Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

«Когда зверь внутри тебя просыпается — не пытайся усмирить его. Просто молись, чтобы те, кто рядом, знали, за что погибают.»

Я снова проснулась от скрипа двери.
Каждое утро — как лотерея. Откроется дверь — и кто зайдёт? Молчаливый с подносом? Или кто-то новый? С требованием? С угрозой?

Сегодня был первый. Принёс кашу и чай. Словно я в санатории.

Я не притронулась.

В животе сосало от голода, но страх был сильнее аппетита.
Не перед ними — перед неизвестностью.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, сколько времени прошло.
Но я точно знала — Влад меня ищет.

Он ищет.
Он не из тех, кто сдается.
Он — не человек. Он — буря. Машина.
Оружие.

Он придёт. И всё сгорит.

Я впервые услышала шёпот за дверью вечером.
Двое. Мужчины. Голоса приглушённые, но различимые.
Один из них — явно из тех, кто охраняет. Второй — будто бы новый. Голос чужой.

— ...говорят, что он уже убил пятерых.
— Влад?
— Ага. Сам. Лично.
— Да ладно тебе.
— Говорю тебе. Ворвался в особняк на Рибейра. Всех положил. Один остался — тот и слил точку.
— И он идёт сюда?
— Уже едет.

Я затаила дыхание.

Он убил?
Он... сам?

Я вжалась в стену. Всё внутри сжалось от ужаса и надежды одновременно.

Пятеро.

Из-за меня.

Ночь прошла медленно.
Я не спала.

Перед глазами стояли эти двое — мёртвые.
Влад — с пистолетом. Или ножом? Или он просто... руками?..

Он потерял контроль.
Он сошёл с ума.

Он не мог этого сделать.
Но он сделал.

Ради меня.

Следующий день был другим.
Что-то изменилось в воздухе. Люди — те, что кормили меня, охраняли — суетились. Один даже перепутал дверцу камеры.
Шум.
Крики в коридоре.

И снова разговор. Уже другие.
— ...взял их склад.
— Трупов — десятки.
— Он был с Палачом?
— Нет. Один.
— Господи...

Я села на пол.
Колени тряслись.
Меня знобило.

Влад.

Ты действительно убиваешь ради меня?

Я закрыла глаза.
Если ты идёшь — я жду.
Я здесь.
Я живу только за счёт этой мысли.

Ты найдёшь меня.
Ты прорвёшься.

Пусть даже сквозь ад.

Когда тебя похищают второй раз, ты думаешь, что будешь готова.

Ты представляешь: собранная, злая, сильная. Думаешь, что научилась быть храброй. Что выжить — это уже навык. Что теперь ты другая.

Но когда тебе снова зажимают рот, когда глаза встречаются с чьими-то пустыми глазами, когда твои ногти царапают пол, пока тебя тащат — всё это оказывается ложью. Тело помнит боль, мозг — панику, душа — тот самый момент, когда ты думала, что умрёшь. Второй раз не легче. Второй раз — хуже. Потому что ты знаешь, что будет.

— Она слишком ценная, — услышала я один голос.
— Убьёт он всех. Ты что, не видел, что он сделал с Пашей?
— Он не успеет, — ответил второй. — Если двинемся сейчас.

Потом я перестала понимать, где я.

Очнулась я в грузовике. Задняя часть фургона, железные стены, запах бензина, плотно завязанные руки. Ехали мы долго. Очень долго. А потом — остановка. Разговоры. Кто-то уходит, кто-то приходит.

И я услышала стрельбу.

Один... два... три выстрела. Кто-то закричал.

Я села, спина к стенке. Сердце колотилось.
Он пришёл.
Он здесь.
Он живой.

И тогда дверь резко распахнулась. Свет ударил в глаза. Сначала я не увидела — только силуэт, оружие в руке. Потом лицо. Кровь на щеке. На белой рубашке — брызги. На шее — синяк. Влад.

— Соня! — он шагнул вперёд, рванулся, подбежал.

Но тут же за его спиной возник кто-то другой.
Один из тех, кто охранял. Он вынырнул из тени с ножом, быстрым движением — к Владу в бок. Я закричала:

— ВЛАД!!!

Он не успевал.

И в этот момент я увидела, как рядом с моей ногой лежит что-то тяжёлое. Монтировка. Наверное, осталась от погрузки. Руки всё ещё были связаны, но я выгнулась, схватила, и со всей яростью, которая накопилась за эти месяцы — ударила.

В него. В спину. В висок. В затылок. Я не знаю, куда. Всё слилось. Он упал. Тело дёрнулось и обмякло.

Я тяжело дышала.

А потом — тишина.

Я не помню, как Влад оказался рядом. Он держал меня, что-то говорил, ножом срезал верёвки с моих запястий, тряс, звал, повторял:
— Соня, ты со мной? Слышишь меня? Всё, всё. Всё закончилось.

Но я смотрела только на лежащее тело.

— Я убила его, — прошептала я.

— Он хотел убить меня, — ответил Влад. — Ты спасла меня.

Я не чувствовала облегчения. Не чувствовала победы. Только какое-то оцепенение, глухой шум в голове и вкус железа на языке — хотя, возможно, это была просто кровь, где-то я прикусила губу.

Мы выбрались. Влад посадил меня в машину. Его рука дрожала, когда он вёл, но голос оставался твёрдым. Он говорил по телефону, отдавал приказы, вызывал зачистку, медиков. А я сидела, завернувшись в одеяло, которое он кинул мне на плечи, и смотрела, как капли крови стекают по стеклу с его руки.

— Я не думала, что смогу, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня на светофоре. Медленно, внимательно.
— У тебя не было выбора.

— Я чувствую... не страх. И не стыд. А... будто я что-то закрыла в себе. Повернула ключ. Понимаешь?

Он кивнул.
— Добро пожаловать, малышка, в наш мир.

Дома я не спала. Влад — тоже. Он ходил по дому, разговаривал с кем-то, проверял камеры, сжимал кулаки. Я просто сидела в кресле, обхватив колени, и смотрела в одну точку. А потом он сел напротив.

— Знаешь, — сказал он, — я убил первого человека, когда мне было девятнадцать. За сестру. За то, что её никто не спас.

Он вздохнул.
— Сегодня ты сделала это за меня. А я тебя не уберёг. Прости.

Я подняла глаза.
— Ты пришёл. Ты всегда приходишь.

Мы замолчали.

Потом он встал, подошёл, накрыл меня пледом и прошептал:
— Спи, Соня. Завтра будет новая реальность.

Но я уже знала, что она началась.

Не завтра. Сейчас.

***

Я всё ещё не спала.

Ночь медленно истекала, как кровь из раны, которую не перевязали. Все внутри меня было тугим, натянутым, будто я держалась за какой-то невидимый канат, и он скользил у меня в ладонях. Я слышала, как ходит Влад — по коридору, на кухне, потом снова возле лестницы. Каждый его шаг отзывался у меня в груди. Словно мир держался на этих тяжёлых, твёрдых шагах.

Иногда он замирал. Иногда — шептал кому-то по телефону, низко, глухо. Один раз — закричал. Резко. Так, что я вздрогнула. А потом снова тишина.

Я не плакала.

Я не думала.

Просто была.

Сидела в его кресле, укутанная в плед. Внутри — пустота, в которой эхом билась фраза: «Ты его спасла». Странно. Я не чувствовала себя героем. Не чувствовала ничего, кроме покалывания в пальцах и вялой дрожи где-то в желудке.

Когда Влад вошёл, я не сразу его заметила.

Он молча подошёл, встал напротив. На нём была чёрная футболка — тёмная, как ночь за окном, и тёплые штаны. Рука с повязкой, губы сжаты. Глаза — невыносимо усталые. Но живые.

Он не сказал ни слова.

Просто сел передо мной. На корточки. Как тогда, когда мы были почти чужими. Когда я боялась его. Когда он впервые сказал мне: «Ты не вещь».

А теперь он просто смотрел. И я смотрела в ответ. Долго. Тишина между нами больше не пугала. Она была как старое одеяло, под которым мы оба затаились от бури.

— И что теперь? — прошептала я.

Он не ответил.

Просто протянул руку и положил ладонь мне на колени.

— Ты моя, — сказал он тихо. Почти шёпотом. — Поняла?

Эти два слова врезались в меня, как нож. Но не ранили. А будто вырезали внутри имя. Точно, твёрдо. Я услышала их не ушами. Внутри. В теле. В груди. В коже. В каждой клетке.

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать. Потому что ничего не надо было говорить.

Он провёл пальцами по моей щеке, убрал прядь волос за ухо. Прижался лбом к моему лбу. И в этом касании было больше, чем во всех прикосновениях мира.

— Я не позволю больше, слышишь? Никто. Никогда.

— Поздно, — прошептала я. — Уже позволил.

Он стиснул челюсть.

— Я исправлю. Всё. Клянусь. Даже если придётся сжечь весь этот грёбаный мир.

Я коснулась его шеи. Осторожно. Там, где бьётся пульс.

— Я не хочу, чтобы ты сгорал. Я хочу, чтобы ты жил. Со мной.

Мы молчали. Только дыхание. Только сердце.

Он наклонился, и в миллиметре от моих губ остановился. Так близко, что я чувствовала вкус его воздуха. Его боль. Его вину. Его нежность. Всё сразу.

Но не поцеловал.

Просто выдохнул:

— Моя.

И встал.

— Пойдём спать. Утро будет сложным.

Мы лежали рядом. Я — на его подушке, он — на спине, рукой обнимает. Его грудь тихо поднимается и опускается. Я слышу, как бьётся его сердце. Оно успокаивает.

Я думаю: неужели всё по-настоящему?

Я думаю: если я — его. Значит ли это, что он — мой?

Но не спрашиваю.

Потому что знаю ответ. Потому что он уже прозвучал. В этой ночи. В его голосе. В дрожащем дыхании, в тихом «моя». И впервые за всё это время — мне спокойно.

Не потому, что стало безопасно.
А потому что я не одна.