Боинг Боинг

пусть все реки вытекают
до последнего ручья
пусть все птицы улетают
до последнего птенца

рianoбой – родина .mp3

equinox – bones .mp3

melovin – свiт в полонi .mp3

      Бебур: (27 февраля, 00:01)
      [Вложение]

      Время для Арсения замирает, как будто – это он поймет уже потом, когда спустя почти месяц все-таки откроет сообщение от Бебура – перекрыли воздух субмарине, и через миг он подорвется на фашистской мине; как будто город его охвачен революцией, бросаются камнями, бегут по улицам.

      Антон выходит на рейсы чаще, чем обычно, и за месяц едва укладывается в санитарную норму: Арс зачем-то уговаривает его подписать продленку на следующий месяц, словно пытается как-то сублимировать собственную тоску в возможность Антона летать – и хотя бы так, но быть ближе к небу. Он раз за разом провожает Шаста до аэропорта и встречает на обратном пути, всякий момент одергивая себя, чтобы не попытаться зайти в зал ожидания, и когда Позов узнает о той вылазке к аэропорту, он долго молчит – и просто качает головой.

      − Арсений, это чудо вообще, что вас не заметили. Не делай больше так, я тебя прошу.

      И Арсений – слушается, Арсений больше не ездит туда ни один, ни с Антоном, хотя ему бы хоть всю ночь просидеть в терминале напротив панорамных окон в ожидании рейса, которого не произойдет. Ему тяжело, и он не может выразить это ни жестом, ни словом, ни даже порывом, потому что вряд ли кто-то поймет – даже Антон, который, казалось бы, тоже не совсем твердо стоит на земле. Арсений не говорит поначалу ни о чем даже с ним, отмалчиваясь в ответ на любые вопросы; только в спину смотрит долгими взглядами, когда Антон уходит на очередной рейс. Арсений уговаривает себя: нужно просто подождать, нужно еще немного подождать, потому что не может все закончиться так глупо и несправедливо.

      И старается не думать о том, что жизнь в принципе чаще всего такая – глупая и несправедливая.

      Руслан на допросе говорит, что не имеет никакого отношения к этой ситуации, и Арсений криво улыбается, когда об этом узнает – ну кто бы сомневался. Арс день за днем, оставаясь наедине с собственными неуемными мыслями, выдумывает тысячу обвинений и покрывает их тысячей оправданий, потому что до сих пор не верит, что Руслан смог быть настолько расчетливым – и безукоризненно холодным.

      Арс не верит, потому что понимает: если это окажется правдой – вряд ли он хоть когда-то сможет кому-то верить.

      Шаст смотрит на него каждый раз так, будто надеется получить хотя бы молчаливые ответы на свои вопросы, но Арсений не выражает собой ничего – в нем слишком много мыслей и слишком мало сил эти ответы искать.

      Арсений месяц почему-то не открывает сообщение от Бебура: то ли оно теряется в уведомлениях в ВК, где они никогда не переписываются, то ли он сам просто не хочет.

***

      Бебур: (12 марта, 02:43)
      [Вложение]

      Арсений скрывается от родителей и по телефону упорно твердит, что все хорошо – и отключает связь в то время, когда вроде как должен быть на рейсе. Арсений часто зависает на второй работе Бебура и наконец-то долечивает заклинивший надлопаточный нерв – всего-то стоило дать ему месяц покоя, хочет сказать Андрей, но благоразумно молчит. Не нужно быть гением, чтобы понять, что даже оба заклинивших надлопаточных нерва для Арса не стоят такого времени в отрыве от неба.

      У Выграновского методы другие – он снова вызванивает Арсения на все эти странные тусовки и даже опять достает проходку на Пиэлси, и ему, если честно, так странно слышать Арсово спокойное «хорошо, пойдем» вместо «Эд, выучи мое расписание, Эд, я сегодня на рейсе, Эд, я через минуту взлетаю, Эд, я в Ванкувере, что тебе привезти?». Выграновский ловит себя на мысли, что слышать вот это вот «хорошо, пойдем» ему правда хуево.

      Не про Арсения это все.

      Антон просит Арса разблокировать телефон и сам выставляет ему несколько напоминаний – отметиться у следователя, все равно пройти медкомиссию, следить за давлением и пройти десять тысяч шагов за день. Антон находит в кладовке беговую дорожку и выставляет ее посреди гостиной, не обращая внимания на скептический взгляд Арсения, и говорит, что если увидит, как она превращается в вешалку для одежды – точно его пизданет.

      Его, в смысле, конечно – Арсения.

      Арс бегает примерно семь тысяч шагов на беговой дорожке каждый день и еще три тысячи ходит в магазин, чтобы купить продуктов; даже пятьсот сверху, пока бегает между плитой и столом в попытке приготовить хоть что-то, что можно положить в рот. Правда, все приготовленное Арсением похоже на говно больше, чем само говно, но Шаст мудро не комментирует − в конце концов, на обратных рейсах пилотов тоже кормят.

      Потом Арсений бегает примерно восемь тысяч шагов на беговой дорожке и еще две тысячи ходит в ближайшую кулинарию, чтобы купить все готовое, потому что странные маршруты «в магазин – к Бебуру в клинику – на массаж – в магазин – на кухню» больше напоминают пенсионера, чем КВС приличной авиакомпании, и не хватало еще начать ходить в собес. Ну, знаете, чтобы полностью окунуться в атмосферу. От среднестатистической бабушки-пенсионерки Арсения отличает только что, что он ходит отмечаться к следователю, да и то – если бы бабушки подрабатывали сбытом травы, он бы точно сошел за одну из них.

      Арсений день за днем думает – много, запойно, фанатично, как когда-то читал книги о самолетах и известных пилотах; выходит на улицу, накинув пушистый капюшон на голову, и думает, подставляя лицо редкому мокрому снегу – о себе, об ошибках, немного о любви и много – о Руслане. Арсений раз за разом проигрывает в своей голове все, что было тогда, потом, сейчас – проигрывает, как старый потертый диафильм, на котором записана эта сказка с хуевым концом. Арс думает о Руслане много – и еще больше вдруг хочет его увидеть.

      Он не знает, зачем, нужно ли это и – правильно ли; эта мысль впервые появляется у него в начале марта, и с тех пор уже не покидает, как будто Руслан хоть что-то может ему объяснить или хоть как-то помочь. Арсений снова и снова вспоминает: как все начиналось, как Руслан впервые сказал ему, что любит, как впервые сделал больно, как он сам творил порой лютую хуету – за такое, Арс признает, обычно разбивают лицо, но Руслан терпел, и это было, наверное, правда любовью.

      Арсений вспоминает скандалы и крики, свой часто не к месту неуемный язык, вспоминает секс быстрый в туалете после рейса, когда приходилось зажимать зубами рукав пиджака, вспоминает логичный для всего этого конец. Вспоминает, как кайфово было подниматься и как больно падать – тоже, и как после этого все стало совсем иначе.

      Второе сообщение в ВК от Бебура Арс тоже не открывает, а когда открывает, ему в лицо на улице бьет крупный мокрый снег, и Арсению кажется, что он попал в какой-то пиздострадательный клип.

      В середине марта Арсений впервые открывает в телефоне контакт Руслана и долго на него смотрит.

***

      Бебур: (18 марта, 1:17)
      [Вложение]

      Лучше бы там были песни из деревни дураков, ей-богу.

      В середине марта Антона снова ставят на рейс в Руасси – Шарль-де-Голль, и Арсений приезжает к аэропорту встретить его, потому что посадка ночью, и обратно добраться можно только на такси. Да и смысл – Арс все равно плохо спит по ночам, засыпает под утро и потом жалуется на головную боль, а Бебуришвили упорно советует ему попить пустырника и валерьянки и не ебать ему мозги. Никаких таблеточек, Арсений.

      Антон вылетает из терминала запыхавшийся, потому что Ермаков задержал экипаж на послеполетном брифинге, в распахнутой куртке и прижимающий к себе какую-то коробку – Арс ставит в подстаканник кофе и предлагает положить ее в багажник, но Шаст мотает головой и говорит, чтоб Арсений даже нос в нее свой любопытный не совал, потому что там какая-то хрень, которую передали Макарову его коллеги-механики. И вообще это неинтересно, он сам отвезет.

      Но везти, понимаешь, нужно аккуратно.

      Арсений вздыхает и пожимает плечами, трогаясь с места и оставляя позади себя гирлянды синих огней терминала.

***

      − Они напоминают мне двух попугаев из тупых мемов во всяких пабликах, знаешь, − Паша опять курит, а Поз опять кривится, потому что дым конкретно этих сигарет способен довести его до блевотного состояния. – Типа «Славик, вон того ебни» или что-то в этом роде. Они собирались разговаривать за жизнь с Матвиенко, но повезло, что тот, который поумнее – Андрей, да? – все-таки посоветовался со мной. Они дали показания, Белого должны еще раз вызвать на допрос.

      − И что слышно там в итоге?

      Они выходят из адвокатской конторы, и Позов тут же демонстративно делает пару шагов в сторону и достает свои сигареты, на что Добровольский только лениво фыркает. Что слышно – весьма риторический вопрос в ситуации, когда следствие обычно никуда не торопится. А куда торопиться, а главное – смысл?

      − Прошел всего месяц, ну алло. Знаю, что Матвиенко посылал оперов опрашивать жильцов подъезда, но там ноль, я разговаривал с Щетковым. Многих не застали, многие ничего не знают, некоторые тупо отморозились. Думаю, будут по второму кругу, Матвиенко дотошный, насколько я знаю.

      Дима качает головой, скользя взглядом по крашеным в зелено-желтые полоски московским бордюрам, и не то чтобы особо удивляется чему-то – было бы наивно требовать разрешения такого вопроса в один месяц. Авиакомпании-то ничего, там полно других КВС, а летать в аэропорты категории С можно при желании научить любого другого командира.

      Позов по долгу службы и складу характера знает все, что происходит в каждом уголке аэропорта, знает все, о чем говорят люди и пищат мыши за канализационными решетками, и он прекрасно понимает, что руководство авиакомпании априори не готово верить в невиновность – несмотря на то, что с точки зрения пилота и служащего репутация у Арсения белоснежная, как саван.

      Разве что немного с налетом голубизны, но кого это волнует, когда поймали с травой буквально на месте.

      Никто никуда не торопится – кроме Арсения, наверное.

      − У Арса просто кукуха поедет, Паш, − Поза иногда до трясучки раздражает его неспособность как-то повлиять на ход дела, потому что он ответит за это головой почти в прямом смысле – на месте начальника службы безопасности не будут держать человека, который лезет в дела с перехватами наркотиков. – У него же вечно в голове черт-те что. Полезет творить глупости, и мы об этом даже не узнаем. В кабине пилотов он самый надежный человек на планете, но вот тут его вечно прет в дурь.

      Добровольский выискивает в папке документы, пока они идут к парковке, и отдает их Диме – какие-то свои заметки, расписания, материалы, потому что у него по делу Арсения уже пухнет и папка, и голова.

      − На, посмотришь потом, тут всякое. Я уже понял, что клиент тот еще конь педальный, но ты и сам должен понимать, что любая глупость может испортить все. И тогда вытащить его не смогу не только я, но и сам господь боженька, если Арсений хоть во что-нибудь вообще верует.

***

      Антон, конечно, предполагал, что рано или поздно это может произойти, но рандом решил посмеяться над ним за несколько дней до дня рождения Арса: да, пусть двадцатого марта у него выходной, но за день до этого его ставят на один рейс с Русланом.

      Они летят в Сочи, и Шаст решает ничего не рассказывать.

      Антон уезжает в аэропорт ночью один, решив не будить Арсения, сумевшего нормально уснуть впервые за долгое время – скорее всего, помог не пустырник и ромашковые ванны, которые то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал Бебур, а здравые врачебные пиздюли. Антон вообще все это время не может налюбоваться на концепт взаимоотношений Арса с друзьями: Бебур вот терпит-терпит, позволяя Арсению на себе ездить, а потом открывает рот и почти мгновенно ставит его на место. С Эдиком по-другому – тот сначала открывает рот и наваливает пиздюлин, а потом позволяет на себе ездить.

      Выграновский вообще на пробу оказывается нормальным парнем, несмотря на их с Антоном скомканное знакомство: он даже потом, когда Арса запирают в Москве, находит Шаста в ВК и дружелюбно поясняет ему, что теперь они в одной лодке, и если Антон только попробует выкинуть коленце (нихуя себе фразеологизмы), он, Эдик, собственноручно выебет его турбиной от самолета. На Антона это производит практически колоссальное впечатление – такие-то познания в авиации.

      Потом Выграновский почти грустно добавляет:

      − Я бы и рад Арса нахуй из своей жизни послать – и себя из его тоже, да только вот без него, долбоеба, уже все не то.

      Вряд ли Антон, если вдуматься, слышал в своей жизни что-то честнее об отношении к человеку.

      Подумав, он берет ключи от машины, потому что едва ли она понадобится Арсению, пока он не вернется с рейса – к Бебуру он точно не поедет, потому что у того как раз дежурство в аэропорте; всю дорогу Антон не может перестать думать о том, как пройдет этот рейс, когда по левую руку от него будет на расстоянии касания находиться человек, к которому у него слишком много вопросов. Шаст не питает иллюзий, что Руслан не имеет к проблемам Арса никакого отношения, и абстрагировать себя от желания включить его лицом всю приборную панель самолета оказывается до невозможности трудно.

      Антон вспоминает их первый (и пока что единственный) полет в Пекин и усмехается, потому что если Белого уже тогда хотелось придушить, то что будет сейчас, и как будут выживать его нервные клетки – не понятно. Антон тщательно пытается настроить себя, что ничего не будет − ну, помимо штатного полета в не самый простой аэропорт, и надо, кстати, проверить, сколько там ныне узлов боковой ветер.

      Шаст заходит в брифинг-рум раньше остального экипажа, и там ночью гораздо спокойнее, только Нурлан что-то эмоционально объясняет своему второму пилоту, и судя по разговору, они летят в Новосибирск. Антон обновляет свой планшет с полетным заданием и утыкается взглядом экран, глупо надеясь, что Руслан либо застрял где-то, либо обосрался и не приедет на рейс. Вопросов слишком много, но все сводится к одному, а желание вообще в принципе одно – и оно никак не стыкуется ни с воздушным кодексом, ни с уголовным, ни с правилами авиакомпании, ни с правилами поведения на борту самолета.

      Руслан приходит прямо к началу брифинга, и Антон помимо воли резко встает, и со стороны даже может показаться, что это приветствие командиру.

      Белый приветствует бортпроводников и отворачивается, обновляя планшет перед брифингом, а Антон с силой сжимает в пальцах подвернувшуюся пластиковую ручку так, что она отдается оглушительным треском по всему помещению – даже с учетом того, что проходит одновременно несколько брифингов, на него оборачиваются члены других экипажей.

      Антон не берется судить, кто здесь прав, а кто виновен, но когда он снова вспоминает отчаянную беспомощность Арсения, цепляющегося за его руки, как за спасательный круг – тогда, когда они вернулись домой из изолятора – накрывает его так, что похуй становится уже и на брифинг, и на Сочи, и на сраный боковой ветер. Какое направление, сколько узлов и каким раком придется сажать на полосу громадную тяжелую махину – ему совершенно класть.

      Антону все равно, и как пилот он сейчас – хуй собачий, конечно.

      Он едва дожидается, когда все выйдут, и ловит Руслана за рукав так, будто хочет отодрать с манжет все четыре командирских галуна; толкает в какой-то угол за дверью, где их не будет особо видно, и – вдруг опускает руки, едва попытавшись схватить Белого за ворот рубашки. Не хватает, не толкает, не бьет, не трогает ни пальцем − Руслан смотрит на него совершенно спокойно и даже не пытается что-то сделать.

      Спокойно, отрешенно и немного устало – так непохоже на все то, что во всех четырнадцати миллиардах вероятностей должно было сейчас произойти.

      И Шаст – теряется.

      − Серьезно? – Спрашивает Руслан, усмехнувшись равнодушно. – Хочешь сейчас выяснять со мной отношения с бортом в двести человек за спиной? Что бы сказал на это Арсений. Наверняка он был бы разочарован.

      Руслан Антона не боится, это видно: смотрит прямо, скрещивает на груди руки, а Шаст только и может думать о том, что Арсению сейчас этот китель с матово переливающимися золотыми полосками и не надеть даже, потому что права не имеет. Шаст не понимает механизмов своего восприятия и не стремится этого сделать, и ему достаточно знать, что он ненавидит несправедливость и привязан как-то к Арсу – достаточно, чтобы ненавидеть Руслана как единственного, кто мог все это сделать.

      И ладно, что Антону за эти месяцы стало настолько не все равно, что происходит с Арсением – ладно, это одно. Совершенно другое, когда хоть кто-то считает себя способным распоряжаться судьбами других людей.

      Ладно. Просто те, кто рожден летать, должны летать.

      − Не говори ничего про Арса, − выдыхает Шаст, зло поджав губы и отступив на шаг назад; понимает, что вот такого Руслана, прямого и не сопротивляющегося, он тронуть сейчас не сможет. – Не тебе вообще про него что-то говорить.

      − А разве не об Арсении ты собирался спросить меня? – Руслан даже улыбается и смотрит на часы, сверяя оставшиеся минуты до осмотра лайнера. – Да только я бы даже если и хотел, не сказал бы тебе ничего, потому что нечего. Я ответил на все вопросы следователя, Шастун. Хотя я прекрасно тебя понимаю.

      Это могло бы звучать издевательски, но почему-то не звучит, и Руслан поднимает планшет и стучит пальцем по корпусу – мол, не забудь обновить метеосводки и полетное задание, потому что никогда не знаешь, какие изменения могут прилететь в последний момент.

      − Я бы на твоем месте тоже вел бы себя так, − Руслан не дожидается, пока Шаст расчехлится и снова попытается его остановить. – Но ты не думай, что Арсений ангел. Проверь авионику в кабине и запусти панели управления. Подготовь чек-лист и свяжись с наземной службой, чтобы проверили систему вентиляции, предыдущий экипаж жаловался на то, что левая пробуксовывает. Без нее мы не сможем держать заданный эшелон.

      Белый накидывает сигнальную светоотражающую жилетку и первым выходит на стоянку проверять самолет, и Антон остается наедине с планшетом, спутанными мыслями и пытающимся продышать схватку самим собой.

      Антону очень жаль, что иногда в первую очередь он должен оставаться пилотом, и уже во вторую – человеком. 

***

      Боинг совершает очередные два цикла взлет-посадка, больно ударившись стойками шасси о полосу в Адлере, и утром на послеполетном брифинге в Москве в переговорную заходит сотрудник из отдела распределения, и в руках у него пара листов записи: видимо, система оповещения пилотов в настройке, и пришлось вспоминать дедовские методы – разговаривать с людьми ртом.

      − Руслан Викторович, это ваш лист записи и расписание занятий на тренажере. Рейсов в Инсбрук и Шамбери стало больше, и лицензированных на эти порты пилотов уже не хватает. У вас аккредитация на Инсбрук. Завтра первое занятие, не опаздывайте.

      У Антона каменеет спина с каждым последующим словом, и его единственное желание сейчас – сорвать с Руслана эполеты и затолкать их в помойку.

***

      Каждый раз, когда Антон выходит из аэропорта, пахнущий дорогой и еле уловимым предвкушением полета каждого из сотен пассажиров на борту, Арсений чуть-чуть лучше понимает – он ждал. Да, переживал за погоду, как всегда, когда не имеет доступа в штурвалу, мониторил флайт-трекер, разглядывал бесконечную паутину, рисуемую самолетами по всему миру, расшифровывал все доступные метеосводки – и ждал Антона.

      Не момента, когда наконец-то рядом будет человек, чтобы спасти его от неаппетитного самопоедания, а Антона. Вот так просто и одновременно невероятно для Арсения сложно – понимать, что он снова кого-то ждет.

      Каждый раз, когда Антон заходит домой, неся в руках очередные свои вещи и постепенно обживаясь у Арсения и в квартире, и под кожей, Арс чуть-чуть лучше ощущает, как нечто вокруг меняется − и это заставляет его всякий раз делать еще один шаг вперед и протягивать руку. Цепляться осторожно, высматривая в лице Шаста что-то, что могло бы сказать – я здесь, и я возвращаюсь к тебе не в последний раз.

      К тебе, зацикленному внутри своей боли и своей потери, сброшенному с трапа самолета под колеса проезжающих по стоянке челноков – изломленному и неспособному справиться с такими обычными для других людей лишениями.

      Каждый раз, когда Антон подходит к нему со спины, закрывая глаза ладонями – заходящий на посадку Боинг в симуляторе опасно кренится и нарушает глиссаду – и выключает компьютер, потому что глаза устали, Арсений чуть-чуть лучше осознает свою благодарность. Антон его не осуждает, хотя мог бы, ведь Арсений взрослый уже человек и мог бы перестать играть в самолетики.

      В том числе и те, которые стоят на полке в ряд, хвостом к хвосту: старые и новые Боинги, Аэробусы и Эмбраеры, даже какой-то смешной остроклювый Бомбардьер, который можно узнать из тысячи, как чумного доктора на улицах средневекового города.

      Шаст не осуждает, а Арсений каждый раз чуть лучше понимает, что не то чтобы без Антона не может – он без Антона не хочет.

      Не хочет без разбросанных по гостиной вещей и рубашек форменных на каждом углу, смятых так, что их гладить нужно на самом горячем режиме, не хочет без второго бритвенного станка в ванной и разводов от зубной пасты на раковине, не хочет без спонтанных поцелуев, полных горького сигаретного вкуса, не хочет без долгих ночных ласк, когда он не может уснуть – и тихих спущенных в подушку стонов.

      Хотя Арсению всегда казалось, что после Руслана он больше ни с кем вот так быть не сможет – и он до сих пор иногда берет телефон в руки и открывает окошко с контактом, так и оставшимся в памяти строчкой «Рус». Арсений пытается отогнать от себя желание услышать или увидеть – услышать и увидеть – Руслана каждый раз, когда идет по торговому центру в поисках каких-нибудь прикольных ботинок (он видел одни такие, похожие на ободранную корову, и теперь их ужасно хочет), когда готовит ужин, когда стоит в пробке, когда встречает Антона в аэропорте и даже когда пытается уснуть.

      Ему бы просто спросить, почему все так, но он боится.

      То ли услышать ответ, то ли его не услышать.

      − Арс, ты куда-нибудь на день рождения хочешь съездить? У меня выходной, − говорит Антон вдруг вместо «доброго утра», когда Арсений днем заходит на кухню, пытаясь продрать глаза. Опять будто песка насыпали, а последние капли он забыл в машине. – Молчишь, как партизан.

      Арс таращится так, словно Шаст ему не вопрос обычный задал, а что-то вроде «милый, я беременна» − и с пугающей ясностью осознает, о чем те три десятка сообщений, которые накидали Эд с Бебуром в их общую конфу, условно названную «анал-карнавал», и которые он, конечно же, не прочитал. Ему завтра тридцать семь, а он даже не помнит, какой это день недели.

      Вроде суббота.

      − Не знаю. Никуда, наверное. Как в Сочи слетали? – Спрашивает Арсений, и Антон невольно дергает плечом, но это незаметно особо – Арс вовсю занят гипнозом кофемашины, с позорным хрюканьем пытающейся выцедить дозу кофеина. – С кем летел?

      − С Ермаковым, − врет Антон, не моргнув даже и ни на секунду не усомнившись, что не хочет даже начинать разговор о Руслане. Добровольский узнал, что следствие назначило повторный обход жильцов дома, и остается надеяться, что живы еще те старушки, которые существуют с приклеенным к дверной щели глазом, чтобы видеть любое движение в подъезде. – Нормально сели, в Адлере тихо.

      − Опять с Ермаковым? – Удивляется Арс, оборачиваясь через плечо, и после сна глаза у него кажутся еще светлее и ярче, чем обычно – как то небо чертово. – Часто так. У него, кстати, такие крутые фотки в инстаграме из аэропортов, закачаешься. И где только так снимать научился.

      Арсений опасается даже заглядывать в общий чат, где эти двое наверняка уже вкинули десяток идей, как можно оторваться на его день рождения (тут лишь бы повод был, а все остальное образуется) – и ловит себя на мысли, что правда никуда не хочет. И не хочет ничего из того, что ему сейчас доступно – кроме, наверное, тех венских пирожных с сырным кремом, которые Шаст притащил откуда-то, когда они праздновали новый год в терминале аэропорта.

      Арсений думает о пирожных и вспоминает новый год, который он встретил на земле и который теперь так же на земле и проводит; вот в черных кошек он по-прежнему не верит, потому что как вообще кошки могут нести зло − в отличие от нелетной погоды. Сколько паззлов должно было сложиться, чтобы в Гатвике тогда не спустился так сильно туман, и они вылетели вовремя.

      Опять какой-нибудь взмах крыла бабочки, в рот ей ногу.

      − Давай просто побудем вместе, а отпразднуем как-нибудь позже, − Арсений думает десяток мыслей, но высказывает только одну. – Все равно Андрей работает. Потом, может, к Позу на дачу попросимся.

      И поджимает вдруг губы зло.

      − Если мне, конечно, туда разрешено.

      Выходя в ванную, Арс опять листает список контактов и останавливается на Руслане.

***

      Выграновскому не приходит в голову ничего более умного, чем написать на асфальте под окнами Арсения «лет до ста ебись и здравствуй шли всех пидаров на хУй», и хорошо, что асфальт мокрый, и пишется херово, и Бебур, приехавший позже, успевает забросать остатки надписи последним мокрым снегом.

      − Пидор через «о» пишется, − закатывает глаза только. – И с запятой ты обосрался.

***

амега – лететь .mp3

      Арсений никогда не может уснуть перед днем рождения, хотя не то чтобы сильно его ждет – просто постоянно лежит с открытыми глазами и встречает полночь; каждый год раз за разом, если не в полете, Арс встречает день рождения с открытыми глазами, и только минут через пятнадцать засыпает, пробормотав себе самому «ну, с днем рождения».

      Когда на циферблате электронных часов появляется четыре нуля, Арсений лежит на боку, одним глазом утопая в подушке, а другим гипнотизируя зеленые цифры – и пытается вспомнить, каким был его предыдущий день рождения. Конечно, он как всегда не спал, а потом, наверное, обнаружил очередной дебильный сюрприз от Эда; или от Андрея? Значит, уже не такой дебильный, Бебур любит дарить всякие стильные штуки. Например, бузинную палочку с открыткой «скажи спасибо, что не кишечная».

      А может, встретил в полете, Арсений правда не помнит, потому что детский восторг от таких праздников остался где-то в другом десятке, и куда важнее стали другие цифры – количество циклов взлет-посадка и часы налета КВС. Арсений смотрит на четыре зеленых нуля, слишком ярких в темноте, и загадывает себе летать.

      − Не спишь же, − вдруг слышится тихое сзади, и Арсений чувствует прикосновение губ к своему плечу – им обоим вечно тесно в одежде, и Антон горячий, когда обнимает его под одеялом, делясь теплом; Арс прикрывает глаза, улыбается в подушку. – С днем рождения, Арс.

      Этому моменту бы все следующие сутки длиться без прерывания на десятки звонков и сообщений, но Антон вдруг его отпускает и, выбравшись из-под одеяла, прямо так, в одних боксерах, идет на балкон – Арсений садится на постели, скрестив ноги, и смотрит хмуро, потому что а) из-за открытой балконной двери дует; б) неужели опять пошел курить?

      Антон выносит в руках эту коробку белую, которую притащил с собой после рейса в Шарль-де-Голль, и Арсений по-глупому хочет было сказать, что там же какие-то штуки для его друга-механика, но Шаст падает на постель напротив него и ставит коробку посередине – Арс понимает, что обдурили его очень по-детски, и улыбается. И это видно даже в тусклом свете рыжего уличного фонаря  – в нем давно бы сменить барахлящие лампочки.

      Коробка простая – картонная и белая, достаточно большая, и Шаст подталкивает ее к Арсению ближе.

      − Ну давай. Я не успел беспалевно его упаковать, но сделаем вид, что там есть бантик.

      Арсений тянется к коробке и неловко отдирает перекрывающий верх скотч, сцарапывая белую поверхность картона, и Шаст тихо смеется, наблюдая за торопливыми движениями, потому что можно сколько угодно не ждать дня рождения и не хотеть его праздновать – подарок открыть всегда хочется быстрее, даже если тебе уже тридцать семь, и ты КВС с бешеными часами налета на самой красивой птице в мире.

      Арсений открывает коробку и заглядывает внутрь – и спустя секунду, поняв, что там, поднимает на Антона взгляд; не нужен ни свет фонаря, ни свет ламп и солнца, чтобы видеть, как Арс меняется, улыбаясь и даже не решаясь сначала достать подарок. Шасту кажется, что в этот момент в мире, где улыбается Арсений, вообще не нужно солнце.

      Тяжелая металлическая модель Аэробуса даже не помещается в руки, и он такой же огромный по сравнению с другими моделями, как настоящий 380-ый Аэробус по сравнению со всеми остальными настоящими самолетами – литой, с белоснежной ливреей и раскинувшимися совиными крыльями. Арсений поднимает тяжелый самолет на руки и не может оторвать от него взгляд, как когда-то не мог оторвать взгляд от его реального прототипа, увидев впервые во франкфуртском аэропорте.

      У белоснежного Аэробуса даже проворачиваются лопасти всех четырех двигателей, и сигнальные огни готовы зажечься по первому зову – Арсений никогда не видел таких проработанных до последней мелочи копий самолетов.

      Арс будто птицу под брюхо держит, только она не рвется у него из рук.

      − Такие точные только во Франции есть, где их собирают, − говорит Антон и подается вперед, нажимая на какой-то механизм на крыле, и сигнальные огни горят «два-два» с перерывом, как на всех настоящих Аэробусах. – Так что рейс в Шарль-де-Голль был очень кстати.

      Они сидят вдвоем посреди разворошенной постели, за окном начало первого ночи, и опять гаснет дурацкий рыжий фонарь – сидят и рассматривают модель белого гиганта, каких, наверное, сотни настоящих сейчас в небе, и они переносят людей сквозь эшелоны, ломая время и пространство.

      Разламывая стены и границы на высоте десятка тысяч метров.

      − Красивый, правда? − улыбается Антон и, подавшись вперед, проводит пальцами по щеке Арсения, целует в губы коротким прикосновением – оставляет след, отпечаток, себя самого. – Помнишь, песня старая такая есть – лететь? И лететь по белому свету, став одним движением ветра.

      − Лететь куда-то вдаль, − подхватывает Арсений, и он, наверное, светит сейчас ярче, чем все звезды, похожие на Солнце, во всех известных человеку галактиках. – И не думать, как приземлиться, а у птиц свободе учиться.

      − Оставив все, что жаль, − Шаст смотрит на самолет, который Арсений все еще держит в руках, и тот отзывается звуком отрывающихся от взлетно-посадочной полосы шасси. – С днем рождения, Арс.

      Арсений подается вперед и упирается лбом в лоб Антона, замирая так на несколько протяженных мгновений – и впервые за долгое время действительно счастливо улыбаетс