I'm sorry
Утро началось хмуро.
Небо затянули туманные облака, море было неспокойным, и казалось, что даже ветер дышит вяло, будто уставший от вчерашнего шума.
После драки с Ло’аком всё изменилось.
Клан Меткайина не осуждал напрямую, но взгляды стали другими — настороженными, чуть холодными.
Ло’ак и Аонунг наказаны вместе, и это «вместе» звучало как насмешка.
Они с утра работали у лагуны: вытаскивали водоросли, чистили сети, собирали обломки после ночного шторма.
Каждый молчал.
Ни одного слова — только шум воды и редкое, тяжёлое дыхание.
Ло’ак пару раз бросал раздражённые взгляды, но Аонунг будто не замечал.
Он просто делал свою работу — монотонно, устало, без искры.
К вечеру, когда солнце уже краснело, вода вокруг засияла в отблесках, словно вся лагуна горела мягким золотом.
Аонунг вымыл руки, посмотрел на свои ладони и почувствовал… пустоту.
Не злость, не обиду — просто выжженное место внутри.
Он выдохнул и заметил вдалеке Нетейама.
Тот медленно шёл вдоль берега, направляясь в сторону леса.
Один.
Шаги тихие, взгляд — опущен, плечи чуть согнуты.
Аонунг колебался мгновение, потом пошёл за ним.
Не потому, что хотел говорить — а потому, что не мог не идти.
---
Лес встретил влажным воздухом и запахом земли после дождя.
Свет солнца пробивался сквозь листья мягкими лучами.
Аонунг шёл босиком, ступая осторожно, чтобы не спугнуть тишину.
Он нашёл Нетейама на небольшой поляне.
Тот сидел на корнях дерева, опершись о ствол, и смотрел куда-то вдаль — будто сквозь всё вокруг.
— «Ты не любишь компанию, да?» — тихо сказал Аонунг, выходя из тени.
Нетейам обернулся, чуть удивлён, но без враждебности.
— «Иногда просто… нужно побыть одному.»
Аонунг подошёл ближе, замялся, потом сел рядом.
Некоторое время они просто слушали лес — далёкие звуки моря, стрекот, лёгкий шелест листвы.
Потом Аонунг выдохнул:
— «Я хотел извиниться.»
— «За что?» — спросил Нетейам тихо.
— «За всё. За то, что сказал, за то, что сделал. За то, что вообще не мог остановиться.»
Он замолчал, посмотрел вниз.
— «Я злился. Не на тебя, даже не на Ло’ака. Просто… на всё. На то, что должен всегда быть сильным. Что все ждут от меня больше, чем я могу дать. А когда не получается — я ломаюсь. И вымещаю это на других.»
Нетейам долго молчал.
В его глазах было сочувствие — не жалость, а понимание, которое бывает только у тех, кто сам прошёл через то же.
— «Я понимаю,» — сказал он наконец.
Он не стал говорить больше.
Просто тихо подался вперёд и обнял Аонунга.
---
Сначала тот даже не двинулся.
Он замер, будто не ожидал этого.
Его тело было напряжено — как натянутая струна.
Но потом медленно, осторожно, он выдохнул и ответил на объятие.
Это было не короткое, неловкое движение.
Нетейам прижал его крепко, искренне, всей силой, будто этим хотел сказать всё, что не умел выразить словами: «Ты не один. Я рядом.»
Аонунг вцепился пальцами в его плечи — сначала с растерянностью, потом с отчаянием.
С каждым вдохом его дыхание становилось всё глубже, ровнее, пока он не почувствовал, как с него словно сходит тяжесть, которая давила все последние дни.
Они сидели так долго — не зная, сколько прошло времени.
Солнце окончательно опустилось, и лес окутался мягким синим светом.
Где-то рядом шевелились светящиеся насекомые, отражаясь в их коже, делая этот момент почти нереальным.
Ақунунг тихо сказал, не отводя головы от плеча Нетейама:
— «Я устал… очень.»
— «Я знаю,» — прошептал Нетейам в ответ. — «Но теперь тебе не нужно тащить всё одному.»
И в этих словах не было обещаний — только простая, тихая правда.
---
Когда они, наконец, поднялись, ночь уже вступила в силу.
Море где-то вдали светилось, и волны шептали что-то едва слышное.
Нетейам взглянул на друга и сказал:
— «Пойдём домой. Завтра всё будет легче.»
Аонунг кивнул.
И впервые за долгое время его шаги были лёгкими — потому что теперь он знал, что больше не один.
Солнце стояло в зените, накаляя воздух: от жара даже мокрый песок парил. Лагуна кипела от движения — дети плескались, кто‑то нырял, кто‑то отрабатывал уходы от течения. Аонунг и Ло’ак смотрели друг на друга как два вепря, готовые сцепиться в любой момент.
Сначала всё началось как игра — толчки, подкат, попытки вытолкнуть друг друга с мелководья. Но в глазах обоих уже не было смеха: только напряжение, скованность старых обид и новый заряд, который требовал выхода.
Аонунг первым выбрал дистанцию и швырнул в Ло’ака резкий удар локтем по плечу, одновременно брошенный корпус в сторону — классический приём, чтобы вывести оппонента из равновесия на скользком дне. Ло’ак отскочил, вода фонтаном разлетелась по ногам, но не растерялся: резкий захват за талию, небольшая подсечка — и на мгновение Аонунг оказался на песке.
Они поднимались и снова бросались друг на друга. Удары летели короткие, почти панцирные: кулачные налёты по ребрам, ребром ладони в челюсть, попытки схватить за шею и вывернуть запястье. Каждый приём был рассчитан на то, чтобы лишить оппонента опоры — на мокром дне это значило одно: упал — проиграл.
Ло’ак выжидал момент, потом провёл корпусом скользящий захват и, взяв под локоть, вонзил плечо в грудь Аонунга. Удар попал точно, у Аунокга на мгновение перекосилось лицо; в это же мгновение Ло’ак нанес быстрый хлёсткий удар открытой ладонью по носу — резкая боль, и запах крови. Аонунг отшатнулся, пальцы сами потянулись к губе: уголок рта разошёлся — тонкая ало‑пятнышко залило кожу. Вкус железа в пасти — мгновенный, острый.
Кровь на губе — сигнал, который подстегнул драку до новой ярости. Аонунг, как можно было ожидать, не отступил. Он включил корпус, сделал резкий выпад в колено Ло’ака, попытался повиснуть на сопернике, вывести его из положения, но Ло’ак ответил жестким боковым крюком по щеке. Контакт. Щёка вспыхнула красным, кожа пульсировала от удара. Пузырьки крови вспыхивали в воде вокруг них, смешиваясь с песком.
Теперь уже все вокруг замолчали: дети, наблюдающие с бровки, и парочка старших, что подбежали поближе. Но свои правила боя диктовали юноши сами — пока не вмешаются взрослые, никто не отступит. Удары становились короче, плотнее; никто не искал роскоши — только результат: у кого хватит духа, кого кинет в песок первый.
Аунунг схватил Ло’ака за запястье и попытался провести подхват в бедро, с целью свалить соперника и удержать на песке. Ло’ак скрутился, использовал локоть в паховом соединении — резкая боль, почти невыносимая, и Аонунг на секунду ослабил хватку. Тут Ло’ак вырвался, встал и, не теряя момента, провёл правый удар в подбородок — попадание точное, челюсть ощутила жёсткую отдачу, голова Аонунга запрокинулась назад, и по губе потекла новая полоска крови. Маленькая дорожка стекла в воду, оставляя след из ярко‑алого на бледном песке.
Крик — не от боли больше, а от сдерживаемого выплеска эмоций — прорезал воздух. В этот момент взрослые, наконец, ринулись в воду: Джейк, тяжело ступая, вломился между ними; Тоновари, голос его был как железо: «Довольно!»
Но до вмешательства они уже сделали друг другу урон: у Ло’ака распухла бровь — синячок под глазом начинал набухать; у Аонунга разодран угол губы, нос слегка опух; оба тяжело дышали, глотая солёную воду и кровь, ощущая привкус металла на языке.
Джейк схватил Аонунга под плечи, оттянул назад: «Хватит, мерзость!» — коротко и строго. Тоновари приставил ладонь к плечу Ло’ака, в лицо у него смотрел недовольный укор. «Вы оба слишком далеко зашли. Поняли?» — холодно произнёс он. Голос взрослых прорвал последнюю нить сражения; мальчишки ослабли, злость уступила место утомлению.
Когда их разняли, Аонунг стоял, сжатый кулаками, губа пульсировала, в глазах блёкла слеза от боли. Ло’ак держал руку у виска, ощущая удар — лицо его тоже менялось: смесь гордости и обиды. Они оба молча глядели друг на друга — без победных жестов, только свежая, настоящая уязвлённость.