Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

«Я не могу уйти — зато могу выглядеть так, будто сама держу ключи от всех дверей.»

Зеркало в ванной глядело на меня снисходительно. Словно не верило в мои намерения. Ну ещё бы — за последние два месяца максимум, что я делала с лицом, — это мыла его холодной водой, стирая бессонницу и злость. Укладку я забыла, как зовут. Помада? Ах да, её цвет давно перешёл в «оттенок апатии».

Но сегодня... Сегодня я решила.

Я проснулась ещё до того, как по коридору прошёл первый охранник, и сразу поняла — хочу выглядеть как женщина, а не как заключённая с фантазией.

Никакой причины, никакого плана. Просто надоело смотреть в зеркало и видеть только глаза, обведённые бессилием.

Я приняла душ. Долго. Горячую воду никто не отключил — ну слава богу, хоть это работает стабильно. Потом вытерлась пушистым полотенцем, надела кружевное бельё — то самое, из магазина, которое я купила скорее в шутку, чем всерьёз. На тот момент мне казалось: «Ну хоть кто-то в этом доме должен быть красивым. Даже если никто этого не увидит».

Потом — крем, лёгкий тон, пудра, чуть-чуть румян. Я снова вспомнила, как кисть щекочет скулу, как блеск ложится на губы, как тушь делает ресницы больше, чем мои страхи.

Я стала собой. Нет — не той, что была до всего этого ада.
А новой. Уверенной. Опасной. Спокойной.

Выбор платья был не случайным. Я смотрела на него на вешалке с первого дня. Чёрное, струящееся, с открытыми плечами и высоким разрезом — оно как будто издевалось надо мной всё это время. Мол, «носить нельзя, но любоваться разрешаем».

Сегодня я его надела.

Никаких каблуков — туфли на низком ходу, кожаные, аккуратные. Волосы — идеально уложены. Тонкие волны, немного небрежные, но в этом и был смысл: я красива, потому что так решила, а не потому что просила разрешения.

Я посмотрела на себя в зеркало — и впервые за долгое время не почувствовала дискомфорта.
Вот она. Я. Такая, какой должна быть.

Кухня встретила меня тишиной.

Солнечные блики пробивались сквозь шторы, играли на столе. Охранник у двери поднял взгляд — и опустил его с такой поспешностью, будто я вошла в халате и с дробовиком. Забавно.

Я прошла к столу. Молча.
Села.
Взяла чашку.
Налила себе кофе.

Никто ничего не сказал. Ни слова. Только мелькание удивлённых взглядов — как вспышки на фотоаппарате. Бах — и снова темнота.

— Доброе утро, — произнесла я с едва заметной улыбкой.

Даже мои голосовые связки удивились, что я их использовала так спокойно.

— Доброе... — пробормотал кто-то. Наверное, повар. Или прислуга. Неважно. Они всегда были как фон — служебный белый шум этого дома.

Я ела медленно. Акуратно. Руки не дрожали.
Тост с авокадо, омлет с зеленью, нарезка фруктов.
Как в отеле.
Как в другом мире.
Как в жизни, которой у меня нет.

Но сейчас — пусть и ненадолго — она будто бы вернулась.

Он появился без звука. Просто вошёл.

Я не подняла глаз. Только почувствовала: воздух стал плотнее.
Вот он. В своём обычном чёрном. Ни эмоций, ни жестикуляции. Только взгляд — такой острый, что им можно резать правду. Или гордость.

— Ты куда-то собираешься? — наконец прозвучало.

Я откусила кусочек груши. Разжевала. Проглотила.

— Нет. Просто решила быть красивой, — ответила я и наконец посмотрела на него. Прямо. Ровно.

— Без повода?

— А ты всегда выглядишь, как крестный отец, потому что идёшь кого-то убивать? Или просто потому что можешь?

Он чуть склонил голову. Глаза его блеснули.
На лице — не усмешка, нет. Оценка. Внимание.

— Новый стиль, — сказал он. — Неожиданно.

— Дорогой, — парировала я. — Как и всё, что ты мне навязал.

Он не стал спорить. Он подошёл к кофемашине, нажал кнопку и ждал, пока капли горячего эспрессо упадут в чашку. Каждое движение — выверенное, спокойное. Владислав Дмитриевич, как обычно, держал себя, как будто весь этот дом — это шахматная доска, и он уже на семь ходов вперёд.

— Ты выглядишь хорошо, — сказал он тихо.

— Я и чувствую себя хорошо, — ответила я. — Не волнуйся, это не побочный эффект. Просто настроение.

Он сел напротив. Ни сантиметра лишнего движения. Мы смотрели друг на друга.

— Как думаешь, — я наклонилась чуть вперёд, — сколько дней нужно женщине, чтобы снова почувствовать себя человеком после двух месяцев в золотой клетке?

— Не знаю. Мне казалось, тебе достаточно одной Ламборгини.

Я засмеялась. Настояще. Не нарочито, не истерично — просто потому что было смешно.

— Ты удивишься, сколько женской боли может компенсировать спорткар. Но не надолго.

— Ещё вазу не разбила — значит, не так всё и плохо, — отозвался он.

— Она слишком дорогая. Не хочу делать тебе больно.

Он усмехнулся. Поставил чашку на стол.
— Если будешь продолжать в таком духе — я, возможно, начну опасаться тебя.

— Отлично, — сказала я. — Может, тогда ты наконец уберёшь охрану из-под моей двери.

Он ничего не ответил. Только долго смотрел. И в этих взглядах не было ни раздражения, ни надменности. Только лёгкое, едва заметное напряжение. Будто что-то в моей трансформации его тревожило. Или вызывало... интерес?

Позже я сидела на террасе. Ламборгини стояла внизу, бликовала на солнце, как хищник, замерший в ожидании.

Я держала чашку чая. И впервые подумала:
Может быть, всё это — не только про страх. Может быть, я действительно возвращаю себе себя. Не благодаря ему. Несмотря на него.

Скоро я захочу большего. Не платьев. Не машин. Не кофе на террасе.
Свободы.

А вот готов ли он к этому — большой вопрос.

***

Я не думала, что он войдёт. Точнее, я уже начала привыкать, что в этом доме никто не спрашивает. Особенно он. Но, чёрт, мог бы хотя бы постучать?

Платье соскользнуло с плеч, ткань прошелестела по коже, и в ту же секунду — щелчок двери.

Я обернулась.

Он стоял в проёме, будто специально выбрав этот момент. Его взгляд скользнул по мне. Не жадно. Не голодно. Нет. Опаснее. Взвешенно. Внимательно. Как будто оценивал не моё тело, а мою реакцию.

Я осталась в кружевном белье — чёрном, почти прозрачном, обнимающем меня как вторая кожа. Волосы ещё держали форму укладки, губы — оттенок клубничного глянца. И я стояла, расправив плечи, не прикрываясь и не отводя взгляд.

Ну уж нет. Не он первый моргнёт, но точно не я.

— Тебе нравится так входить? — спросила я, спокойно. — Или это часть какого-то странного ритуала?

Он не ответил сразу. Только закрыл за собой дверь и облокотился на косяк, словно намеренно давая себе время.

— Это моя комната, если ты забыла, — сказал наконец.

— Тогда тем более странно, что я здесь одна.

Он улыбнулся уголком губ. Мельком. Как будто по привычке, не потому что хотел.

— Я тебя не выгонял.

— А я и не просилась.

На секунду повисло молчание. Лёгкое, вязкое. Как сырой воздух перед грозой.
Я подошла к зеркалу, не поворачиваясь к нему спиной, но и не глядя прямо. Просто взяла щётку и медленно провела по волосам. Каждое движение было намеренным.

— У тебя что-то срочное? — спросила я, будто между делом.

— Просто хотел поговорить. Увидел свет.

— И зашёл. Конечно. Какой заботливый надзиратель.

Он сделал пару шагов вглубь комнаты. Я почувствовала, как он приближается, даже не глядя в зеркало. Словно воздух стал гуще.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Это комплимент или угроза?

— Наблюдение.

Я наконец обернулась. Стояла к нему лицом. Почти вплотную. Только воздух между нами.
Он был выше, сильнее. Всё ещё в чёрной рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем нужно. Всё ещё опасный. Но сейчас — ближе, чем раньше.

— Смотришь на меня, как будто не знаешь, что со мной делать, — прошептала я.

— Я и правда не знаю, — тихо ответил он. — Раньше ты просто вызывала гнев. Потом — сочувствие. Сейчас...

— Сейчас?

— Сейчас ты начинаешь нравиться мне слишком сильно.

Я не моргнула. Не пошевелилась. Просто стояла. Словно каждое слово его въедалось в кожу.

— Ты говоришь это всем девушкам в кружевном белье? — спросила я и чуть склонила голову.

Он шагнул ближе. Совсем. И теперь между нами осталась только та тонкая грань, которую легко пересечь — но сложно вернуть обратно.

— Нет, — сказал он. — Только той, которая умудрилась превратить весь мой дом в театр из разбитых ваз и сарказма... и при этом осталась.

Я смотрела на него. На глаза, в которых всегда было слишком много контроля. Сегодня — меньше. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но меньше.

— Я не знаю, зачем ты меня спас, Владислав Дмитриевич, — прошептала я. — Но я здесь. И пока ты не решишь меня убить — привыкай к тому, что я красивая и дерзкая.

Он усмехнулся. Но не ответил.

Просто развернулся и направился к двери. Ровно, уверенно. Словно ему нужно было уйти, пока он не передумал.

Рука легла на ручку. Но прежде чем он вышел, я крикнула ему в спину:

— В следующий раз постучись, прежде чем войти. Или хотя бы дай мне повод надеть что-то менее прозрачное.

Он обернулся, не отпуская дверную ручку, и с еле заметной улыбкой сказал:

— Зачем портить то, что уже идеально?

И вышел.