Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

Ты думаешь, что самое страшное — это запертая дверь или решётка за окном?
Ага, щас.
Самое жуткое — это когда тебя начинают ломать изнутри.
Когда постепенно, незаметно, как капля за каплей, у тебя вымывают мозги.
И не надо думать, что это какие-то мучения с кандалами и кнутами. Нет. Тут всё хитрее.

Первый урок — унижение.
Ну, а как иначе объяснить, что тебя заставляют стоять на коленях, потому что забыла встать ровно?
Или заставляют петь песню, которую ты не знаешь, на весь коридор, пока все другие смотрят на тебя с ненавистью и жалостью?
Да, смешно, когда это не с тобой. А когда ты — звезда этого шоу — это как катастрофа мирового масштаба.

Потом начинается изоляция.
Отбирают право говорить, смотреть друг на друга, дышать свободно.
Два дня без света, в комнате, где даже стены будто подслушивают твои мысли.
Тишина — это когда начинает звенеть в ушах и слышны удары собственного сердца.
И вот тут уже не до сарказма.

Я сидела в темноте и пыталась не сойти с ума.
В голове крутились мысли, как на бешеном каруселе — воспоминания, страхи, надежды и... планы.
Планы — это единственное, что не давало мне слиться с этой бездной.

Мне хотелось кричать. Хотелось сломаться и признать, что проиграла.
Но вместо этого я выдавила из себя улыбку. Ироничную, горькую, ту самую, что даже в аду подарит надежду .

— Ну что, София, — подумала я, — давай посмотрим, кто кого сломает первым.

***

Я не знаю, сколько прошло времени.
Может, час. Может, сутки.
Может, я давно умерла, и это мой персональный ад.
Но в аду, насколько я помню из библейских баек, хотя бы жарко. А тут — холодно. Пусто. И бесконечно тупо.

Сидела я на бетонном полу, прислонённая к стене, в своей серой робе унижения и с лёгким ароматом отчаяния.
Тут, между прочим, нет часов. . Нет света. Зато есть ты, твои мысли и чёртова тишина, которая лезет тебе под кожу.

Ты думаешь, что сможешь её игнорировать.
Ты — большая девочка, ты — независимая, сильная, с самоиронией в одной руке и сарказмом в другой.
Но проходит час.
Потом другой.
И ты ловишь себя на том, что разговариваешь с воображаемым цветком. В углу. Которого нет.
Его зовут Борис, если что.

— Ну что, Борис, расскажи, как ты сюда попал?
(Нет, я не сошла с ума. Ещё нет. Просто репетирую диалоги для будущих мемуаров.)

***

Когда дверь, наконец, открылась, я ожидала драматичного света в лицо, оркестра, который заиграет «Аллилуйя», и мужчину в белом, который скажет: «Вы прошли тест, мисс Грицкевич».

Ну конечно.
Вместо этого зашёл один из тех, кого я мысленно называла Квадратами. У него были плечи, как у шкафа, лицо как у кирпича, и словарный запас, ограниченный репликами вроде «Встала», «Иди» и «Молчи».
Он бросил мне на пол поднос с едой. Еда — это я сейчас культурно выразилась.
Холодная каша, чёрствый кусок хлеба и мутная вода.
Ммм, изысканно.

— Улыбнись, — пробурчал он, не глядя. — Ты больше не свободна.

Вот и название главы для будущих мемуаров подъехало, кстати.

Я глянула на него. Улыбнулась. Широко. По-волчьи.

— А ты, случаем, не поэт?

Он не ответил. Просто вышел, хлопнув дверью.

Борис, кстати, остался.
Я уверена, он что-то промычал в мою сторону. Возможно: «Соня, держись».
Спасибо, Боря. За поддержку.

***

На следующий день, когда меня вывели в душ, я уже понимала: это не случайность. Это система.
Нас «форматируют».
Унижают, чтобы ты забыла, кто ты есть.
Изолируют, чтобы ты отвыкла от человеческого.
Подают еду, как скоту.
И самое страшное — тишина. Не крики, не драки, не пытки.
А тишина, в которой ты слышишь, как что-то в тебе трескается.

Душ, кстати, был тоже с изюминкой.
Голая кабина, без дверей, под прицелом камеры.
Да, спасибо, я всегда мечтала о публичной бане с наблюдением.
Рядом — две другие девушки, одна из них та, что шептала мне в столовой. Мира.
Она не смотрела в глаза. Ни мне, ни кому-то ещё.

Я подошла к ней ближе, пока вода лилась мне на плечи. Шепнула:

— Это навсегда?

Она посмотрела на меня краем глаза. Очень краем.

— Зависит. От тебя. От них. От везения.

— Это проституция?

Она чуть качнула головой.
— Не всегда. Иногда. Иногда — просто служение. Услуги. Работа на складе. Уборка. Кому что выпадет.
— А мне?

Она молчала. Потом сказала:

— У тебя лицо гордое. Таких ломают сильнее.

— Ну и отлично, — я усмехнулась. — Пусть поломают себе зубы.

Она не улыбнулась в ответ. Только отвернулась.
И в этой тишине я вдруг поняла, что для многих здесь я — дура.
Потому что у меня ещё горят глаза. А им давно нечего терять.
И мне, чёрт побери, стало страшно.

***

Следующие дни — как под копирку.
Подъём — 6:00.
Вода — холодная.
Форма — одинаковая.
Вопросы — запрещены.
Имена — нежелательны.
Надзиратели — безликие.
Камеры — повсюду.

Меня постоянно вызывали в «кабинет».
Там сидела женщина.
Блондинка, лет сорока. Сильно надушенная.
Улыбалась вежливо, говорила мягко.
Но внутри у неё был лёд. Я это видела.

— София, — она произносила моё имя, будто это не имя, а диагноз.
— Как ты себя чувствуешь?

Я молчала.
Она записывала что-то в блокнот.

— Тебе не хватает общения?
— Нет. У меня есть Борис.
— Кто?

Я кивнула на пустой угол.
— Вон. Цветок. Прекрасный собеседник.

Она подняла брови, закрыла блокнот.

— Ты знаешь, что если будешь продолжать в таком тоне, тебя могут перевести в чёрный блок?

— А там что? Борис в чёрном?

Она не ответила. Просто нажала кнопку — и я снова оказалась в коридоре.

***

И вот что я поняла за эту неделю.
Они не хотят, чтобы ты просто слушалась.
Они хотят, чтобы ты согласилась.
Чтобы ты сама себе сказала: «Я — вещь».
Только тогда они тебя «отпустят» — условно.
До этого момента — ломка.
Изнутри.
В голове.
Словами.
Тишиной.

И это, пожалуй, было самым опасным.
Потому что я действительно стала задумываться:
А может, не бороться?
Может, просто... переждать?
Сломаться чуть-чуть. Ради выживания.

Но каждый раз, когда эта мысль приходила — я вспоминала ту, что лежала на полу.
Леру.
С разбитым лицом и с глазами, полными пустоты.

Нет.
Я не буду следующей.
Я не стану Лерой.
И я не сдамся.