Хозяин моей свободы [VLAD KUERTOV]

Когда тебя ломают — это больно.
Когда ты начинаешь ломаться сама — страшно.

Но когда ты осознаёшь, что жить так больше не можешь — рождается идея.
Безумная, опасная, обречённая.
Но единственная, которая даёт надежду.

Мысли о побеге начали прорастать во мне не как цветы — как сорняки.
Я не вынашивала их, как план. Я кормила их — злостью, бессилием, одиночеством.

После трёх дней молчания и игры в «давайте сломаем Софию», меня вернули в «строй» —
да-да, в этот парад страха, где все одинаково молчат и одинаково боятся.
Но теперь я смотрела по-другому.
Не как жертва. Как наблюдатель.

Я заметила, что охранник у выхода чуть прихрамывает.
Что камера у лестницы мигает странно — будто не пишет.

И я впервые в жизни почувствовала — я не хочу просто выжить.
Я хочу уйти.

И тогда я подошла к Мире.

Я выцепила её взгляд за обедом. Тот самый короткий, но многозначительный: «мне надо с тобой поговорить».
Мира слегка кивнула. Молча. Она всё делала молча — после того, как одну из девочек за фразу «а можно попить» поставили под холодный душ и оставили там на час.
Тишина тут — валюта. И Мира пользовалась ею мастерски.

Мы встретились в прачечной — местечке, куда редко кто захаживал.
Два сломанных бака, старые простыни, тень от камеры, которая, похоже, давно не работала.
Я облокотилась на стиральную машину и заговорила, почти не шевеля губами:

— Мне нужно знать, что ты знаешь.

Мира скрестила руки на груди.

— Конкретней.

— Что это за место. Кто они. Куда мы попали. И... возможно ли отсюда выбраться.

Она посмотрела на меня, как будто в первый раз увидела не наивную дурочку, а человека.

— Знаешь, почему ты ещё цела? — спросила она.
— Потому что у меня восхитительная жопа?

Она фыркнула. Почти рассмеялась. Первый раз за всё время.

— Потому что ты новая.
— А потом что?
— Потом ты станешь одной из тех, кто либо ломается, либо обслуживает. По вызову.
— Проституция?
— Не только. Ты — товар. Для чего угодно. Зависит от цены.

У меня в груди что-то рвануло.
И я поняла: всё, хватит.
Если я что-то не сделаю, через месяц меня уже не будет — не в буквальном смысле, но я исчезну как человек.
И я сказала вслух:

— Я хочу сбежать.

Мира не отреагировала сразу.
Молча повернулась к баку, проверила — закрыта ли дверь — и только потом ответила:

— А я думала, ты скажешь это ещё неделю назад.
— Ты тоже об этом думала?
— Думаю с первой ночи. Но одна — не выживу.
— А вдвоём?
— Уже ближе к реальности.

Я подошла ближе.

— Скажи, что знаешь. Я не тупая. Я умею запоминать, анализировать.
— А ещё ты саркастичная, — буркнула она.
— Это у меня врождённое.

Мы сели на пол между баком и стенкой.
Я достала из кармана клочок ткани — нашла в коридоре, когда убиралась.
На нём план — очень примерный, но хотя бы хоть что-то: коридоры, двери, повороты. Я уже неделю мысленно строила маршрут.

Мира посмотрела и кивнула.

— Камера в коридоре не работает.
— Я заметила.
— Есть люк в душевой. Он почти не запаян.
— А дальше?

Она подняла глаза.

— Вот это мы и должны выяснить.

Не успели мы договорить, как дверь — та самая, что скрипела, как старая кость, — резко распахнулась.

— Стоять!

Рёв. Топот. Тени.
Всё закружилось, как в кошмаре.

Первым делом Мире врезали в живот. Она согнулась пополам, захрипела, и её повалили на пол.
Меня — к стене. Лицом. Руками за спину.
Металлические браслеты — нет, не настоящие наручники, а пластиковые стяжки, которые больнее.

— И ты ещё улыбаешься? — рычал один из охранников, когда я встретилась с ним взглядом.

— Просто ты смешной, — выдохнула я. — Урод с бэйджиком.

Он ударил. По щеке. Не сильно — на испуг. Не сработало. Больно? Да. Унизительно? Конечно.
Но я была уже на той грани, где либо ты падаешь — либо начинаешь сходить с ума.

Миру куда-то уволокли. Меня — в обратную сторону. Бросили в комнату. Захлопнули дверь.
Щелчок замка — и всё. Снова тишина.

Только теперь я знала, что за этой тишиной — злость.
Моя. Её. Их.
И это было уже не одиночество. Это была — связь.

Прошло несколько часов.
Я лежала на кровати, в той же одежде. Щека горела. Но я не плакала.
Я слушала.

И тогда —
шорох.

Тонкий. Едва слышный.
Потом — скрип.
Потом — голос.

— Софи... ты жива?

Я приподнялась.
Провела рукой по стене — и нащупала крошечную щель. Где-то у пола. Где-то в бетонной трещине, куда раньше не заглядывала.
Села рядом.
Прильнула ухом.

— Мира?

— Да. Я за стеной. Соседняя комната.

— Ты как?

— Синяки. Пара угроз. Психопаты. А так — обычный вторник.

Я рассмеялась тихо. Сквозь злость. Сквозь панику.

— План откладывается?

— Нет. План... становится реальнее. Они испугались. Раз нас разлучили — значит, мы были близки.

— Близки к чему? К люку, которого нет?

— К свободе. Или хотя бы к движению.

— Это всё звучит так по-детски.

— А что ещё у нас осталось, Софи? Надежда — тоже игрушка. Но иногда она стреляет.

Я прикусила губу.

— Придётся ждать. Снова.

— Но теперь мы знаем друг друга.

— И знаем, что хотим выбраться.

Пауза. Потом:

— Соня...

— А?

— Я не верю в случайности.

— В смысле?

— Что мы встретились. Тут. Вместе. С тобой не так страшно.

Я улыбнулась.
И вдруг поняла — мы не просто решили бежать.
Мы начали верить в это.

И пусть пока только через щель в стене.
Пусть только шепотом.
Но надежда — это уже первый шаг к свободе.