17 финал?
---
Решение Безликих оставить Эмили в особняке было принято после краткого, но напряжённого молчаливого совещания. Формальных причин было несколько: привычка, нежелание создавать лишние вопросы среди других кланов после недавнего бала, и, как цинично заметил Офендермен, «избавляться от столь... тренированного материала нерационально». Но под всем этим скрывалась невысказанная правда — за месяц Эмили успела стать частью странного механизма этой семьи. Её отсутствие создавало бы пустоту, диссонанс в отлаженной, хоть и мрачной, жизни особняка.
Однако её статус кардинально изменился. Из наследницы и центра всеобщего внимания она превратилась в tolerated guest — терпимую гостью, приживалку. Её уроки прекратились. Комнату рядом с покоями Безликих заняла Рэйчел. И именно с её появлением в жизни Эмили началась настоящая, изощрённая война.
Сначала это были мелкие, почти детские пакости, мастерски подстроенные так, чтобы виноватой выглядела Эмили. Рэйчел, с её большими, наивными глазами и подобострастными манерами, была виртуозом в создании иллюзий.
Однажды утром Трендермен с холодной яростью обнаружил, что его любимый пергамент с звёздными картами, датированный эпохой Атлантиды, был испорчен — по нему были разлиты чернила. Рэйчел, рыдая, рассказала, как видела, как Эмили «нечаянно» задела флакон, когда рассматривала карты без разрешения. Эмили пыталась оправдаться, что даже не подходила к тому столу, но её голос тонул в убедительных всхлипах «новой дочери».
В другой раз Офендермен не нашёл свой церемониальный кинжал. Он был обнаружен позже под кроватью Эмили. Рэйчел, дрожащим голосом, предположила, что «бедная Эмили, наверное, хотела его просто посмотреть, ведь она так тоскует по своей прежней силе». На сей раз даже Сплентермен смотрел на Эмили с укором.
Казалось, сама аура дома начала работать против неё. Любимое кресло Слендермена сломалось, когда на него села Эмили — Рэйчел незаметно подпилила ножку заранее. Драгоценная ваза Трендермена дала трещину «сама по себе», когда Эмили проходила мимо. Каждая тень, каждый шепот стен теперь обвиняли её. Безликие, хоть и не выгоняли её, с каждым днём становились всё холоднее. Их взгляды, полные разочарования и подозрения, резали больнее любых слов. Эмили жила в атмосфере постоянного, давящего недоверия.
Вечером, накануне кульминации, Рэйчел пришла в комнату Эмили. Дверь открылась без стука. Она стояла на пороге, и на её лице не было и следа прежней наивности. Это было лицо хищницы, достигшей своей цели.
«Ну что, бывшая принцесса? — её голос был тихим, но полным ядовитого торжества. — Как ощущения? Нравится быть никем? Тенью, которую все терпят из милости?»
Эмили молча смотрела на неё, сжимая в руках свой аметистовый кулон — единственное, что оставалось ей от прошлой жизни.
«Я разрушу всё, что у тебя было, — продолжила Рэйчел, делая шаг вперёд. — Каждое воспоминание, каждую крупицу привязанности. Всё, что было твоим, теперь принадлежит мне. Эта комната, эта семья, их внимание... Отец. Всё моё. Ты была лишь временной заменой, placeholder, пока не нашлась я, настоящая дочь».
«Он не твой отец, — с трудом выдохнула Эмили. — И ты это знаешь».
Рэйчел сладко улыбнулась. «А какая разница?Он верит, что я его. И это единственная правда, которая имеет значение в этих стенах. Готовься, завтра твоё жалкое существование здесь закончится. Навсегда».
Она развернулась и вышла, оставив Эмили в леденящем предчувствии беды.
На следующий день Рэйчел разыграла свой главный спектакль. За обедом она, сидя рядом со Слендерменом, внезапно побледнела, схватилась за горло и с тихим стоном рухнула на пол. Из уголка её рта потекла тонкая струйка чёрной, как смоль, жидкости — искусно сфабрикованный яд, не смертельный для Безликих, но вызывающий мучительные конвульсии и временный паралич магических центров.
В панике и хаосе, пока Трендермен пытался стабилизировать её состояние, а Сплентермен в ужасе булькал в углу, Офендермен с присущей ему проницательностью «обнаружил» улику. В рукаве платья Эмили, в специально подшитом кармашке, лежал маленький пузырёк с остатками того же вещества.
Для Слендермена этого было достаточно. Картина, которую так тщательно выстраивала Рэйчел неделями, сложилась в единое, неопровержимое полотно. Изгнанная из семьи, озлобленная, мстящая обманщица пытается уничтожить свою «счастливую замену». Его древний, холодный разум, привыкший к предательству и коварству, мгновенно вынес приговор. В его мире за покушение на жизнь члена семьи полагалась только одна кара.
Он подошёл к Эмили, которая стояла, прижавшись к стене, не в силах даже вымолвить слово в свою защиту. Её глаза, полные ужаса и невысказанной мольбы, встретились с его безликим взглядом. В нём не было ни гнева, ни ненависти. Лишь пустота. Пустота и леденящая душу решимость.
«Ты перешла черту, Эмили, — прозвучал в зале его мысленный голос, абсолютно ровный и бесстрастный. — Этого нельзя простить».
Одно из его щупалец, угольно-чёрное и острое, как отточенный клинок, молниеносно выпрямилось. Эмили даже не успела вскрикнуть. Острый конец с глухим, влажным звуком пронзил её грудь, чуть левее сердца. Острая, жгучая боль на мгновение пронзила всё её существо, а затем сменилась быстро нарастающим холодом. Она не упала сразу, а медленно сползла по стене на пол, её взгляд был прикован к фигуре отца. Из раны обильно текла её чёрная кровь, растекаясь по полу тёмным, зеркальным пятном.
В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Эмили, раздался звук. Тихий, сдержанный смешок. Он перерос в громкий, истерический, триумфальный хохот.
Рэйчел, которую все считали умирающей, поднялась на ноги. Её лицо сияло злорадством и торжеством. Она смотрела на Слендермена, на Трендермена, на Офендермена, на бьющегося в истерике Сплентермена.
«Боже... — она вытирала слёзы смеха. — Как же вас... как же вас всех ЛЕГКО было обмануть!»
Все застыли, не в силах пошевелиться. Даже Слендермен, его щупальце всё ещё было пронзало тело Эмили.
«Вы, такие древние, такие могущественные! — Рэйчел расхаживала по залу, как актриса на сцене. — Повелись на дешёвый спектакль! Вас обвела вокруг пальца простая девчонка, нанятая Графом Орлоком!»
Она указала на Эмили, которая лежала в луже собственной крови, её сознание медленно угасало. «Ваш«цветочек»! Ваша «надежда»! Вся ваша вера в возрождение рода! — её голос сорвался на визгливую ноту. — И вы сами её убили! Своими руками! Вернее, своим щупальцем, папочка!»
Она подошла к самому Слендермену и посмотрела ему в его безликую маску. «Орлок сказал,что вы амбициозны и слепы, когда дело касается семьи. Он был прав. Он хотел ослабить вас, лишив наследницы. А я... я просто хотела посмотреть, как вы будете унижены. И вы не разочаровали! Вы убили единственное настоящее, что у вас было, ради мифа, ради обмана! Как же это... смешно!»
Её смех снова раскатился по залу, но теперь в нём слышались нотки настоящего, неподдельного безумия.
В этот момент несколько вещей произошли одновременно. Офендермен первым опомнился и с рычанием бросился к Рэйчел, чтобы схватить её. Трендермен замер, его взгляд метнулся от умирающей Эмили к Слендермену, на лице которого, наконец, проступила гримаса запоздалого, всесокрушающего ужаса. А Сплентермен с громким, душераздирающим воплем бросился к Эмили, пытаясь своими маленькими щупальцами заткнуть страшную рану.
Но было поздно. Слендермен медленно, почти механически, вытащил своё щупальце из тела дочери. Он смотрел на свою окровавленную конечность, затем на бледное, безжизненно закатывающее глаза лицо Эмили, и в его древней, холодной сущности что-то надломилось. Воздух вокруг него затрепетал от вырвавшейся на свободу боли и ярости, такой мощи, что стены особняка задрожали.
Он не смотрел на хохотающую Рэйчел. Его взгляд был прикован к его девочке, которую он только что убил, одураченный, как последний глупец. И в оглушительной тишине, нарушаемой лишь предсмертным хрипом Эмили и безумным смехом предательницы, прозвучал его собственный, тихий, полный невыразимых страданий стон.