Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

В доме наконец стало тихо.

Кто-то отключился на диване в гостиной, кто-то дополз до спальни, а кто-то, кажется, до сих пор спорил с колонкой в попытке включить «Гимн России». Я же, шатаясь, как будто по мне проехал каток из стопок текилы, поднялась наверх. В голове гудело, в ногах — ватная неуверенность, но в сердце было тепло. Настоящее. Домашнее.

Я открыла дверь своей комнаты — и замерла.

Влад.

Он уже развалился на моей кровати, полностью одетый, один ботинок торчал поперёк кровати, второй, кажется, валялся где-то у входа. Глаза полуприкрытые, рубашка наполовину расстёгнута. Волосы растрёпанные. Вид — как у кота, который только что вышел из стиральной машины, но при этом абсолютно доволен.

— Ты что тут делаешь? — усмехнулась я, закрывая дверь за собой.

Он повернул ко мне голову, зевнул и пробормотал:

— Твоя кровать ближе была. Устал.

— Ах вот как, — я подошла ближе. — То есть просто кровать, да? Никаких скрытых мотивов?

— Я слишком пьян для мотивов, — пробормотал он. — Если ты сейчас превратишься в змею — я даже не удивлюсь.

— Приятно знать, что я оставляю у тебя такие ассоциации, — хмыкнула я.

Он смотрел на меня снизу вверх, взгляд тяжелый, тёплый, с той самой мягкой примесью опасности, которую я в нём научилась читать. Он, конечно, был пьян. Но это не отменяло факта, что он был красивый и... мой. На этот вечер точно — мой.

Я подошла к комоду, медленно стянула серёжки, положила их рядом с зеркалом. Спиной чувствовала, как он не сводит с меня взгляда.

Ну хорошо.

Я медленно сняла платье — сначала с плеч, потом до талии, потом — в пол. Осталась в кружевном белье цвета тёмного вина. Сложила ткань на стул. Волосы рассыпались по плечам, когда я поправила бретельку.

Тишина в комнате стала громче любого фейерверка.

Я повернулась к нему и увидела, что он почти не дышит. Его руки сжаты на простыне, челюсть напряжена. Безумно пьяные глаза смотрели на меня, как будто я или мираж, или конец света.

Подошла к нему медленно. Села сверху. Осторожно, как будто приручаю дикого зверя. Наклонилась. Волосы упали на его грудь. И тогда — прошептала:

— Значит, любишь, да?

Он моргнул. Один раз. Второй.

— Что?

— Ты смотришь на меня так, как будто я твой последний глоток воздуха, — улыбнулась я, слегка наклонив голову. — Я угадала?

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Глубоко. Словно проваливался в меня.

— Или я просто очень красивая и у тебя слишком много текилы в крови?

— Ты безумно красивая, — выдохнул он.

— Но не влюблён, да? — играла я дальше, дразня его, как умею только я.

Влад поднялся на локтях, оказался почти вровень со мной. Руки положил мне на талию. Его голос был хриплый и низкий:

— Я не знаю, что это, — сказал он. — Но когда ты рядом, мне проще дышать. А когда ты не рядом... я срываюсь.

— Звучит как зависимость, — прошептала я.

— Может быть.

И он поцеловал меня.

Не как в полночь — не красиво, не торжественно, не из «надо». А так, как будто пытался заткнуть боль, заглушить тревогу, прожить тысячу дней за один миг. В этот поцелуй он вложил всё: усталость, злость, страх, желание. И я утонула в нём.

— Соня, — прошептал он. — Это больше, чем я хотел. Но меньше, чем ты заслуживаешь.

— А мне норм, — зевнула я. — Пока ты рядом.

— Навсегда.

— Вот и отлично, — хмыкнула я.

Он снова схватил меня за талию, резко. Без предупреждения. Так, будто только сейчас понял, что я реальна. Что я — здесь, и не исчезла, как всё остальное в его жизни.

— Я тебя боюсь, Соня, — выдохнул он мне в ухо. — До дрожи. До тошноты. До зависимости.

Я улыбнулась. Горько.
Он — страх, я — угроза.
Он — бездна, я — шаг в неё.

— Тогда бери, — прошептала я, проводя пальцами по его шее. — Пока я не передумала.

Он не стал спрашивать, что именно я готова отдать. Он и так знал — всё.

Его губы сомкнулись на моих резко, как у утопающего, который наконец добрался до воздуха. Не было нежности. Только жадность. Только голод. Только этот вкус по краю — будто вино с кровью.
Он не целовал. Он ломал мои границы.

Пальцы скользнули по бёдрам. Сдёргивал кружево с ненавистью — не ко мне, а к себе. К тому, как сильно я на него влияю.

— Скажи, что я твоя, — выдохнула я, прильнув к его губам. — Скажи.

Он прижал меня к себе так, будто хотел вплавить в своё тело.
— Ты — моя.

Мы были не любовниками. Мы были войной.
Каждое движение — как удар.
Каждое касание — как выстрел.
Он двигался во мне резко, без терпения. Его рука — на шее, вторая — в моих волосах. Я задыхалась. От него. От себя. От того, что это не любовь. Это глубже. Темнее.

Это то, от чего не лечат. Только сгорают.

— Смотри на меня, — прошипел он сквозь сжатые зубы. — Ты моя. До крови. До боли.
Я смотрела. Прямо в его глаза.
И не увидела там ничего, кроме тьмы, в которую я уже шагнула. Безвозвратно.

Боль и удовольствие смешались. Пот, слёзы, горячее дыхание.
Он кусал. Я царапала.
Он держал меня, как спасение.
Я держалась за него, как за пистолет без предохранителя.

Когда всё закончилось, я упала на него, как мёртвая. Тихо. Долго. Слишком спокойно для того, что только что случилось.

В груди билось сердце. Не моё. Не его.
Общее.

Я почувствовала, как он целует моё плечо.
Осторожно. Почти нежно.
Словно не знал, что делать с этим моментом, где всё слишком близко.

— Я не брошу тебя, — сказал он. — Даже если должен.

— А я не отпущу, — ответила я. — Даже если ты умрёшь.

В ту ночь мы спали не рядом.
Мы спали внутри друг друга.
Словно пытались спрятаться в коже другого — от мира, от себя, от боли, которую несли оба слишком долго.