда Мирэ опустила пистолет, он немного расслабился.

Но в следующее мгновение в воздухе блеснуло серебро.

Мирэ резко достала из сапога складной нож и, прежде чем Джун-Хо успел её остановить, мертвой хваткой вцепилась VIP-гостю в челюсть. Просунув пальцы в перчатке между его зубами, она с размаху вонзила лезвие ему прямо в глаз.

Тело мужчины судорожно вздрогнуло, его крик захлебнулся и превратился в булькающий визг под её ладонью. Джун-Хо в ужасе отшатнулся, но Мирэ даже не дрогнула. Что-то внутри неё окончательно сломалось. Она не остановилась на одном ударе. Она ударила снова — в грудь. Потом в шею. Затем в живот. Её рука двигалась дикими, хаотичными рывками, и каждый следующий удар был ещё более безумным и неосознанным, чем предыдущий.

Этот жирный боров издавал звуки, похожие на предсмертное удушье животного. Сначала она терзала его только потому, что это был он. Эта чертова свинья, которая посмела прикоснуться к её брату! Которая посмела смотреть на него как на красивую вещь, созданную лишь для того, чтобы её сломать. Мирэ испытывала почти садистское удовольствие, чувствуя, как под её лезвием лопаются его глазные яблоки, словно перезрелые фрукты.

А что, если бы её брату не позволили вернуться в свои покои? Что, если бы в этой комнате оказался Минхёк? У него ведь не было бы оружия. Он никогда его не носил, потому что, по его собственным словам, с пистолетом чувствовал себя точь-в-точь как их отец. Он не стал бы сопротивляться. Он бы просто вежливо улыбнулся, проглотил желчь и покорно смирился со всем, потому что именно так поступают «хорошие сыновья».

Эта мысль наводнила её разум яростью, и рука дернулась с новой силой. Лезвие с треском разрывало плоть. Хрустели кости. Она уже не соображала, куда именно наносит удары.

Как он смеет?! Как, блять, он смеет?!

Но внезапно лицо мужчины на полу начало меняться. Зрение Мирэ затуманилось — подействовало губительное сочетание лихорадки, таблеток и подступившего безумия. Извивающееся под ней тело вдруг показалось до боли знакомым. Оно стало походить на её отца.

И её ярость тоже изменилась. Она перестала быть просто насилием — она превратилась в острую, первобытную потребность. Ей жизненно необходимо было увидеть, как он истекает кровью. Разорвать на части человека, который её создал. Который её же и разрушил. Который ломал ей кости, а потом приказывал вставать и идти. Который обращался с ней как с собакой и пинал за малейший лай.

Когда реальность вокруг неё исказилась в очередной раз, она даже не удивилась. Распластанный мужчина больше не был Иль-У, потому что теперь он носил её собственное лицо. Это была она сама. Она лежала на полу с открытым от боли ртом, с ужасом глядя на то, в какое чудовище превратилась.

Это был момент самого жуткого очищения. Потому что на самом деле она убивала Ын-Гён. Она не успела спасти её, не вытащила из этого ада вовремя. Она позволила Минхёку стать безвольной марионеткой. Она допустила всё это, потому что сама была слабой, жалкой и трусливой! И теперь она наконец могла сжать пальцами собственную шею и резать, резать, резать...

— Мирэ!

Знакомый голос. Тяжелая хватка на плече.

Она яростно оттолкнула его и продолжила наносить удары в кровавое месиво.

— Он мертв! Он уже мертв, Мирэ!

Она не хотела останавливаться.
Только не сейчас. Не до тех пор, пока эта изуродованная масса под ней не перестанет напоминать её саму.

— Он мертв.

Пальцы Джун-Хо до боли впились ей в плечи, силой оттаскивая назад. Окровавленное лезвие с глухим звонком упало на пол, колени соскользнули в лужу крови. Мирэ даже не заметила, что её щеки под черной маской были насквозь мокрыми от слёз.

—————

Джун-Хо промолчал, когда Мирэ оттолкнула его. Дыхание у неё было поверхностным и рваным, но в конце концов она выпрямила спину и вытерла испачканные перчатки о подол уже испорченной куртки.

Она долго стояла к нему спиной, и он понимал, что она отчаянно пытается взять себя в руки. Это казалось почти бессмысленным, ведь черная маска всё равно полностью закрывала её лицо и скрывала любые эмоции, но Джун-Хо и без этого всё чувствовал. Он понимал лишь то, что никогда прежде не видел её такой. Женщина, которую он знал, всегда убивала с холодной, механической точностью.

На этот раз всё было иначе. Всё было слишком запутанно.

Внутри неё что-то с треском порвалось, и теперь она судорожно сшивала это обратно окровавленными руками и слепой решимостью, словно наспех заклеивая скотчем.

Когда она наконец повернулась, её тон был поразительно ровным:

— Прости за это. Я увлеклась. — В её голосе не звучало ни капли
раскаяния, и она сама это прекрасно понимала, но прежде чем он успел что-то возразить, она резко добавила: — Они подумают, что это сделал ты. Вот за это я прошу прощения.

Услышав за дверью тяжёлые шаги, Мирэ схватила Джун-Хо за руку и потянула в дальний угол комнаты, где с силой прижала ладонь к едва заметной щели в стене. Потайная панель сдвинулась внутрь, открыв узкий темный коридор. Мирэ молча кивнула в сторону прохода, приказывая Джун-Хо идти.

Джун-Хо, всё ещё ошеломленный и не в силах до конца осознать случившееся, следовал за ней в кромешной тьме. Образ изуродованного лица VIP-гостя всё ещё стоявшего перед глазами, преследовал его, как призрак.

Пытаясь прийти в себя и нарушить давящее молчание, он глухо спросил:

— Откуда ты так хорошо знаешь это место?

После долгой паузы она неохотно ответила:

— Это часть моей работы, которой я занимаюсь уже слишком долго. — Она не оборачивалась, её рука лишь слегка скользила по стене впереди, двигаясь по мышечной памяти.

Джун-Хо понимал, что за этим кроется куда более страшная история, но она явно не собиралась говорить больше.

— Куда мы идём? — спросил он вместо этого.

— Мы никуда не идём. Ты уходишь. Я тебя выведу.

Джун-Хо резко остановился.
— Подожди. Что?

— Они найдут тело и сразу решат, что это твоих рук дело. Пропажа важного гостя и обнаруженный шпион — слишком очевидное совпадение. Фронтмен отдаст приказ на ликвидацию. Тебе нужно убираться отсюда, пока тебя не выследили.

— А ты? Что, просто вернешься на свой пост, как ни в чем не бывало?

— Я справлюсь.

— Хреново ты справляешься.

— Детектив...

— Нет, — он сделал шаг вперед, перехватив её за запястье. — Ты только что... ты сорвалась, Мирэ. Ты терзала этого человека ножом так, словно ждала этого всю свою жизнь. Он что-то сделал тебе? Он причинил тебе боль?

Мирэ горько усмехнулась:

— А кто в этом проклятом месте хоть раз никому не причинял боли?

— Я не об этом спросил.

— Что ж, это лучший ответ, который ты от меня получишь, детектив.
Принимай его или нет. — Она попыталась вырвать руку, но он держал её намертво.

— Мне плевать, какое у тебя здесь звание и обязанности. Я не оставлю тебя, пока ты не расскажешь, что связывает тебя с этим адом.

Звук, вырвавшийся из-под маски Мирэ, больше всего походил на безумный, тихий смешок:

— Скажем так, это что-то библейское. Грехи отцов и всё в таком духе. Бежать некуда, Джун-Хо, когда огонь — это твоё единственное наследие.

—————

Как и обещала Мирэ, в тот момент, когда они выскользнули из скрытого служебного коридора в один из выложенных плиткой нижних холлов, эхо чужих шагов ударило по ушам, словно тревожный набат.

— Черт... — прошипела она, схватив Джун-Хо за руку и резко оттащив его за одну из бетонных колонн, выстроившихся вдоль стены. Дыхание у неё оставалось ровным, но пальцы на его запястье сжались, словно тиски.

Мимо прошли двое охранников. Треугольные маски. Оружие наготове.

Пульс Джун-Хо бешено бился, пока они ждали, прижавшись друг к другу плечом к плечу и синхронно затаив дыхание в этой вынужденной тишине. Когда опасность миновала, Мирэ коротко кивнула, и они снова двинулись вперед, петляя по лабиринту служебных переходов, которые она, казалось, знала как свои пять пальцев.

Несколько раз им приходилось прятаться в занавешенных нишах, а однажды они проскочили мимо ржавого зеркала, в котором Джун-Хо на миг увидел их отражение. Это выглядело наполовину комично, наполовину поэтично. Она была его собственным Орфеем, выводящим его из подземного царства, не оглядываясь назад.

Она действительно не оглядывалась, но и не отпускала его. Её пальцы оставались крепко обвитыми вокруг его запястья, словно прочная привязь. Это было единственное тепло в лабиринте смерти, через который они мчались. И даже когда её перчатки оставляли кровавые следы на его коже, она продолжала держать его.

В её движениях было что-то пугающее: уверенные и непоколебимые, они в то же время казались отстраненными, словно она уже заранее готовилась к моменту, когда его не станет рядом.

Джун-Хо старался не думать об этом, но это его отчаянно беспокоило. Чем дальше они заходили, тем отчетливее он понимал, как сильно дорожит этим побегом — и вовсе не из-за возможности наконец обрести свободу, а из-за того, как она держалась за него. Из-за тех коротких мгновений, когда её рука касалась его в темноте, и из-за того, как она притягивала его обратно к себе, если он слишком сильно вырывался вперёд. Он понятия не имел, что сделает, если — или когда — она обернется и скажет, что дальше ей хода нет.

Мирэ была самым упрямым и невыносимым человеком, которого он когда-либо встречал. Если она вбила себе в голову, что останется здесь, он сомневался, что хоть одно его слово или действие способно изменить её решение.

И всё же мысль о том, чтобы оставить её, была невыносима. Одно только представление о том, что она бесследно исчезнет в этой неизвестности, словно призрак без могилы, наполняло его душу такой сильной скорбью, что становилось трудно дышать.

Он оплакивал ту, которая ещё даже не погибла.

Последние несколько дней, проведенные с ней, показались ему целой вечностью, и Джун-Хо преследовало жуткое предчувствие, что он больше никогда не встретит такую девушку. Ни в Сеуле. Ни в реальной жизни. Нигде.

Она принадлежала к тем женщинам, которых никогда не увидишь при дневном свете, и его глупая, безрассудная сторона отчаянно желала, чтобы этот путь длился вечно. Даже если бы она никогда не обернулась. Даже если бы никогда не назвала его по имени. Он предпочел бы это той неопределенности, которая ждала его после спасения. Ведь что такое свобода, если ради неё нужно оставить её позади?

Внезапно Мирэ резко толкнула его в сторону, и пуля пролетела в нескольких сантиметрах от его головы, выбив снопы искр из потолочной трубы. В конце коридора из-за угла показался патруль из трех «треугольников», один из которых уже держал винтовку наготове.

Мирэ среагировала мгновенно. Сделав низкий, подсекающий выпад, она точным ударом выбила оружие из рук стрелка, прежде чем он успел нажать на курок еще раз. Её кулак с хрустом врезался ему под подбородок. Она перехватила его винтовку и сразу же открыла огонь по остальным, даже не поморщившись от резкой отдачи — адреналина в крови пока хватало, чтобы заглушить ноющую боль и проигнорировать разорванную плоть на ладонях.

Когда со спины на неё набросился второй охранник, она с невероятной силой откинулась назад и с глухим хрустом впечатала каблук ему в колено.

Тем временем Джун-Хо развернулся и перехватил дуло пистолета последнего противника, направленное прямо на него. Мужчина попытался выстрелить, но Джун-Хо нанес ему жесткий удар локтем в живот, и они оба сцепились, рухнув на пол. В конце концов Джун-Хо удалось навалиться сверху и придавить горло охранника коленом, удерживая его до тех пор, пока тот не перестал дергаться.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мирэ наотмашь бьет прикладом винтовки по маске последнего выжившего. Пластик треснул. Охранник пошатнулся. Она ударила еще раз — один, два, — и черная маска разлетелась вдребезги. Мужчина рухнул на пол, точно марионетка, которой резко перерезали нити.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием и мерным стуком капель из пробитой трубы. Джун-Хо прислонился к стене, с нарастающим беспокойством осматривая Мирэ. Он пытался понять, ранена ли она. Сделать это было чертовски трудно: её лица за маской по-прежнему не было видно, а розовая форма надзирателя оказалась настолько сильно пропитана кровью, что невозможно было разобрать, чья она — чужая или её собственная.

—————

Наконец они спустились в пещеру, высеченную глубоко в недрах острова. Воздух здесь стал влажным, а блестящие стены коридоров сменились грубым, покрытым каплями конденсата природным камнем. Свет в пещере был тусклым, а редкие лампы располагались на большом расстоянии друг от друга, оставляя большую часть пространства окутанной мраком.

Мирэ замедлила шаг, добравшись до платформы, с которой открывался вид на узкий подземный бассейн. Силы окончательно покидали её. Ноги дрожали, но она изо всех сил старалась идти ровно, переступая через каменные пороги так, словно от каждого движения её ребра вот-вот готовы были сломаться. Она подошла к ближайшей скалистой стене и тяжело прислонилась к ней, кивнув в сторону висящих на дальнем краю рядов гидрокостюмов.

— Вот, — прохрипела она. — Твой билет к спасению.

Пока Джун-Хо осматривался, она незаметно опустила левую руку в перчатке к боку. Прижав ладонь к свежей ране, Мирэ почувствовала, как боль вспыхнула с новой силой, отозвавшись в спине острой молнией. Внутри комбинезона разливалось липкое, удушливое тепло. Пуля настигла её еще во время потасовки в коридоре, зайдя прямо под ребра. Она не знала, насколько глубоко та засела, понимала лишь одно: дышать было невыносимо больно, а стоять — ещё больнее.

Но она ни за что не могла позволить Джун-Хо это заметить. Не могла дать ему ещё один веский повод настаивать на том, чтобы она бежала вместе с ним.

Стиснув зубы под маской, Мирэ постаралась выровнять дыхание, сделав его поверхностным и медленным. Кровавые пятна на розовом комбинезоне сейчас играли ей на руку: когда ты сама выглядишь как ходячее место преступления, сложно разобрать, какая именно кровь принадлежит тебе.

Когда Джун-Хо повернулся к ней, она опустила руку и слегка отстранилась от скалы, отчаянно пытаясь сделать вид, будто вовсе не использовала её как опору. Он нахмурился, но, кажется, пока так и не понял, что с ней что-то не так.

— Ты ведь не пойдешь со мной, правда? — спросил он.

Мирэ самым сухим и бесстрастным тоном, на какой только была способна, обронила:

— А что, если я скажу тебе, что не умею плавать?

Лицо Джун-Хо исказилось — сквозь тревогу прорвалось глухое разочарование:

— Это чушь! Хочешь сказать, что человек, который так досконально изучил этот остров у моря, никогда не учился выживать в воде?

— Всё может быть.

Он сделал шаг к ней, в его голосе зазвучало прямое обвинение:

— Ты лжешь, верно? Ты постоянно мне лжешь. Ты хоть когда-нибудь бываешь искренней?

Мирэ не ответила. Она просто смотрела на него — точнее, сквозь него, потому что фокусировать взгляд с каждой секундой становилось всё труднее. Кровь буквально горела под кожей. Она отчетливо чувствовала, как та струится по её бедру под плотной тканью костюма. Каждый нерв в теле кричал от боли, колени ходили ходуном. Она была уверена: стоит ей сделать шаг от стены, и она рухнет прямо здесь.

— Просто уходи. Пожалуйста.

Три коротких слова. Это всё, на что у неё хватило сил. Она больше не могла спорить, пока Джун-Хо буравил её тяжелым взглядом, тщетно пытаясь разглядеть её истинные эмоции за глухой черной маской. Словно если бы он присмотрелся чуть внимательнее, то смог бы разгадать её тайну и силой утащить за собой.

— Я помогу тебе, — взмолился он, теперь уже с пугающей настойчивостью. — У меня есть связи. Я смогу вывезти тебя отсюда. Зачем бы ты ни явилась в этот ад — я сделаю всё, чтобы ты получила помощь. Тебе нельзя здесь оставаться. Не нужно. Тут нет ничего, что стоило бы твоей жизни!

— Значит, ты совсем меня не знаешь.

— Да. Но и ты меня не знаешь. И я ни за что тебя здесь не брошу, так что прекрати выставлять меня за дверь.

Мирэ почувствовала, как чувство вины вонзилось в сердце глубже любой пули. Из всех людей в этом прогнившем, жестоком мире именно Джун-Хо упрямо пытался протянуть ей руку. Человек, которого ей следовало держать от себя как можно дальше. Человек, чья вера в людей была настолько чистой, что на него было почти больно смотреть.

— Пойдем со мной, — снова попросил он, понизив голос. — Не заставляй меня оставлять тебя одну.

Она промолчала.

И он попытался снова, уже гораздо мягче:

— Ты бесчисленное количество раз спасала мне жизнь на этом острове. Не думаешь, честно будет позволить мне отплатить тебе тем же?

— Если бы я знала, сколько от тебя будет проблем, я бы и пальцем не пошевелила.

— Но ты пошевелила.

Мирэ чувствовала, как в груди нарастает удушающее давление — мучительное сочетание кровопотери, дикого раздражения и того, как Джун-Хо смотрел на неё. Он смотрел так, словно она всё ещё была человеком. От этого взгляда ей сильнее всего на свете хотелось вылезти из собственной кожи и оказаться в чьей-то другой. В чьей-то гораздо более достойной.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — прошипела она, внезапно оттолкнувшись от стены и сделав шаг к нему. — Я знаю, что творится у тебя в голове, так что избавлю тебя от лишних иллюзий. Что бы ты там ни думал — ты прав. Я — всё то ужасное, чудовищное, чем ты меня воображаешь. Я совершала немыслимые вещи и получала от этого удовольствие. Я была соучастницей каждого проявления жестокости, которое только может предложить этот ад. Так что, если ты боишься, что, оставив меня здесь, ты обречешь меня на смерть... Что ж, возможно, я это заслужила.

Джун-Хо был глубоко потрясен её признанием, но упрямо покачал головой:

— Ты не заслуживаешь смерти.

Мирэ горько рассмеялась, и этот смех больше походил на обреченный всхлип:

— И почему ты так в этом уверен?

— Потому что... — Он посмотрел на неё так, словно ответ был до предела очевиден. — Потому что каждый человек достоин спасения.

— О, пожалуйста! Даже ты сам в эту чушь не веришь. Боже мой, Джун-Хо, насколько наивным ты можешь быть? В твоем-то возрасте? После всего, что ты успел здесь увидеть?

Джун-Хо даже не дрогнул. Напротив, он подошел к ней ещё ближе:

— Ты ошибаешься. Я верю в это именно из-за всего, что я увидел. Я верю в это, потому что, если я перестану верить, я стану ничем не лучше тех, кто построил этот остров. И тех, кто позволяет этому кошмару продолжаться.

— Я и есть одна из тех, кто позволяет этому продолжаться.

— Нет, это не так. Ты спасла меня, а значит, ты не можешь быть абсолютно потерянной для этого мира. И я не брошу тебя, какие бы оправдания и грехи ты ни пыталась сейчас на ходу сочинить. Хочешь ненавидеть себя? Пожалуйста, ненавидь. Но я не позволю тебе умереть из-за этого.

На долгое время между ними повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далеким, едва слышным журчанием воды в подземном бассейне. Наконец Мирэ глухо пробормотала:

— Ты меня изматываешь...

Из груди Джун-Хо вырвался тихий, надломленный смешок:

— Да. Мне часто это говорят.

— Я всё равно не поплыву с тобой, но... я ценю то, что ты делаешь.

Её голос звучал слишком ровно. Он совершенно не вязался с едва заметной дрожью в плечах и тем, как крепко она обхватила себя руками, словно пыталась удержать осколки собственной разваливающейся личности.

У Джун-Хо внутри всё сжималось от дикой смеси отчаяния, нежности и возмущения. Она даже не смотрела на него. Не позволяла ему увидеть себя. Он чертовски устал спорить с этой глухой, бездушной маской.

Не колеблясь ни секунды, он рванулся вперед, сокращая оставшиеся между ними сантиметры, подцепил пальцами край её черной маски и сдернул её прочь. Пластик с глухим стуком упал на камни, и от увиденного у Джун-Хо буквально перехватило дыхание.

Её кожа была мертвенно-бледной, губы мелко подергивались. Нижняя губа была искусана в кровь, и, как бы Мирэ ни старалась сдерживаться, она не могла остановить слёзы, которые сплошным потоком текли по её щекам. Она не издала ни звука, но её каменное терпение окончательно разлетелось вдребезги.

Её лицо мгновенно, словно повинуясь древнему защитному инстинкту, попыталось принять жесткое, безразличное выражение. Брови нахмурились, но эта маска треснула — черты лица исказились от невыносимой боли, и Джун-Хо сразу это понял.

Он просто не смог себя остановить. Его руки потянулись к её лицу, бережно обхватив изгиб челюсти, а большие пальцы мягко смахнули слезы под глазами. Он притянул её к себе — с медленной, трепетной и благоговейной уверенностью.

А затем, повинуясь какому-то безумному, отчаянному порыву, он поцеловал её.

Всё началось нежно — едва заметное прикосновение губ, нечто среднее между робким вопросом и отчаянным признанием. Но в следующее мгновение поцелуй углубился, и глухое отчаяние окончательно взяло верх над сдержанностью. Одна рука Джун-Хо скользнула вверх, обхватив её затылок; его пальцы запутались в её влажных волосах, притягивая Мирэ ближе, словно он мог спасти её одним лишь этим прикосновением. Поцелуй стал резким, почти неуклюжим от переполнявшего их желания — словно если бы он держал её достаточно крепко, она бы сдалась и согласилась бежать.

У неё во рту был явственный привкус крови — что-то жестокое и горькое, застревавшее в горле, и Джун-Хо уже не мог отличить, её это кровь или его собственная. Её губы были потрескавшимися и израненными, искусанными в кровь от слишком долгих дней молчания, одиночества и холода, но сейчас она была такой мучительно, пугающе реальной.

Сначала она не отвечала, её тело напряглось под его руками, словно натянутая до предела стальная проволока, но и отстраняться она не стала. Тогда он поцеловал её снова, обнимая так отчаянно, будто она была его единственной опорой во всём этом проклятом мире, который так яростно пытался уничтожить их обоих.

И наконец она уступила. Её губы раскрылись под его губами в знак болезненной капитуляции, а пальцы намертво впились в ткань украденного им офицерского кителя, сжимая плотную материю так крепко, словно Мирэ тонула и пыталась удержаться на плаву. Её ответный поцелуй был диким, почти паническим — в нём сплелись воедино жгучая тоска, запоздалое сожаление и горькое прощание.

Но едва ладонь Джун-Хо скользнула ниже, ложась на её талию, Мирэ судорожно вздрогнула и оттолкнула его от себя с гораздо большей силой, чем он ожидал. Её лицо мгновенно исказилось от невыносимой судороги. Рука девушки резко опустилась на бок, до боли зажимая рану, которую он из-за темноты не мог разглядеть.

Джун-Хо мгновенно побледнел от ужасающей мысли, что причинил ей боль. Он снова подался вперед, протягивая руки так осторожно, словно пытался успокоить раненое, загнанное в угол животное.

— Ты... ты в порядке? Мирэ, тебе больно?

Но хрупкая, нежная оболочка, которая убаюкивала их в эти украденные у смерти минуты, уже безвозвратно рухнула. Джун-Хо увидел, как в её глазах стремительно воздвигаются непроницаемые каменные стены, а испачканные в собственной крови пальцы Мирэ уже шарят по кобуре в поисках пистолета.

Когда она вскинула оружие и направила дуло прямо ему в грудь, детектив замер.

— Мирэ...

— Убирайся, — её голос был пропитан ядом, в каждом рваном слоге звучало опасное рычание. — Убирайся отсюда. Сейчас же. Покинь это место, пока у тебя ещё есть чертов шанс.

— Ты ранена...

— Я сказала: пошел прочь!

Но он не сдвинулся с места. Он просто стоял и смотрел на неё — так, словно она вовсе не целилась ему в сердце. Смотрел с такой безумной, упрямой верой в неё, что Мирэ физически затошнило от этой его чистоты.

— Ты не выстрелишь, — прошептал Джун-Хо, едва заметно качая головой. — Я знаю, что ты этого не сделаешь.

Грохот выстрела оглушил пещеру.

Пуля с визгом врезалась в скалу прямо у его головы, осыпав лицо Джун-Хо каменной крошкой. Он инстинктивно вздрогнул, но рук так и не опустил.

Лицо Мирэ исказилось; маска, которую она больше не носила, сменилась выражением ледяной, убийственной решимости.

— Думаешь, не сделаю? — хрипло усмехнулась она. — В следующий раз я не промахнусь, Джун-Хо.

Джун-Хо тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Мирэ. Пожалуйста. Просто скажи мне, что произошло? Откуда у тебя эта рана?

Выстрел.

Она спустила курок еще раз, на этот раз пуля взрыла землю прямо у носков его ботинок.

— У тебя нет времени на вопросы! Остальные наверняка слышали выстрелы. Через несколько минут здесь всё будет кишеть охранниками, и если ты не хочешь, чтобы тебя поймали и пустили в расход, уходи! Живо!

В самом конце её голос всё-таки дрогнул, и из груди против воли вырвался хрупкий, сдавленный всхлип.

Джун-Хо открыл было рот, чтобы сказать что-то еще — какую-то отчаянную, глупую мольбу, возможно, — но вовремя осекся. Понял, что спорить бесполезно.

Когда он наконец развернулся и быстрыми шагами направился к висящим гидрокостюмам, Мирэ не посмела остаться и смотреть ему в след. Всё её тело невыносимо ломило от судорожных попыток просто удержаться на ногах, но она из последних сил пересекла платформу и, ни разу не оглянувшись, скрылась в узкой нише, ведущей в очередной темный туннель.

Джун-Хо остался стоять в оглушительной, давящей тишине, которую она после себя оставила. Воспоминание о её искусанных губах всё ещё жгло его кожу, а эхо выстрелов звенело в ушах. Он неотрывно смотрел на темную каменную стену, за которой она только что исчезла, словно давая нерушимое обещание самой пустоте:

— Я найду тебя снова. Клянусь. Я обязательно вернусь за тобой.

Но холодное молчание пещеры не дало ему ответа.

—————

Следующие несколько мгновений для Мирэ были как в тумане. Она даже не понимала, как ей удалось пробраться сквозь извилистые коридоры здания, но её тело двигалось с невероятной целеустремленностью.

Она собиралась найти своего брата.

Это было эгоистично. Она не должна была втягивать его в свои неприятности. Он ничем этого не заслужил, а она собиралась запятнать его всей той гнилью, которую накопила. Правильным поступком было бы найти тёмный угол и умереть там, спрятавшись, как трусиха.

Но она не хотела умирать в одиночестве. Ей нужен был её старший брат. Она хотела, чтобы он держал её за руку и лгал ей. Хотела, чтобы он говорил, что с ней всё будет хорошо, что она выживет, что всё наладится — даже если каждое слово будет ложью.

Когда панель в комнату Минхёка открылась, она, словно призрак, вошла внутрь и тут же рухнула на пол с грацией мешка картошки.
Её брат был в другом конце комнаты. Сгорбившись над крошечной раковиной, с засученными рукавами, он промок насквозь до самых локтей. Минхёк снял пиджак и теперь яростно, до красноты отмывал руки и предплечья.

Увидев её, он замер. Затем рванулся вперёд, его ботинки скользили по полу, и он практически рухнул рядом с ней. Его руки, всё ещё мокрые от мыла и воды, зависли над ней — он словно не знал, куда прикоснуться, чтобы не усугубить ситуацию.

— Мирэ! Боже, что... что случилось? Что ты сделала? Это кто-то с тобой сделал? — Его голос с каждым словом срывался на панику. — Где твоя маска? И ты истекаешь кровью... почему ты истекаешь кровью? Как ты оказалась... Мирэ... о боже... это был отец? Это был... чёрт, чёрт, чёрт...

Она моргнула, глядя на него. Зрение темнело по краям, но даже сквозь эту дымку она заметила его израненные руки. Кутикулы кровоточили, а кожа была воспалена, словно он часами пытался смыть невидимую грязь.
Внезапно Мирэ ещё больше обрадовалась, что расправилась с тем VIP-персоной. Она бы сделала это снова, если бы пришлось. Сделала бы это сто раз.

С трудом выдохнув, она мягко оттолкнула его, оставив липкие кровавые следы на его чистых руках.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, — прохрипела она. — Сотри камеры. Пожалуйста.

Минхёк моргнул:

— Что?

— Сотри запись. Просто... удали её.

— Что ты сделала? Мирэ, какого чёрта?!

Она тихонько хихикнула:

— Только у тебя есть доступ к записям из VIP-комнат. Пожалуйста. Просто сделай это. Потому что всё это... ничто по сравнению с тем, что сделает Отец, когда увидит их.
Минхёк выглядел так, будто она его ударила.

— Ты сумасшедшая, если думаешь, что я оставлю тебя в таком состоянии!

— Мин! — резко выпалила она. — Ты должен сделать это сейчас. Я и так потеряла слишком много времени.

Её брат колебался, выглядя как маленький мальчик на грани слёз. Но в конце концов он кивнул.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, я сделаю это. Но ты... — Он осторожно поднял её, словно стеклянную, прижал к своей груди и перенёс на кровать. — Ты должна держаться. Слышишь? Я удалю запись, как ты и сказала. Но ты должна быть в сознании. Ты должна жить. Ты не можешь меня бросить. Не можешь! Я никогда тебя за это не прощу. С тобой всё будет хорошо. Обещаю. С тобой всё будет в порядке.

Он повторял это снова и снова, словно пытался убедить себя, а не её. Когда он коснулся губами её виска, Мирэ тяжело вздохнула.

Минхёк уже собирался уходить, когда её рука резко потянулась вверх и ухватилась за его рукав.

— Ещё кое-что. Не смотри запись. Просто удали её. VIP-комната 4. Не пытайся... не трать время на просмотр.

Лицо её брата побледнело. Он устало окинул взглядом кровавые пятна на её форме, открыл было рот, чтобы задать ещё вопросы, но передумал и просто кивнул.

Рана в боку больше не болела. Это пугало её каким-то далёким, сугубо логичным образом. Боль отступила, сменившись жутким онемением, а холод расползался повсюду. В костях. Под кожей. Он окутывал её, словно саван, и она была слишком измотана, чтобы с ним бороться.

Мирэ задавалась вопросом, выбрался ли Джун-Хо. Она надеялась, что да. Надеялась, что он никогда сюда не вернётся и ему больше не «посчастливится» её увидеть.

Больше всего она старалась не думать о нежности его рук, о том, как он держал её — словно она была чем-то драгоценным. И о прикосновении его губ к её губам — тёплом, настоящем, искреннем, будто он мог каким-то чудом вернуть её к жизни.

Возможно, родись она другим человеком, они могли бы встретиться при совсем иных обстоятельствах. Не в залитых кровью коридорах и не под дулом пистолета, а в библиотеке или музее. Может, в университетском кафе, когда она ещё ходила на занятия и рисовала морских обитателей на полях блокнота.

Они могли бы говорить о книгах, а не о трупах. О море, а не о смерти. Он мог бы улыбаться ей через столик, залитый золотым светом, вместо того чтобы смотреть на неё с кровью на щеке и предательством в глазах.
Они могли бы гулять вместе на солнце. Или сидеть на скамейке в океанариуме, наблюдая, как в синей воде плавно пульсируют медузы. Может быть, он указал бы на ту, что понравилась ему больше всего, а она попыталась бы произвести впечатление, с ходу перечислив её латинские названия.

Может, он поцеловал бы её под звёздами, а не глубоко под землёй, где воздух пропитан тяжёлым запахом железа. Поцеловал бы так, будто у них впереди была целая вечность.

Но она не была такой девушкой. Она не принадлежала к числу тех, кому достаётся что-то хорошее, и уж точно не умела это хорошее беречь. Обязательно разбивала.

Она заставила себя обо всём забыть. Старалась ничего не желать. Старалась вообще ни о чём не думать.

А потом мысли просто исчезли.

————

Дождались?