24
---
Аметистовый кулон, всегда бывший тёплым утешителем и тихим советником, внезапно воспламенился. Это не было то предупреждающее тепло, что спасло её от яда. Это был всепоглощающий жар маленького солнца, рвущегося изнутри. Эмили вскрикнула, но звук застрял в горле, задавленный давлением, которое сплющивало реальность.
Последнее, что она увидела, — это лица своей семьи, искажённые ужасом. Рука Слендермена потянулась к ней, но пространство между ними растянулось в бесконечную, искривляющуюся перспективу. Стены комнаты поплыли, цвета смешались в невыносимый для глаз вихрь.
Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Её сознание, не привязанное к телу, кувыркалось в потоке света и тьмы. Она чувствовала, как нити её собственной судьбы рвутся и переплетаются заново, образуя причудливый и ужасный узор.
Приземление было резким и беззвучным. Она оказалась стоящей на холодном, отполированном до блеска полу. Вокруг, уходя ввысь, теряясь в туманной дымке, возвышались стены из идеального, черного как смоль стекла. Тишина стояла абсолютная, гнетущая, будто высасывающая звук из самой души.
Зеркальный Лабиринт.
Это было первое знание, вложенное в её разум самой структурой этого места. Не Лабиринт Праотца, хранящий мудрость рода. Нет. Это было нечто иное, куда более древнее и безразличное. Перекрёсток реальностей, ловушка для заблудших душ.
«Отец?.. Дедушка?..» — её мысленный зов утонул в бездонной тишине. Никакого ответа. Она была одна. Совершенно одна в этом бесконечном отражении самой себя.
Она пошла вперёд, её шаги отдавались глухим эхом. В чёрных зеркалах стен копировалось её движение, но отражения были... wrong. Они запаздывали на долю секунды. Иногда они смотрели на неё с чуть более широко открытыми глазами. Иногда уголок губ её двойника дёргался в странной, не принадлежащей Эмили усмешке.
«Прекрати, — прошептала она своему отражению. — Это не смешно».
«Это не смешно,» — синхронно прошептали из всех зеркал сразу десятки губ, и их шёпот был похож на шелест сухих листьев.
Она побежала. Левый поворот, правый, снова левый. Коридоры были одинаковыми, бесконечно повторяющимися. Зеркала множились, и её отражения вели себя всё более странно. Одно плакало кровавыми слезами. Другое, постаревшее, смотрело на неё с жалостью. Третье, обугленное, скелетообразное, просто стояло и указывало на неё костлявым пальцем.
Она бежала, пока не уперлась в тупик. Стену из того же чёрного стекла. В отражении перед ней стояла она сама, но не испуганная, а спокойная, почти торжествующая. Эта версия её подняла руку и коснулась пальцем поверхности зеркала.
И стена перестала быть барьером. Стекло стало жидким, тягучим, как смола. Прежде чем Эмили успела отпрянуть, невидимая сила втянула её внутрь.
Ощущение было сродни тому, как будто её разрывают на атомы, а потом собирают заново, но в неправильном порядке. Её вырвало из Лабиринта и швырнуло в новую пустоту, на этот раз — во Время.
Она пролетала сквозь огненную реку событий. Мелькали образы: она, взрослая, ведущая армию теней; она, умирающая от кинжала наёмника; она, целующаяся с незнакомым юношей при лунном свете. Мириады возможностей, мириады её смертей и жизней, которые могли бы быть.
Аметист на её груди пылал, пытаясь стабилизировать падение, найти точку якорения. Он искал не просто безопасное место. Он искал исходную точку. Точку, с которой началось всё её страдание.
И он нашёл её.
Падение прекратилось. Она лежала на чём-то твёрдом и холодном. В ушах стоял оглушительный звон, но сквозь него пробивались другие звуки. Металлические щелчки. Гудение машин. Приглушённые, безэмоциональные голоса.
Она попыталась пошевелиться и не смогла. Её конечности были зафиксированы мягкими, но невероятно прочными ремнями. Она лежала на металлическом столе в центре стерильно-белой комнаты, залитой ярким, слепящим светом.
Над ней склонились несколько фигур в белых балахонах. Но это не были люди. Из-под капюшонов на неё смотрели знакомые, безликие маски. Щупальца, нежные и точные, держали хирургические инструменты. Безликие.
Радость и облегчение, хлынувшие было в неё, сменились леденящим ужасом, когда она услышала их голоса — не тёплые, знакомые мысленные импульсы её семьи, а холодные, лишённые всякой эмпатии, звучащие в реальном воздухе.
«Субъект Эпсилон-7 стабилизировался после транспортировки, — констатировал один из них, его щупальце касалось её виска, и это прикосновение было безжизненным, как прикосновение змеи. — Начинаем протокол первичного осмотра. Фиксируем показания жизненных функций».
«Уникальный случай, — добавил другой, поднося к её глазам какой-то мерцающий сканер. — Спонтанный темпоральный сдвиг с минимальными повреждениями целостности. Источник аномалии — артефакт на шее субъекта».
Один из них, тот, что повыше, с маской, украшенной едва заметными серебряными насечками, приблизился. Его щупальце потянулось к её кулону.
«Нет... — выдохнула Эмили, пытаясь вырваться. — Отец... это я... Эмили...»
Безликий с серебряными насечками замер на секунду, его безликий взгляд изучал её. Казалось, в его позе промелькнуло нечто, похожее на... любопытство? Но оно тут же исчезло.
«Субъект демонстрирует признаки конфабуляции и проецирования знакомых паттернов, — бесстрастно заключил он. — Начинаем извлечение артефакта для изучения. Протокол «Чистая Доска» утверждён».
Острое щупальце с лезвием на кончике приблизилось к коже на её шее. Эмили закричала. Но её крик был поглощён стерильным гулом лаборатории. Её семья была здесь. Но они не были её семьёй. Они были её тюремщиками. А она — всего лишь Субъект Эпсилон-7.
И её ждала «Чистая Доска».