Боинг Боинг

At the end of a storm, there's a golden sky
And the sweet silver song of a lark
Walk on through the wind, walk on through the rain
Though your dreams be tossed and blown
Walk on, walk on with hope in your heart
And you'll never walk alone

You'll never walk alone

Gerry and the Pacemakers – You'll never walk alone .mp3

      − Дим, я не понимаю, − Арсений раздраженно комкает полотенце, откидывает его на стол и снова вскакивает, подходя к окну. Камин не греет, солнце не светит, а воздух в легких ощущается так, будто его клиньями туда вгоняют – настолько морозно, хотя они всего лишь чуть приоткрыли окно на проветривание. – Я не понимаю, какого черта? Руководство аэропорта никак не связано с авиакомпанией. Да, это наш хаб, но сука.

      Наш, смешно, думает Арсений и зло одергивает себя – по факту, сейчас он действительно не имеет к авиакомпании никакого отношения; его трудовой договор приостановлен, а сам он считается персоной нон-грата и едва ли не каждый день, словно насилуя себя самого, спрашивает то у Поза, то у Бебура, то у Антона – что там? Что там, блядь? Им ответить нечего, потому что начальство в бешенстве. И не то чтобы Арсений не мог их понять – хотя бы разумом.

      − Они не хотят проблем, − Димка плечами пожимает и смотрит почти с жалостью, потому что Арсений больше напоминает тигра в клетке. Рычит, чтобы через пять минут таких взбрыков снова потухнуть и уткнуться взглядом в насмешливые языки пламени. Арсения эта жалость тоже раздражает. – И не понимают, зачем тебе нужно посещать аэропорт, если ты не работаешь сейчас. И я, если честно, тоже не понимаю.

      − Мне нужно, Дим.

      Арсению настолько тошно сидеть дома, что он, проводив Антона, срывается в Подмосковье на дачу Позовых, едва услышав, что Дима поехал туда на выходные: Катя никогда не против, а дети вечно просят «рассказать еще про самолетики», да только сейчас Арс и слова не в состоянии из себя выдавить, и Поз отправляет малых к матери. Арсу вообще кажется, что если он хотя бы день просидит дома один, то уже никогда оттуда не выйдет.

      Запутается, как паук в своей паутине, и станет собственной добычей.

      − Мне нужно, − повторяет Арсений беспомощно и садится на стул, запуская пальцы в волосы; от кружки с чаем поднимается пар, согревая сухие губы, и Арс ловит его, глотает. – Так я не ощущал бы себя настолько оторванным. А сейчас я чувствую себя изгоем в единственном месте, в котором чувствовал себя дома.

      Арсений и хотел бы объяснить, рассказать, да только вот он знает, что его не поймут – не потому, что Димка не хочет или хер клал на ситуацию, а только потому, что он слишком твердо стоит на земле. Они ровесники и знают друг друга давно, с самого начала работы в аэропорте, и у Поза уже семья, детей двое, дача вон с камином и огромным громким псом на улице (это алабай, и его зовут Ебалай, и Арсений не понимает, чья это была идея, и как Дима на это согласился). А у самого Арса квартира холостяцкая и ни гроша за душой, если спросить его, что он после себя оставит; ну, может быть, белый след в небе – как от реактивного двигателя.

      Арсений живет восторгом поднимающейся в небо железной птицы и ревом двигателей на взлете, и винить Позова в том, что он этого не понимает – последнее, что хотелось бы Арсению делать. Он тоскует по самолетам, как любой другой человек тосковал бы по близким людям – так сложилось.

      Может, во вселенной произошел какой-то баг, и Арсений случайно родился, вместо того, чтобы быть собранным в ангаре на одном из заводов Боинг.

      − Арс, я просто прошу тебя, не нарывайся на неприятности еще больше, − устало говорит Дима и качает головой; для него непонимание – не повод для осуждения, и Арс бы, если честно, Позова на площади показывал всем долбоебам, которые считают иначе. – Подожди, пока все устаканится.  Уверен, что тебя оправдают, только не лезь никуда, это ведь не нужно совершенно.

      Арсений закусывает губу и отворачивается, хмурясь болезненно, потому что он буквально физически не может сидеть на месте – и это гипертрофированное состояние жажды нестись куда-то сменяется такой же глухой, невыносимой апатией. Эмоциональные горки выбивают из колеи, высасывают силы и остаток здравого смысла, и Арсений с трудом уговаривает себя не делать глупости. Сидеть в авиасимуляторе, не дергаясь попасть в аэропорт, и выдрачивать наизусть методички инструкторов, не выслеживая момент, чтобы рвануть к Руслану.

      Что он ему скажет? Че, попался, рембо комнатный? Ты, конечно, не повар, но готовь ебало? Может быть, он вообще никак не связан с этим, и Арсу самому смешно думать так, но он все еще не может поверить в этот абсурд.

      − И этого тоже не делай, − сурово говорит Позов, словно бы читая его мысли. – Человек не виновен, пока не доказано обратного. То же самое относится к тебе, кстати. Так что Арс, прошу тебя, реально не делай глупости, или ты исхуевишь все, что мы пытаемся сделать. И тогда я тебя пиздану так, что ты даже при желании в самолет больше никогда не сядешь.

      Арсений в пару глотков выпивает еще горячий чай, сует в зубы булку и, пробормотав что-то неразборчивое, смотрит на Позова долгим непонятным взглядом; наконец, фыркнув, накидывает на плечи парку и выходит во двор – видимо, надеется, что Ебалай повалит его в сугроб и оставит там, как ненужную игрушку, которой его, по ощущениям, и так уже сделали. Арсений дорого бы заплатил, чтобы хоть отчасти понять, зачем все это нужно − пусть он и так, кажется, уже начал за что-то расплачиваться.

      Арсений выходит на крыльцо и, споткнувшись, едва не пропахивает носом собранный снег, даже не дойдя до пса, который смотрит на него с вполне человеческим выражением – как на долбоеба.

      Земля не держит.

***

      Передние стойки шасси касаются взлетно-посадочной полосы, голос тиватского диспетчера приветствует экипаж в Черногории, и Арсений снимает наушники, откатываясь на компьютерном кресле от экрана и запрокидывая голову назад; он уже с десяток раз отработал эти заходы, поочередно отключая то один, то второй двигатель, уходя в сваливание и имитируя штопор − лайнер садится так, что в реальности не сразу было бы ясно, что он уже на земле.

      Арсений смотрит на экран так долго, что тот, мигнув, уходит в спящий режим − и шум воды в ванной затихает тоже, погружая квартиру в практически странную тишину. Она невыносимая просто, и Арс встает, чтобы хотя бы включить телевизор − новости часа мгновенно откликаются очередными сводками международных новостей, и Антон, зашедший в комнату после душа, фыркает смешливо:

      − Сеешь панику? – Вытирает волосы, глядя на Арсения из-под мокрых прядей; домашние штаны едва держатся на узких бедрах, открывая низ живота и полоску волос, теряющуюся под резинкой – Арс ловит себя на мысли, что по ней хочется провести пальцами и забраться под одежду.

      − Нет. Тебе уж точно не стоит волноваться, − Арсений поводит плечом и протягивает руку за полотенцем, но вместо того, чтобы убрать его в корзину на балконе, кидает куда-то в сторону и утыкается Антону лбом в плечо. Кусает зачем-то.

      − Почему?

      − Ну так это отношения международные, и мы там точно ни на что повлиять не можем, − невозмутимо говорит Арс, и Шаст закатывает глаза. – Только на свои, а?

      Шаст фыркает громко, и Арсений тоже улыбается, подняв глаза и эту улыбку буквально впитывая – Антон после душа разгоряченный и как всегда мокрый, потому что вытираться насухо не в его стиле, и греться о него приятно, пусть даже в квартире и без того тепло. На какие-то мгновения, пока Антон улыбается, а его руки и он сам находятся в пределах тактильной досягаемости, Арсений вроде обо всем забывает − только надолго этого эффекта не хватает все равно, и апатия накатывает волной внезапной и по-серому душной.

      Арсений невольно думает, что если бы Антона сейчас не было рядом, он лишился бы даже этого – условных моментов, когда он забывает обо всем, что происходит вокруг.

      Антон замечает, как Арсений отводит взгляд, снова равнодушный и отстраненный – и, сев на диван, вопросительно тянет руки и ловит за карманы штанов, притягивая к себе поближе. Арсений поднимает брови, не понимая, чего от него хотят, и Шаст обнимает его за бедра, упираясь подбородком в живот и глядя снизу-вверх.

      − Арс.

      − Мне нужно отметиться у следователя, − говорит Арсений неохотно и отводит взгляд, сглатывая подкативший к горлу ком. – В пизду все это. Не хочу. Я не преступник, Антон. Почему я должен?

      Арс запускает пальцы в мокрые волосы, перебирает их, зачесывает назад, и Антон прикрывает глаза, потому что это приятно очень – Арсений словно гладит его, как кота, ласкает, все сильнее приучая к рукам; интересно, работает ли это с людьми так же, как с кошками.

      − Ты не преступник, − говорит Антон медленно, будто слово каждое взвешивает – на самом деле, просто хочет, чтобы Арсений его услышал. – Это обстоятельства, Арс. Я не хочу врать и говорить, что все сейчас же станет нормально, потому что это невозможно. Но просто представь, сколько людей хотят тебе помочь. Начиная с меня.

      Арсений вспоминает длинные вереницы сообщений от Андрея, тихое «хуй ты от меня отвертишься» от Выграновского и Димины звонки; Антон – а Антона и вспоминать не надо – он сейчас здесь, рядом, смотрит пристально и запястья губами касается успокаивающе, и Арсу правда кажется, что он всего этого не заслужил. Не заслужил ни Бебура с его спасительными руками и трезвой головой, ни Эда с его готовностью начистить всем ебало, ни Диму с его помощью делом, а не словом.

      Ни Шаста, который почему-то – и это ново и странно – остается рядом с ним даже на земле.

      Арсений, поднимаясь в небо, никогда не думал, что кто-то может ждать его внизу.

      − Паша сказал, что Руслана должны вызвать на допрос, − бормочет Арс. – Он пойдет в качестве свидетеля. Но он же... Он не скажет ничего, какой смысл. И никто не сможет подтвердить, что он правда приходил. Все будут думать, что вы просто меня прикрываете.

      В их диалоге с Добровольским в телеграме уже километр переписки, и Паша действительно информирует Арсения обо всем, что ему удается узнать – а удается много, и иногда может создаться впечатление, что он в силу природной худобы умудряется просто спрятаться за шкафом в кабинете Матвиенко и телеграфировать оттуда все, что происходит. Арс Добровольскому благодарен – хотя бы потому, что даже с учетом всей неутешительности ситуации Паша умудряется как-то прохладно приструнить его мысли.

      − Арсений, − Шаст встает и, коротко притянув Арса к себе, целует его в губы; мягко и осторожно ладонями лицо обхватывает и скулы гладит – заострившиеся и четко очерченные. – Оставь это дело тем, кто им занимается. Не нам с тобой судить, как проводить расследование. С тобой съездить на отметку?

      − Да.

      Арсению правда кажется, что он всего этого не заслужил – ни происходящего, ни этих людей вокруг.

      Мокрый снег хлюпает под подошвами осенних кроссовок, и Арсений, матерясь, пытается ходить по бордюрам, но они тоже скользкие, и он с завидным постоянством шлепается в лужи – и пытается делать вид, что ему в осенней обуви совершенно нормально. До парковки еще пилить и пилить, и Антон, поймав Арса за мохнатый капюшон парки, затаскивает его в аптеку и практически насильно заставляет напялить на себя разом три пары бахил.

      − Еще будет, блядь, мне указывать, − бухтит Арсений, но бахилы все-таки натягивает, думая о том, что отыграется на Шасте, едва представится возможность. Например, самолет будет сажать с бахилой на башке. – Антон!

      − Че орешь?

      − Это некрасиво!

      − Дойдешь до машины и снимешь, бля!

      Фармацевт озадаченно выглядывает из окошка, и Арсению на пару мгновений даже кажется, что все хорошо.

      Или что все будет – хорошо.

***

      − Я тебе еще до сих пор не простил, что ты молчал, гандон штопаный, так что заткнись нахуй. Бесишь.

      Выграновский размахивается и кидает стаканчик из-под кофе в сторону Бебура, но не попадает, и остатки эспрессо с коньяком грустно плюхаются на стол. Андрей смотрит из-под спущенных очков так, что любой бы другой на месте Эда давно сжал очко, но у Эдика ощутимо проседает чувство самосохранения, хотя обычно конкретно за Бебуром он следит внимательно, чтобы не быть отравленным.

      А еще Выграновский читал где-то, что если ввести человеку воздух в вену, то наступит смерть, как от естественных причин, и Эд уверен, что Бебур умеет это делать.

      − Не выводи меня, Эдик, − стаканчик отправляется в мусорку, а Бебуришвили встает из-за стола. – Не выводи меня из себя, слышишь? Арсений меня попросил. Это его право. Может, и мне бы он ничего не сказал, если бы я не дежурил тогда в аэропорте. Уйми свою жопу.

      Рабочий день уже опять закончен, и Выграновский снова подгадывает так, чтобы успеть просочиться еще до закрытия, но когда пациентов уже нет − Андрей не может от него никуда деться. Бебур уже подумывал предупредить охрану, чтобы Эдика сюда не пускали, но решил – ну, некрасиво же. Друг вроде как. А чувство дружеского долга у Бебура развито прилично, чтобы даже с учетом всей бесячки, которую вызывает у него Выграновский, все-таки его терпеть.

      − Да мне срать, − безапелляционно резюмирует Эд и складывает на груди руки; хмурит вычерченные брови под кепкой и смотрит серьезно – так, что Бебур почти физически ощущает эту сталь. Глаза у Выграновского красивые, серые такие и чистые, и Андрей иногда завидует. – Я понимаю, почему он молчал, и если хочешь знать, меня это задело. Я вам, блядь, не клоун, и меня тоже иногда ебет, что вы имеете от меня какие-то свои девчачьи секретики. Ладно, похуй, я пришел сказать не это.

      − А что?

      Бебур пропускает мимо ушей большую часть монолога: вернее, просто откладывает размышления в долгий ящик, потому что спорить и ковыряться в Эдиковых ранах души сейчас случай максимально неподходящий. Когда-нибудь они поговорят об этом; обязательно. Бебур обязательно объяснит ему, что секреты у них не девчачьи.

      И – может быть – попытается вложить в бедовую голову, что Выграновский важен не меньше.

      − Слышал про правило шести рукопожатий? – Спрашивает Выграновский вдруг, и Бебур моргает.

      − У тебя были пары по социологии?

      − Не, в фильме увидел.

      Бебуришвили закатывает глаза почти умиленно, если этот жест в принципе может выглядеть умиленно – но это, в целом, очень хорошо описывает все, что между ними происходит. То, что Андрей выуживает из теории и сложных мыслительных надстроек, Эд ложкой черпает из жизненных реалий и конвейером выстреливает в лицо.

      − Так вот, − продолжает Выграновский и пытается закинуть ноги на стол, за что получает звонкую затрещину и обиженно втягивает голову в плечи. – Урод, бля. Так вот, я знаю одного чела, который знает одного чела, который знает одного чувака, который... Да что у тебя с лицом? Короче, я знаю, кто может помочь нам лично увидеться с мусором, который ведет дело нашей птички.

      − Нам?

      Не то чтобы Бебур удивлен, что Выграновский через три пизды колено откопал какой-то выход на этого Матвиенко – нет, тут все как раз-таки по канону, только вот в голове мгновенно рисуются нелицеприятные картины последствий, которые могут здорово ударить по ситуации Арсения. Мало ли, что может произойти, если они влезут – да, они, потому что Эдик, судя по всему, уже записал Бебура себе в напарники, не слишком интересуясь его мнением. Андрей кривится едва заметно: у Выграновского на лице буквально лобстером для мемов написано «Я ХОЧУ РАССКАЗАТЬ ЕМУ ВСЕ».

      − Нет, Эд, − Бебур предупредительно выставляет руку вперед, и Выграновский клацает зубами. – Это хреновая идея. Во-первых, рассказывать следакам про отношения – само по себе звучит хреново. Да и потом, если удастся отделаться хотя бы штрафом, то будет нормально.

      − Ты идиот!

      Выграновский, не выдержав, вскакивает, задевает что-то на краю соседнего стола, и на пол лавиной летят бумаги и карты пациентов; они оба даже внимания не обращают на этот хаос, потому что пилят друг друга взглядами так, что здесь могла бы заиграть напряженная гейская музыка, если бы желание начистить друг другу ебало не было столь искренним. Выграновский кривит губы и выразительно показывает Бебуру средний палец.

      − Ты че как вчера родился? Не собираюсь я ему рассказывать, что Арс в жопу долбится! Ты мне лучше, сука, скажи, ты где видел, чтобы по два-два-восемь штрафами отделывались? Он будет сидеть, Андрей как-тебя-там-по-батюшке. Сидеть трешку, чтобы потом его летная корочка сгодилась только на то, чтобы ее обоссать. Спустись с небес на землю.

      Выграновский выплевывает слово за словом, и от глупой очевидности, которую так не хотелось признавать, тянет отвернуться и сделать вид, что ничего вообще не происходит. Не грызть себя и не переживать каждую чертову секунду, абстрагировавшись от абсурда и несправедливости – но остается только стоять и слушать.

      − Георгиевич, − говорит Бебур тихо. – Андрей Георгиевич.

      Выграновский улыбается как-то криво, прикрывает на секунду глаза и выдыхает – то ли успокаивается, то ли собирается с мыслями, но уже через мгновение хватает брошенную на кресло тяжелую кожанку и идет к двери, забив даже на то, что снес половину документов на пол.

      Андрей, сука, Георгиевич.

      Взгляд растерянно бегает по всему кабинету, выхватывая то дебильные нравоучительные плакаты, которые потребовал повесить главврач, то тщательно спрятанную пепельницу, то коробку резиновых перчаток – будто в попытке прочитать где-то написанный ответ, да вот нет его нигде и быть не может, и только ближе к углу кабинета какой-то ребенок фломастером написал маленькое «ты пидор».

      Или это и есть ответ?

      − Подожди, − Бебур быстро сгребает оставшуюся стопку бумаг в кучу и выскакивает вслед за Эдом, успев только схватить из стола ключи от машины и телефон. – Я с тобой.

      Выграновский хмуро смотрит исподлобья.

      − А аскорбинка у тя есть?

      Бебур закатывает глаза и снова лезет в ящик.

***

      Темнеет рано, и снег, выпавший было и укрывший город плотным одеялом, начинает таять, хотя до весны времени хоть жопой жуй − асфальт больше напоминает грязное месиво, от которого машину хочется всячески уберечь и вообще ездить на метро. Бебур задумывается об этом уже в десятый раз, в особенности, когда Эд снова умудряется хлопнуть дверью так, что уши закладывает; хотя, возможно, проще избавиться от Выграновского, чем ездить на метро. Если бы не он, то очевидно, что этой дебильной поездки через треть Москвы просто бы не случилось. Выграновский увлеченно переписывается с кем-то в телеге, пока Бебур с подозрением выглядывает из окна машины, наблюдая за людьми, то входящими, то выходящими из полуподвального помещения с торца здания. То есть серьезно, они полтора часа тащились по вечерним пробкам, чтобы в итоге оказаться у этого сральника?

      − Серьезно? – Вслух повторяет Бебур и противно машет рукой перед лицом Эдика, чтобы отвлечь от телефона. – Ты меня зачем в эту говниду притащил?

      − Ой ебать, принцесса, − гыкает Выграновский, и Бебур все-таки отхватывает – правда, пока только по руке. – Убери клешню. Пажди, щас приедет кент, который знает этого Матвиенко. Он вроде нормальный чел, я с ним разговаривал, и он подскажет, че почем.

      − А кто он? – Бебуру только остается признать, что у Эдика есть потрясающий талант пролазить в любую задницу без мыла.

      − Опер вообще. Но из другого отдела, он делом Арсюхи не занимается. Егорка Булаткин зовут, он близкий друг одного человека, который мне сильно должен. Вот пусть и отрабатывают все вместе, нехуй.

      Выграновский говорит еще что-то, но Бебур его уже не слушает – подперев рукой голову, зачем-то считает проезжающие мимо машины; вспоминает, как они с Арсением раньше любили играть в эту дебильную игру, которая про желтую машину. Йеллоу кар, что ли, Бебур и не помнит уже точно, но они постоянно рубились в нее, когда вместе ездили куда-то: тот, кто первый увидит на дороге желтую машину, должен сказать «йеллоу кар» и хлопнуть соседа по коленке. Бебур вечно ходил с отбитыми коленками и списывал собственные проигрыши на то, что Арсений на своей этой работе просто наловчился быстро распознавать желтый цвет – на стоянке самолетов попробуй не распознай сигнальную жилетку инженера, и от него останутся в лучшем случае только косточки.

      Арсению всегда было скучно ехать просто так, и Бебур не исключает, что он вообще сам придумал эту игру. Или такой же в жопу ужаленный идиот.

      Булаткин этот появляется только минут через двадцать, когда Андрей успевает насчитать двенадцать желтых машин, большая часть из которых – такси; Выграновский каким-то макаром узнает его  в потоке людей и сигналит коротко, перегнувшись к рулю прямо через Бебура, и кивает на заднее сидение машины. Андрей хочет было возмутиться, что не подписывался подвозить всяких оперов, но Выграновский делает квадратные глаза, и Бебур пока что решает промолчать.

      Булаткин одет в штатное и больше напоминает, если честно, чикулю, пришедшую в этот сральник за тем же, за что Арсения сейчас пытаются посадить.

      − Я сегодня тут на работе, так что не свети, − Егор устраивается поудобнее на заднем сидении, пока Бебур с Эдом разом к нему оборачиваются. – Типа под прикрытием. Ой, а можно вот только не курить? И окно прикройте, а то не лето на дворе.

      Бебур ловит такой же охуевающий взгляд Эда, но сигарету почему-то тоже убирает, хотя у кого уж, а у него машина прокурена окончательно и бесповоротно. Булаткин смотрит на них скептически, словно решая, нужно ли вообще иметь с такими долбоебами дело, но, видимо, вспомнив что-то, решает выложить все и сразу.

      − Под прикрытием? – Задумчиво тянет Бебур. – Я думал, такое только в фильмах бывает.

      − Петух тоже думал, − Егор и глазом не ведет.

      − Индюк.

      − Сука, да что ж тебе не живется-то спокойно, − Выграновский отпихивает Бебура подальше. – Уймись. Так что, Булка, как нам поговорить с этим Матвиенко и натолкнуть его на мысль, шо за пидрила ебаная это все заварила?

      Булаткин поднимает воротник кожаной куртки и ждет, пока машина проветрится от сигаретного дыма, и вот скепсис лично Бебура в отношение этой затеи, например, соизмерим разве что со скепсисом толпы, наблюдающей, как Джордано Бруно сжигают на костре за то, что Земля круглая. Впрочем, когда опер начинает говорить, скрестив на груди руки, приходится признать – скорее всего, тупой мажорский прикид и слащавая укладочка тут действительно только для прикрытия.

      − Ну предположим, я свожу вас с Матвиенко, а вы в благодарность заваливаете лица и молчите, кто его сдал, − начинает Егор, поджав губы. – Вы в личном порядке сливаете ему все, что хотите (кстати, а что?), и он так же в личном порядке может послать вас нахуй или вообще решить, что вы подельники. Если хотите сделать все по уму, идите официально как свидетели. Давайте показания, ходите на допросы, когда вызывают. Следствие слишком субъективно, ты никогда не знаешь, как он истолкует ваш благородный порыв помочь другу.

      Выграновский выглядит таким мрачным, что становится ясно – меньше всего он хочет светиться каким-то там свидетелем по уголовному делу. Охуительно, ничего не скажешь, но Булаткин звучит весьма логично. И ощущается так же.

      − Да я почти уверен, кто это заварил, нужно только доказать, − Эд раздраженно сминает в пальцах пачку сигарет. – И ладно, пусть Арсюха мой друг, да только меня в принципе пиздец калит, когда невиновного пытаются обосрать. Еще и подобная гнида.

      − Если о нем уже хоть кто-то говорил на допросе, да хоть сам подозреваемый, этого человека уже должны будут вызвать, − отвечает Егор, и Выграновский хочет было ответить, но Бебур жестом велит ему замолчать.

      И Эд почему-то слушается.

      − Антон говорил, я уверен, − Бебуришвили пожимает плечами. – Ладно, говори, как выйти на этого следователя, а мы там посмотрим, как лучше сделать.

      Поскорее бы выдворить этого опера из машины, потому что курить хочется ужасно.

***

      В брифинг-рум шумно, как во время второго исхода, и понять, где чей экипаж, как всегда почти невозможно, пока сами командиры не соберут бортпроводников в одном месте. Время пиковое, и практически одновременно вылетает много рейсов, поэтому планшеты только и успевают обновляться, а пилоты − искать напарников, с которыми им предстоит отработать ближайший цикл взлет-посадка.

      − Руслан Викторович, − в брифинговую заходят двое в штатском, и Белый вскидывает голову от планшета, чуть хмурясь. – Оперуполномоченный Щетков. Вынужден попросить вас проследовать с нами для допроса, а то ввиду плотности ваших перелетов мы сумели найти вас только здесь.

      В аэротеле Сабуров стонет, слушая отбивку диспетчера, что ему опять нужно кого-то заменять.

***

      После рейса в Сочи Антон успевает заехать в их с Ильей квартиру и взять еще кое-какие вещи – и, конечно, еще больше натрындеть о том, что его девушке пришлось задержаться у родителей, а кота все-таки кормить надо, ведь кот не человек, у него лапки. Макар, вроде, верит; да и если бы не верил – и что теперь? В конце концов, Шасту бы только кроссы в кучу все собрать, чтобы на собственном примере показать Арсению, что они вообще-то бывают не только летние и осенние. И джинсы бывают не только тонкие и легкие, но так-то еще и длиннее щиколотки.

      Арс его в аэропорте не встречает; пишет, что разболелась голова, и он едва смог уснуть; порывается взять машину и все-таки приехать, но Шаст отбивает, что доберется сам, не маленький, в конце концов. Конечно, он понимает, что Арсений просто в очередной раз хочет сунуться в аэропорт хотя бы на чуть-чуть, но им всем не нужны проблемы. И Антон почему-то оказывается единственным – хотя кто бы мог подумать об этом еще с месяц назад – кого Арс соглашается слушать.

      В аптеке Антон покупает сразу кеторол, найз, пенталгин и еще пару каких-то коробок, потому что не знает, какие обезболивающие обычно Арсений пьет.

      Арс встречает его в прихожей и не дает даже раздеться: лезет под расстегнутую куртку, обнимает и прижимается близко, не давая сделать ни шагу и не слушая вопросов – так и стоит, дышит в шею, и Антон безуспешно пытается заглянуть ему в лицо. Когда получается – видит, что оно бледное опять, и если бы дело было только в одной головной боли.

      − Я тебе таблетки всякие принес, − говорит Антон тихо. – Нурофен, пенталгин, еще блажь какую-то, что ты обычно пьешь?

      − Не болит уже, − коротко отвечает Арс, мотнув головой, и не отпускает все, вцепившись, как коала в эвкалиптовое дерево. И если Арсений на коалу похож маловато, то Шаст за эвкалипт сойдет на раз-два. – Как садились? Я смотрел, в Адлере боковой ветер двадцать семь узлов в секунду был. Сбивало же? На второй не уходили? Там ниже высоты принятия решения все равно можно, хотя и пугают, что нельзя, но бывало, даже с ВПП уходили, бред все это, надо переписывать методички, это же абсурд...

      − Арс, Арс, коней попридержи, − смеется Шаст и куртку все-таки снимает, и пахнет от него этим сразу знакомым запахом, который описать очень сложно; формой, дорогой, шумом брифинг-рум, кабиной пилотов и небом. – Нормально сели, без второго круга. Бебур тебе привет передавал и спрашивал, когда ты приедешь к нему на массаж. Надеюсь, на обычный.

      Арсений дает Антону раздеться, но не уходит, все наблюдает напряженно и силится что-то сказать, и Шаст сам замечает это: взгляд голубых глаз бегающий, растерянный и снова какой-то отчаянный, будто не прошло этих почти двух недель с того момента, когда они вот так же стояли в этой чертовой прихожей, и мир Арсения рушился на глазах. Антон ждет, Антон дает Арсению возможно сказать все самому, но тот молчит, как партизан – только хэштэг на футболке черной выминает пальцами так, будто хочет его оторвать.

      #расстегнитеремни

      − Антон, − говорит Арсений, наконец, тихо. – Мне в аэропорт нужно.

      Антон выдыхает, оборачиваясь от вешалки и хмурясь едва ли не беспомощно – он знает, знает это все от и до, он Арсения понимает, он тоже небу не последний человек. Понимает, как тоскливо может быть, как можно не находить себе места там, где ты и не должен – и как хочется хотя бы так почувствовать себя причастным. Шаст пусть и не КВС, но тоже летал немало – и в вынужденные времена тоже по небу умел скучать.

      − Мне бы хоть легче стало, − усмехается горько Арсений, и Антон бы весь их Боинг по частям заложил, только бы поменяться с Арсом сейчас местами хоть на сутки, дать слетать завтра во Владивосток. Там тоже можно пройтись по авиастоянке, если надеть сигнальный жилет. – Я сегодня в симуляторе не смог в Шамбери сесть, Тох. Мне кажется, я уже тысячу лет не видел самолетов.

      Арсений проводит рукой по лицу и отступает, почти стыдясь своего порыва, а Антон вдруг оборачивается резко на дверь, пусть она и закрыта – и, схватив с вешалки куртку, которую только что еле-еле туда пристроил, накидывает ее на плечи, что-то для себя мысленно решая.

      − Одевайся, − говорит Арсению твердо и кивает в сторону комнаты. – Давай, Арс. Нет, не вот эту хуйню, а ботинки нормальные. И штаны нормальные. И шапку не забудь. Буду ждать тебя в машине.

***

      Антон колдует что-то в навигаторе, пока Арсений сидит на пассажирском сидении на удивление послушно – в нормальных высоких ботинках (и нашел ведь), в адекватных джинсах (стоило только рыкнуть) и даже шапке, пусть опять и в той розовой, которая до сих пор кажется Шасту бесполезной. Сидит и молчит, только наблюдает за Антоном, который, наконец, разбирается и довольно хмыкает – и выруливает в сторону проспекта.

      Идея в голову приходит давно, даже не в этот конкретный вечер, но Шаст упорно раз за разом загоняет ее в дальние уголки головы, чтобы не маячила и не соблазняла, потому что глупость очевидная; но отчаянная тоска Арсения чувствуется на кончиках пальцев настолько остро, что Шаст решает – похуй.

      Навигатор строит дорогу через пень-колоду и постоянно пытается сказать, что они по жизни не правы, и ехать нужно вообще иначе, но Антон упорно раз за разом выставляет странную точку на карте; Арсений, кажется, поначалу ничего не понимает, и едут они долго под музыку забытой Бебуром флэшки – саундтреки из Гарри Поттера, серьезно? Арсений даже улыбается, пока не распознает, что навигатор выводит их на трассу к аэропорту, но со стороны леса.

      Там, откуда самолеты взлетают и заходят на посадку, только со стороны, где пассажиры никогда не бывают.

      − Надеюсь, у тебя действительно нормальные ботинки, − говорит Антон, когда глушит машину и открывает дверь. – Потому что идти нам придется далеко.

      Снег здесь совсем не такой, как внутри городской Москвы – здесь он еще лежит и даже похрустывает под ногами, когда ботинки утопают в этом одеяле; Антон первым перебирается через сугроб и тянет Арсения за руку, и у того, конечно, снег мгновенно забивается в ботинки, но он даже не скулит, потому что понимает, что метров через триста они выйдут к задней ограде территории аэропорта.

      Антон идет чуть впереди, и Арсений еле за ним успевает, потому что то и дело останавливается, чтобы отряхнуться от снега – Шаст как танк, и ему совершенно все равно, что там творится под ногами. Идти холодно, ветер задувает под куртку и, по ощущениям, пытается выдуть из тела душу, но Арс даже внимания не обращает, потому что ему все равно – все равно, что он без перчаток, и пальцы краснеют от мороза и гнутся плохо, все равно, что шапка сползла на лоб и мешается, все равно, что кожу под джинсами колет так, будто в нее лезвия вгоняют.

      Метрах в двухстах от них издали слышится мерный гул, и от земли отрывается, мигая сигнальными огнями на крыльях – «два-два» через паузу – Аэробус.

      Арсений улыбается замерзшими губами, утопая в снегу чуть ли не по колено, и пробирается вслед за Шастом к ограде, цепляясь за нее деревянными уже пальцами, тянется ближе, едва ли не вжимаясь в ледяной металл.

      Два-два, мигает Аэробус через паузу и взмывает в ночное небо, и Арсений провожает его взглядом.

      Антон остается чуть позади за плечом, а Арсений не может оторвать взгляда от взлетно-посадочной полосы, рассыпающейся вдали гирляндами рыжих, белых и зеленых огней, и больше всего на свете ему хочется выбежать прямо на нее и, размахивая руками, попроситься в небо вместе с самолетом.

      самолет, самолет, ты возьми меня в полет

      Лайнеры стоят в ряд, хвост к хвосту, ожидая своих экипажей, а с одной из рулежных дорожек на ВПП выезжает белый Боинг, и его сигнальные огни – одиночные через паузу; Арсений сжимает пальцы на ограде и не может сдвинуться с места, и ему плевать, что их могут заметить, поймать, что все может стать еще хуже, потому что не может быть ничего плохого, пока в мире существуют самолеты.

      Боинг встает у начала ВПП и берет разбег – гул двигателей слышен даже отсюда, а белый фюзеляж светится в темноте; самолет разгоняется на полосе и отрывается от земли, взмывая в небо огромной белой птицей.

      И почему-то даже не металлической.

      Арсений наконец-то чувствует себя дома.

      Мигают одиночные сигнальные огни на крыльях – Арсений улыбается, запрокинув голову к небу, и Антон впервые видит в его глазах слезы.