значит, я буду первым // deepins

Утром я проснулась у себя в комнате.

Сначала не могла понять — реальность это или сон. Лежала, смотрела в знакомый потолок, слушала, как за окном шуршит снег, и прокручивала в голове вчерашний вечер снова и снова.

Его руки. Его губы. Его шёпот. То, как он смотрел на меня. То, как осторожно касался, будто я была самым хрупким сокровищем в мире. То, как потом прижимал к себе, гладил по волосам и шептал: «Ты моя. Теперь ты моя».

Я зарылась лицом в подушку и заулыбалась. Глупо, широко, до боли в щеках. Сердце колотилось где-то в горле, разнося тепло по всему телу.

Вчера. Вчера это случилось. Впервые в жизни.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я схватила его.

Ваня: Проснулась?

Я улыбнулась до ушей.

Я: Да

Ваня: Как ты?

Я: Хорошо. Очень хорошо

Ваня: Я тоже. Всю ночь о тебе думал

Я прижала телефон к груди.

Я: Я тоже

Ваня: В школе увидимся. Я приду пораньше

Я: Жду

Я вскочила с кровати и понеслась собираться. Сегодня был особенный день. Я чувствовала это каждой клеткой.

Настя ждала меня на нашем обычном месте у входа в школу. Увидев меня, она подскочила и вцепилась мёртвой хваткой.

— Ну! — выпалила она, не давая мне даже поздороваться. — Рассказывай! Всё! Я всю ночь не спала!

Я засмеялась. Мы отошли в сторону, подальше от толпы.

— Насть, — выдохнула я. — Это было... я даже не знаю, как объяснить.

— Лерка, не томи! — зашипела она. — У вас было?

Я кивнула. Щёки загорелись огнём.

— Охренеть! — Настя прижала руки ко рту. Глаза у неё стали круглыми, как блюдца. — И как? Рассказывай!

— Сначала было страшно, — призналась я. — Очень. Я даже думала, что не смогу.

— А он?

— А он... — я замялась, подбирая слова. — Он был таким нежным. Таким осторожным. Всё время спрашивал, не больно ли мне, не хочу ли я остановиться. Гладил меня, целовал, шептал что-то.

— Господи, — выдохнула Настя. — Идеальный мужик.

— А потом... — я покраснела ещё сильнее. — Потом перестало быть больно. Стало... приятно. Очень приятно. Я даже не знала, что так бывает.

— Лерка, — Настя схватила меня за руки. — Я так за тебя рада! Правда!

— Спасибо, — прошептала я.

Мы пошли в раздевалку. Настя всю дорогу тараторила, задавала вопросы, я отвечала, смущалась, но внутри было тепло и светло. А потом я вспомнила.

— Насть, — сказала я, и настроение резко упало. — Там ещё кое-что.

— Что?

— Мама. Она запрещает мне с ним встречаться. Она узнала про него от классной.

Настя посмотрела на меня серьёзно. Перестала улыбаться.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я не хочу его терять. Не после вчерашнего.

— И не теряй, — твёрдо сказала Настя. — Борись. Если он правда тебе нужен.

— Нужен, — кивнула я. — Очень.

Весь школьный день прошёл как в тумане.

На первой перемене я вышла в коридор и сразу увидела его. Он стоял у окна, в своей привычной ленивой позе, но когда заметил меня, лицо осветилось улыбкой.

Он подошёл. Обнял со спины, прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы.

— Привет, — прошептал он.

— Привет, — выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится от счастья.

— Как ты?

— Хорошо. Очень хорошо.

— Я тоже, — он поцеловал меня в макушку. — Всё думал о тебе.

— Я тоже.

Настя, проходя мимо, показала два больших пальца вверх и заулыбалась. Я засмеялась.

На второй перемене он снова меня нашёл. Мы просто стояли в углу коридора, держались за руки и молчали. Но это молчание было таким тёплым, таким родным. Люди проходили мимо, кто-то косился, кто-то улыбался, но мне было всё равно. Был только он.

На третьей перемене он поцеловал меня в щёку при всех. Кто-то присвистнул, кто-то засмеялся, кто-то сказал: «О, вон оно что». Ваня только усмехнулся и сжал мою руку.

— Ничего не бойся, — сказал он тихо. — Я рядом.

Я верила. Очень хотела верить.

После уроков я пошла в музыкалку.

Обычно эти занятия меня выматывали. Ирина Сергеевна вечно была недовольна, вечно пилила за дыхание, за гаммы, за то, что я «не выкладываюсь». Но сегодня всё было иначе.

Я взяла гитару, пальцы сами легли на струны, и полилась музыка. Не та, что мы учили, а какая-то своя, новая. Лёгкая, светлая, счастливая. Я пела и чувствовала, как голос звучит по-другому — глубже, чище, сильнее.

Ирина Сергеевна слушала, не перебивая. А когда я закончила, сказала:

— Лера, что с тобой произошло? У тебя появилось что-то новое в голосе. Что-то живое.

Я улыбнулась.

— Не знаю, — соврала я.

Но знала. Это он.

Домой я летела на крыльях.

В голове крутились планы. Мы будем видеться тайно, когда мама на работе. Будем переписываться, когда она не видит. Он будет ждать меня после школы, провожать до угла, целовать на прощание. Мы справимся. Мы что-нибудь придумаем.

Я поднималась по лестнице, напевая мелодию, которая родилась сегодня в музыкалке. Открыла дверь своим ключом.

И сразу поняла — что-то не так.

В прихожей было темно, но из кухни пробивался свет. Пахло чем-то горелым — кажется, пригорела еда. И тишина. Тяжёлая, давящая тишина, которая бывает только перед грозой.

— Мам? — позвала я осторожно. — Я пришла.

Прошла на кухню.

Мама сидела за столом. Руки скрещены на груди. Смотрела прямо перед собой. Даже не обернулась на мой голос.

— Мам?

Она медленно повернула голову.

И я увидела её лицо.

Злое. Холодное. Чужое. Таким я не видела её никогда.

— Садись, — сказала она ледяным голосом.

У меня сердце рухнуло куда-то в пятки.

— Что случилось? — прошептала я.

— Садись, я сказала.

Я села за стол напротив. Руки задрожали. В горле пересохло так, что я не могла сглотнуть.

Мама смотрела на меня. Долго. Тяжело. Так, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Я звонила Ольге Михайловне, — сказала она наконец. Голос ровный, но от этого ещё страшнее. — Хотела узнать, как у тебя дела в школе. Мы поболтали, и она мне рассказала много интересного.

Я молчала. Язык прилип к нёбу.

— Например, что твой Ваня сегодня весь день к тебе подходил. Обнимал. Целовал. При всех.

— Мам...

— Молчать! — рявкнула она, и я вздрогнула. — Я тебе запретила с ним встречаться! Ты меня слышала? Запретила!

— Мама, но я...

— Ты меня не слушаешь! — крикнула мама, и в голосе её была такая боль, что у меня сердце сжалось. — Я всё про него знаю! Прогульщик, двоечник, грубиян! Из неблагополучной семьи! И ты с ним целуешься прямо в школе! Ты позоришь меня! Позоришь нашу семью!

У меня на глаза навернулись слёзы.

— Мам, он хороший... Он не такой...

— Хороший?! — она вскочила, нависла надо мной. — Ты ничего не понимаешь! Такие мальчики ломают жизнь! Я не позволю, чтобы ты из-за него катилась вниз! Я не для того тебя растила, не для того ночами не спала, чтобы какая-то шваль тебя испортила!

— Он не шваль! — выкрикнула я сквозь слёзы. — Он любит меня!

— Любит? — мама рассмеялась, но смех был злым, горьким. — Что он может дать тебе, этот «любит»? Кроме сигаретного запаха и проблем? Ты посмотри на себя — ты от него уже вся пропахла табаком! Ты уроки забросила, ты врёшь мне, ты шляешься неизвестно где! Я не узнаю свою дочь!

— Мама...

— Замолчи! — рявкнула она. — С сегодняшнего дня ты из дома ни ногой! В школу — и сразу домой! Никаких гулянок, никаких «проектов», никакой музыки после школы!

— Но у меня музыкалка!

— А мне плевать! — крикнула мама. — Переживёшь! Телефон отдай!

— Что? — я вскочила. — Нет! Мама, нет!

— Отдай телефон, я сказала!

— Это моё! Ты не имеешь права!

— Имею! — она шагнула ко мне. — Я твоя мать! Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь делать то, что я скажу! Отдай телефон!

Я смотрела на неё и не верила. Моя мама. Которая всегда была доброй. Которая пекла пироги и обнимала по утрам. Которая говорила, что я её главное сокровище. Сейчас стояла передо мной чужая, злая, жестокая.

Я достала телефон из кармана. Пальцы дрожали так, что я едва не уронила его. Положила на стол.

— В комнату, — приказала мама, указывая на дверь. — Быстро. И чтобы я тебя до утра не видела.

Я выбежала из кухни, влетела в свою комнату, захлопнула дверь.

Рухнула на кровать.

И тут меня прорвало.

Слёзы душили, рвались наружу, заливали лицо, подушку, всё вокруг. Я рыдала в голос, задыхаясь, не в силах остановиться. Тело сотрясалось от рыданий, в груди разрывалось от боли.

Всё было так хорошо. Всего несколько часов назад. Его руки. Его губы. Его слова. А теперь — пустота.

Я сжимала подушку, кусала её, чтобы не кричать слишком громко. Но крик всё равно вырывался.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок.

Телефона не было. Связи с ним не было. Я была одна.

За окном падал снег. Тихий, белый, красивый.

Как тогда.

Когда всё было хорошо.