Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

Чтобы разрушить врага, нужно сначала научиться его слушать. А потом — сделать так, чтобы он забыл, что ты всё ещё рядом

Убежать не получилось.

Меня поймали. Не побили, не заперли в подвал, не отрезали пальцы — как я ожидала. Просто отвели в комнату, накормили, оставили одну. А он... он исчез. И это бесило даже больше, чем любые угрозы.

Он не орал. Не тряс меня за плечи, не зачитывал свои правила вслух. Он просто дал понять: я уже играю в его игру. По его правилам. Даже если думаю иначе.

Так что я решила: хорошо. Я сыграю. Но по-своему.

Если я не могу сломать клетку — я изучу зверя, что построил её.

Влад был... другим. Не похожим ни на кого из тех, кого я встречала. Он не был жестоким — но от этого становилось страшнее. Он не поднимал руку, не орал, не манипулировал грубо. Он просто смотрел. И ты понимал: он знает, что ты сделаешь, ещё до того, как ты решишь сделать это.

Он не просил прощения за похищение.
Он вообще не просил.
И уж точно не объяснялся.

Он жил в доме, где каждая вещь — выбор. Всё стильно, лаконично, дорого, но без пафоса. Книги — в переплётах. Искусство — не копии. Кофе — свежемолотый. Часы в каждой комнате.
Контроль.
Система.

Значит, я найду сбой в его системе.

Я начала с малого. Наблюдала.

Он выходил на рассвете — в костюме, всегда один и тот же стиль: белая рубашка, тёмные брюки, часы. Он возвращался поздно. Иногда говорил пару слов прислуге. Всегда коротко. Без эмоций. Улыбался он редко. Только тогда, когда я бесила его особенно сильно.

Кажется, я начинала понимать — он наслаждается не властью, а тем, как другие реагируют на неё.
На него.

Я старалась не попадаться на глаза. Но пару раз он сам заходил ко мне.

— Не хочешь спуститься на ужин? — спросил как-то вечером, стоя в дверях.

— А ты хочешь услышать вилка-в-глаз версию этого ужина? — я всё ещё держала планку.

Он молча вышел.

Пока что всё, что я знала:

У него нет жены.
Он не алкоголик.
Он не садист.
Он явно не идиот.
И он что-то скрывает.
Именно последнее меня бесило.

На третий день после побега я решилась.
— Влад, — сказала я, заглянув в кабинет. Он не ожидал. Поднял взгляд.
— Да?
— Я хотела спросить...

Он медленно отложил ручку.

— Ты уже спрашивала всё, что хотела.

— Я передумала. У меня теперь другой угол атаки.

Он кивнул.

— Слушаю.

— Почему ты не убил меня тогда, еще в Польше?

Молчание.
Он не удивился. Не напрягся.

— Потому что было проще забрать, — ответил он, будто речь шла о покупке кофе в разных супермаркетах.

— А теперь что? Ждёшь, пока я сама сломаюсь?

Он встал. Подошёл ближе.

Я сделала шаг назад — рефлекс, ядовитый, неприятный.

— Я жду, пока ты поймёшь, что тюрьма — это не всегда четыре стены. Иногда это привычка бежать, когда некуда.

Он вышел.
А я осталась — в комнате, где пахло его парфюмом и железом.

На следующее утро я пробралась в его кабинет.

Не читать документы — нет. Я не была настолько глупой. Я просто... искала детали.

На столе — три ручки, идеально выровненные. Часы — швейцарские. Под стеклом — фотография: мужчина, женщина, подросток.
Мать? Отец?

Он выглядит там лет на десять моложе. Улыбается.
Настояще, искренне.

Значит, умел.
Значит, мог.

Я услышала шаги и метнулась в коридор.

Позже, за ужином — да, я всё же рискнула прийти — я спросила прямо:

— Ты когда-нибудь был счастлив?

Он поднял глаза от бокала.
— А ты?

— Я спросила первой.

— Счастье — понятие размытое. Удобнее жить без него.

Я закатила глаза.

— То есть ты не просто манипулятор, но ещё и философ?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто реалист. Люди, которые считают, что счастье — это цель, обычно сами себя и убивают в конце пути.

Я подавилась виноградом.
— Господи, какой ты жизнерадостный.

Он не ответил.

Каждый разговор с ним был шахматной партией, где я играла вслепую. Но это был мой способ выживания: понимать, как он дышит. Что его бесит. Что цепляет.

Я заметила, что он резко реагирует, когда я начинаю задавать вопросы про прошлое.

— Ты был военным?

— А если бы был?

— Тогда бы ты знал, что такое честь.

Он не ответил. Просто встал и ушёл.

Отлично. Зашло.

Я пыталась ловить его на всем.

Случайно коснуться его руки — он отстранялся. Сказать, что он не так страшен, как пытается казаться — он замирал.
Когда я намекнула, что, возможно, он просто одинокий и злой мальчик с травмой — он посмотрел на меня так, что я пожалела, что родилась.

Но даже тогда он не повысил голос.
Не тронул.
Не сказал гадости.

И вот тогда, в тишине, я почувствовала: в нём не пустота.
В нём — что-то сломанное. Что-то тяжёлое.
И он прячет это так, как я прячу свои страхи — под слоем агрессии и шуток.

Мы были похожи.

И от этого — становилось только страшнее.

Под вечер он зашёл в библиотеку.

— Ты искала слабости?

Я вздрогнула.
Он стоял у двери, облокотившись на косяк. В глазах — насмешка. Но не злая. Просто... он всё понял.

— Я... — начала я, но потом выдохнула. — Ага. Искала.

— И что нашла?

— Ты пьешь только виски, не псих, не бабник. Ты — человек-отрицание.
Но у тебя дрожит левая рука, когда ты зол.
И ты держишь пальцы в кулаке, когда я говорю о семье.
А еще у тебя под лопаткой шрам — такой не получают случайно.

Он подошёл ближе.

— И что ты с этим сделаешь?

— Пока ничего. Но спасибо, что не убил.

Он медленно улыбнулся.

— Не всё, что тебя не убивает, делает тебя сильнее, София. Иногда — просто ломает в другом месте.

Я ответила тем же.
— Хорошая цитата. Напиши на моём надгробии.

Он развернулся.

И перед тем как выйти, тихо сказал:

— Завтра ты поедешь со мной.

Я не спросила куда.
Потому что чувствовала: игра продолжается.
А я всё ближе к ответу.