Пролог
Пролог
Зима в Токио была безжалостной. Морозное утро впивалось острыми иглами в кожу, а ветер, пробираясь сквозь узкие улицы, выл на перекрестках. Детская площадка, обычно шумная и пестрая, стояла пустынной и безмолвной, застывшая в ледяном плену. Качели, покрытые инеем, неподвижно висели на цепях.
На одной из них, съежившись, сидела девочка. Лет десяти. Ее тонкое тельце сотрясали спазмы — то ли от холода, то ли от рыданий, которые она пыталась заглушить, вжавшись в холодный металл. Холодный ветер бесцеремонно трепал ее темные, непослушные волосы, набрасывая их на лицо, мокрое от слез.
Она медленно, будто с огромным усилием, отвела от лица ладони и застыла, глядя на них. На бледной коже пальцев, словно кощунственные рубины, алели пятна запекшейся крови. Свежая царапина на скуге пульсировала тупой болью. Слезы текли по ее щекам сами, горячие и соленые, смешиваясь с горьким вкусом крови на губах.
Почему?.. — стучало в висках. Почему опять? Что я сделала не так? Разве я такая плохая? Настолько плохая, что...
Она запрокинула лицо к низкому, свинцовому небу, с которого мог вот-вот пойти снег. В горле встал ком.
— Пожалуйста... — прошептала она в ледяной воздух, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко. — Пусть все это закончится. Я не хочу... Я не хочу больше страдать. Не хочу чувствовать эту боль. Я ничего больше не хочу. Ничего.
Мысли путались, возвращаясь к утру. Крики. Разбитая тарелка. Сильная, грубая рука, отшвырнувшая ее в стену. И холодный, безразличный голос матери, бросивший вслед: «Исчезни с глаз моих. Ты мне не дочь». Разве ребенок заслуживает такого? Разве родители не должны любить, защищать? Где та граница, после которой маленькая вина становится поводом для ненависти?
— Навия...
Девочка вздрогнула, услышав свое имя. Голос был знакомым, тихим и тревожным. Она подняла опухшие от слез глаза. Перед ней стоял мальчик лет тринадцати, его лицо было бледным от волнения.
Брат...
Хироши, не говоря ни слова, скинул с себя свою теплую, поношенную куртку и осторожно, как драгоценную хрупкую вещь, укутал в нее сестру. Его пальцы, холодные на ветру, бережно коснулись ее лица, вытирая смесь крови и слез. Он смотрел в ее карие глаза, в которых, казалось, угасли все звезды, оставив лишь пугающую, усталую пустоту, местами тронутую зелеными искорками — семейной чертой, доставшейся ей от неизвестного отца.
— Прости... — его голос сорвался на шепот, полный такой боли и стыда, что Навия на миг забыла о своей. — Пожалуйста, прости меня. Если бы я был рядом... если бы я не струсил... я никогда бы не дал тебя в обиду. Не плачь, Нави. Слышишь? Отныне я... я буду защищать тебя. Всегда.
Он обнял ее, и она прижалась к его груди, как тонущий хватается за спасительную доску. Он был ее маяком, ее единственным островком тепла и безопасности в этом внезапно обрушившемся, жестоком океане.
— Навия, — тихо, почти неслышно, проговорил он, не отпуская ее. — Отец... отец увозит меня. Сегодня.
Ее тело напряглось, пальцы вцепились в ткань его свитера.
— Я не смогу быть рядом какое-то время. Но ты... ты будь сильной, прошу тебя. Знаешь, что я думаю? — Он отодвинулся, чтобы посмотреть ей в глаза, пытаясь вложить в свои слова всю свою веру. — Будь светом, Навия.
Девочка смотрела на него, не понимая, сморгнув со ресниц новую слезу.
— Как?.. Как быть светом? — прошептала она, и в голосе ее слышалась лишь потерянность.
— Ну... — Хироши задумался, сам нуждаясь в этой простоте. — Помогай людям. Всем, кто в этом нуждается. Даже в мелочах. И не жди ничего взамен. Просто... свети. Добро — оно, говорят, всегда возвращается. Если ты будешь дарить свет другим, тебе самому... тебе самой будет не так темно и больно.
Он говорил это, пытаясь утешить ее, но в его собственных глазах стояла тяжелая, непосильная тоска. Он знал, что не вернется сюда, возможно, несколько лет. Стыд грыз его изнутри — стыд за то, что он, старший, не встал на ее защиту утром. Что он был «желанным сыном», которого не трогали, пока его сестру, плод измены, ненавидели оба родителя, вымещая друг на друге свою злость.
— Хорошо, — тихо сказала Навия, кивнув. Ей нужно было за что-то ухватиться. За это обещание. За эту странную идею.
— Когда я вернусь, — Хироши попытался улыбнуться, — первым делом спрошу: сколько добрых дел в мою честь совершила моя сестра?
— Хе-хе... Обещаю, — выдавила из себя улыбку Навия.
Внезапно с улицы донесся резкий, нетерпеливый мужской окрик:
— Хироши! Кончай возиться! Быстро в машину, мы уезжаем!
Девочка вцепилась в брата с такой силой, будто хотела срастись с ним. Нельзя. Он не может уйти. Он — ее щит, ее опора, ее единственная семья.
— Не плачь, Нави, — он снова привлек ее к себе, погладил по растрепанным волосам и мягко поцеловал в лоб. — Я вернусь. Обязательно. И тогда мы будем вместе. Навсегда.
— Да... — всхлипнула она. — Я буду ждать. Я... я стану светом для других. Буду всем помогать. Как ты сказал.
— Я верю в тебя. Люблю тебя, сестренка.
Его объятие ослабло. Он медленно, будто против своей воли, отпустил ее, разомкнув ее цепкие пальцы. Потом повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, неся на своих еще детских плечах неподъемный груз вины и тревоги.
Если бы я мог... Если бы я был сильнее, я бы тебя защитил, Нави. Прости меня.
Их машина уехала, заглушив шумом мотора тихий детский плач.
Навия осталась одна посреди ледяной пустыни детской площадки. Ветер снова принялся терзать ее. И тогда она поняла, что на ней все еще накинута его куртка. Большая, теплая, пахнущая братом. Она сжала ее в руках, затем натянула на себя, утонув в слишком длинных рукавах. Ткань все еще хранила следы его тепла.
Обняв себя за плечи в этой куртке, она снова тихо заплакала. Но теперь сквозь слезы она прошептала в пустоту, давая клятву, которую должен был услышать только он:
— Я буду беречь ее, братик. Как и наше обещание.