2.
Однажды мы с Энди пили всю ночь напролет, тусуясь с нашими друзьями в университете. Мы тогда сидели в чьей-то комнате, ели вредную еду и каждые пять минут чокались хрустальными бокалами, которые наш знакомый стащил из супермаркета. Тогда играла та песня, в которой поется о люстре, а меня уже тошнило, так что я заблевала весь ковер под Сию. Я помню, Энди тогда вытер мои губы рукавом своей спортивной куртки и произнес: «это то, ради чего стоит жить». Вообще Энди умел говорить всякие штуки в абсурдные моменты. Я как-то застукала их с Сарой, вернувшись раньше положенного времени, которое мы обговаривали, составив расписание «свидание с девушками». И вот Энди вылезает из-под одеяла и говорит: «лучше прийти рано и подождать, чем прийти поздно и все упустить». Я тогда громко смеялась, а Сара на нас обиделась за эти дружеские глупости.
Я вспомнила Энди, потому что тогда, стоя в этом темном гараже, свет в который поступал только через открытую в дом дверь, я ужасно начала по нему скучать. Я вспоминала, что Энди всегда спасал меня в самых неловких ситуациях, в самых глупых происшествиях и грустных моментах. Он был рядом все два года колледжа, и я уже не помню, как жила до него. И тогда, оцепенев, смотря на плачущую передо мной сумасшедшую девчонку, я поняла, что нет больше никакого Энди. Точнее, нет меня для Энди. Он-то до сих пор жив, наверное все еще не подозревает о моей смерти, а может уже звонит моим родителям, чтобы сообщить ужасную новость. И моя мама плачет, а отец злится. Но рядом со мной нет Энди, он слишком далеко, а даже если я примчусь к нему, то он меня уже не увидит, мы с ним в разных измерениях. И вот, в чем истина — мы умираем в одиночку. И когда мы откроем глаза после целой секунды вечности, мы будем одни. Всего лишь ветер, сталкивающий прохожих с ног. И даже если меня видит эта девчонка, что кажется совсем невозможным, я все равно чувствую себя одиноко, как никогда.
Девушка вытирает слезы кулаками, возвращает биту на место на полке, оценивает урон, который я причинила гаражу — всего лишь разбросанное содержимое нескольких коробок, и начинает медленно убирать все вещи, тихо всхлипывая. Я стою, будто мои ноги приросли к полу, молчу, будто мой язык отрезали, и моргаю, как идиотка, потому что мне больше ничего не остается делать.
— Ты не первая, кто является сюда.
— Что? — речь возвращается ко мне так же неожиданно, как она пропала. — Этот дом — место ритуальных услуг или что?
— Это дом, где живу я, — вредно отзывается она, ставя тяжелые коробки обратно в железный шкаф. — Ты не первая мёртвая, которая приходит ко мне.
— Ты сумасшедшая, — фыркаю я, хотя понимаю, что она просто необычная.
— Ты вторая в списке призраков.
— Ты ведешь список?
— Думаю, пора начать, — она закатывает глаза, оборачиваясь ко мне. Черная тушь размазалась по ее щекам. — Скажи, что тебе нужно.
Я и не знала.
— Ты умерла сама или тебя убили?
Мне вдруг стало так неприятно. Я хотела спросить, почему так нагло усмехается надо мной, будто я уже ничего не значу, но я значу, я все еще существую. Но я промолчала.
— Прости, — вдруг опомнилась она, и голос ее был уже не такой грубый.
— Кто был первый?
— Девочка, что жила до нас в этом доме. Она лишь попросила меня закопать ее дневник на мысе, а затем исчезла.
— Твою мать, — руки у меня тряслись, а внутри все переворачивалось от необъяснимого страха. — Какой же бред...
— Это было шесть лет назад, — продолжает она, пропуская мои слова мимо ушей. — Но она лишь приснилась мне, указала на то, где лежит ее дневник. Он и правда там лежал.
— Ты читала его? — не знаю, зачем веду с ней беседу, потому что происходящее казалось мне таким абсурдным, таким нереальным, что становилось плохо.
И я бы боялась больше, если бы девчонка говорила все это так спокойно. Но голос у нее тоже дрожит, она осторожно подбирала слова.
— Она приказала не читать.
— И что с ней произошло?
— Она повесилась.
Я ударилась лбом о стену, мечтая пройти сквозь нее и исчезнуть из этого дурного места.
— Не волнуйся, сарай, где это случилось, снесли.
— Уж я-то не волнуюсь...
Она ловко игнорировала все мои слова. Я удивлялась ее настойчивости.
— Прошло шесть лет, — отвечает она. — И пришла ты. Только ты, — она подходит ко мне, а я резко отступаю назад и упираюсь прямо в дверь гаража, чувствуя лопатками рифлёный узор. — Ты ведь реальная.
Она протягивает руку, чтобы меня коснуться, но пальцы ее проходят сквозь мое плечо, что обоих нас до одури пугает. Девчонка бледнеет, а я, кажется, умираю во второй раз. Рука ее теплая. Это первое чувство, которое я ощутила за весь день. Я чувствовала ее.
— Как же страшно, — шепчет она, отходя.
— Просто невероятно! — я прямо вспыхиваю. — Почему ты? Почему меня не встретил Джон Кеннеди или Мерелин Монро?
— Ты ведь все еще в реальном мире, — она улыбается уголком губ. — Но я могу задать тебе такой же вопрос. Почему ты пришла сюда?
— Меня привел голос.
— Голос?
Я было открыла рот, чтобы ответить, но нас прервал шум, доносившийся со двора. Гудок машины разбил пространство между нами, и мы отлетели друг от друга так быстро, что я ударилась спиной, а девчонка чуть не упала, споткнувшись о табуретку. Она быстро сориентировалась, нажала на кнопку открытия двери, а я зашипела:
— Куда мне прятаться?
Она не повела и бровью. А я вспомнила, что невидима, и мне стало так паршиво, что хотелось плакать.
Свежий воздух наполнил комнату, я вздохнула его побольше, боясь, что у меня его снова могут отнять. Я попятилась назад, когда черная тойота стала заезжать в гараж. Багажник машины угодил мне прямо в грудь прежде, чем я успела отбежать. Девчонка прикрыла рот рукой. Фары буквально освещали меня изнутри.
— Давно пришла, Марти? (Позже поймёте почему Марти )— дверца заднего сиденья открылась, и наружу выскочил один из братьев девчонки, тот, что был помладше.
— Минут пятнадцать назад, — дрожит Марти.
Когда двигатель глохнет, из машины выходят ее старший брат и отец. Я удивляюсь их сходству: темные волосы, голубые глаза, все трое плечистые и высокие. Девчонка была не такой, но копией свое матери. Белое пятно в этой семье.
— А я думал, что нас будет ждать ужин, — отвечает брат помладше.
Они все целуют Марти в макушку, а затем уходят в дом. Дверь в гараж снова закрывается, и я чувствую появляющуюся у меня клаустрофобию. Девчонка молчит с секунду, а затем поворачивается ко мне:
— Мы поговорим позже.
— Мне сидеть здесь?
— Какая разница? — шепчет она, открывая дверь в дом. — Тебя все равно не видно.
— Очень обидно, Марти, — говорю.
— Меня зовут Ира, — отмахивается она и закрывает за мной дверь в гараж.
За эти полчаса я узнала о Ире, или о Марти, или о просто сумасшедшей девчонке несколько вещей: она была настоящим бойцом, потому что могла броситься на «грабителя» с кочергой или битой, однако боялась своих собственных кошмаров; ее очень любили в семье, а еще она была хозяйкой в доме, отвечающей за все приемы пищи и, видимо, порядок, значит, она сама по себе была ответственной. Но очень вспыльчивой, и черт знает, что вообще творилось у нее в мозгу.
Я шла за ней по узкому коридору, а дом их казался просто огромным, больше, чем выглядел снаружи. На стенах в длинных коридорах висели картины неизвестных для меня художников; гостиная, в которую мы сразу попали, была большая и светлая, с камином и двумя мягкими диванами, по спинкам которым я сразу зачем-то постучала. Девчонка не дала мне задержаться на пушистых коврах, в которых утопали мои босые ноги, а вела меня в столовую. Мне нравилось, что в их доме приобретал белый и бежевый цвет, здесь не было место черному, а если даже и был, то только в маленьких, незначительных количествах. В столовой прямо посреди комнаты стоял коричневый стол на шесть человек, на стене висел плазменный телевизор, по углам стояли цветы в горшках, а овальная арка вела на кухню, на которой уже суетился старший из братьев.
— Как их зовут? — спросила я, следуя хвостиком за девчонкой.
Она обернулась ко мне, прикрыла рот рукой и тихо прошептала, чтобы слышала только я:
— Тот, что на кухне — Феликс, который младше — Саймон.
— Почему их зовут, как котов? — захохотала я.
— Меня вообще назвали в честь героини из «Судьба человека», — улыбнулась она и встрепенулась, услышав голос отца.
Он вальяжно спускался к нам на первый этаж.
— Как твой день, Марти? — спросил он, тихо включая телевизор в столовой, чтобы тот шумел на фоне.
— Ничего особенного, — она бросает на меня короткий взгляд, но кажется, будто она смотрит куда-то в окно, которое было за моей спиной. — Много домашки задали, так что я не смогу сегодня посмотреть с вами фильмы.
Я усмехнулась. Члены этой семьи были настолько дружными и настолько вежливыми по отношению друг к другу, что становилось тошно. Но, возможно, я просто завидовала.
— А у нас на работе был прямо аврал, — говорит мужчина, поставив руки в боки и наблюдая за мелькающими картинками в новостях. — Прямо стихийное бедствие. Дождь и ветер ночью были сумасшедшими, много людей пострадало.
— Твой отец врач?
Но, конечно, девчонка молчит. С кухни пахнёт чем-то жаренным, свистит чайник, и с шумом вниз спускается Саймон. На вид он был моего возраста. Улыбчивый, громкий, будто хотел заполнить полностью дом своим позитивом. Он плюхнулся на один из стульев, забирая пульт у отца, и уже хотел переключить канал, как вдруг на экране появилось моё лицо. Мы с девчонкой одновременно ахнули и в голос заорали:
— Не переключай! — только меня никто не услышал.
— Это кто? — спросил Саймон, когда его сестра села рядом и увеличила громкость.
— В ночь на девятнадцатое октября неподалёку от кампуса Ростовского университета случилось нападение на одного из студентов,Елизаветы Андрияненко , при котором она получила травму черепа. Девушку увезли в ближайшую больницу, на данный момент он находится в коме. Елизавета Андрияненко — лучшая из студентов именитого университета, дочь бизнесмена Ростова, возвращалась в общежитие вечером восемнадцатого октября, когда на нее произошло нападение. Личные вещи украдены не были. Следствие работает над этим делом, преступника пока не нашли.
Я не заметила, как оказалась прямо перед телевизором, почти касаясь лбом плазменного экрана. Громкий голос ведущей заставлял мое сердце неистово биться в груди. Я видела свою фотографию, сделанную прохожим. Лежу, прижав руки к телу, а у моей головы растекается лужица крови, глаза плотно закрыты, губы сжаты в тонкую бледную полоску. Девчонка сзади заплакала, а ее братья начали её успокаивать. Затем на экране появилось лицо моего отца, и я отодвинулась назад, упираясь поясницей в столешницу:
— Я выясню, кто сделал это с моей дочерью , — на заднем фоне щёлкали фотоаппараты.
Затем лицо отца пропало, потому что кто-то переключил канал, и я закричала, стуча кулаками по телевизору. В это невозможно поверить — все казалось смазанным, перемешанным, будто меня резко встряхнули, либо мир вокруг меня. И где-то внутри проходит трещина, раскалывающая меня на две части. Я — сгусток энергии. Я — дух, покинувший свое тело. И я кричала, пока девчонка сзади старалась объяснить происходящее и спасти от моих кулаков телевизор, потому что тот уже начал шататься. Но я отошла сама, закрывая глаза ладонями.
— Это подруга Дженнифер, — говорит она. — Пап, ты не мог бы узнать о самочувствии этой девушки? У тебя же есть знакомые врачи в Ростове.
— Я не могу тебе ничего обещать, Марти.
— Да уж, — говорит кто-то из братьев, их голоса я ещё не различала. — Покушение на дочь бизнесмена— это серьёзно.
— Наверное, девушка была ещё той идиоткой, раз ее захотели покалечить.
— Ты не можешь знать, — заступилась за меня девчонка.
Я к ней обернулась. Она встала из-за стола и легонько кивнула на лестницу, ведущую на второй этаж. Я последовала за ней, сморкаясь в ворот хлопковой футболки.
— Сами вы идиоты, — крикнула я в пустоту, ступая на лестницу.
***
Я начала мерить шагами комнату, потому что мне было так паршиво, что хотелось убить себя. Ох, постойте-ка?
— Я почти мертва! — кричу, прекрасно зная, что меня кроме этой девчонки никто не услышит.
Я пинала ногами разноцветные подушки, разбросанные по полу, подпрыгивала на месте несколько раз, чтобы вытряхнуть из себя всю злость, но ничего не получалось. Я не существовала, а значит, моя злость — тоже. Девчонка же тихо сидела на стуле на колесиках, немного покачиваясь. Господи, как же мне в тот момент хотелось ее придушить, но я бы не могла даже ее просто припугнуть. Я лишь масса воздуха; я больше ничего не значу.
— Слушай, кома — это еще не так плохо, — она старается меня утешить, и я ведь понимаю это, но все равно петушусь, как идиотка.
— Что, если мое тело умрет? — я хватаюсь за голову и царапаю кожу, при этом не чувствуя совсем ничего.
— Но ты ведь здесь, — утверждает она. — Ты же все еще жива, пока твое астральное тело бодрствует.
Она говорит на пониженных тонах, чтобы никто, кроме меня не слышал. Я остановилась на месте, глубоко вдыхая. В комнате пахло ароматическими палочками, и я только заметила, что они горели на косметическом столике. Я стояла прямо напротив него, прямо у зеркала. И я не видела своего отражения. Я зажала рот двумя ладонями, сдерживая внутри себя вопль. Что со мной происходит? Могла ли я сойти с ума? И если это действительно сон, то пора проснуться. Я шепчу: «проснись», я говорю, отставляя руки ото рта: «ну же, проснись». Я снова дергалась, снова лохматила свои волосы, била себя по щекам. Неистово орал: «проснись, дура!», «сделай же хоть что-то, чтобы очнуться». И все это время девчонка с несколькими именами внимательно за мной смотрела, будто не хотела мешать моему припадку. Прошло минут двадцать, прежде чем она решила заговорить, к тому времени я уже сидела на краю ее кровати и молчала, сложив руки на коленях.
— Я бы тоже не смогла в это поверить, — спокойно говорит она. — Честно, я бы думала, что схожу с ума, мне и самой так сейчас кажется, потому что призрак в моем доме — последнее, чего я могла ожидать от жизни, но это все правда. И я ошарашена не меньше тебя, но пойми меня правильно, ты должна уйти.
— Как это должна? — после короткой паузы ответила я. — И куда мне идти?
— А если кто-то узнает, что ты здесь? — она смотрит на плотно закрытую дверь.
— Никто не узнает, потому что никто меня не видит. Я попробовала избить почти двадцать человек, но они все равно что от ветра прикрывались.
— Я не знаю, — она качает головой и снова на грани того, чтобы расплакаться. — Я уже чуть не загремела в психушку из-за той девушки. И мне страшно.
— Слушай, — я буквально падаю перед ней на колени. — Помоги мне. Я ведь не случайно тут оказалась, меня голос привёл.
— Какой голос? — она хмурится и смотрит мне прямо в глаза, что очень неловко.
— Я очнулась где-то на окраине, пробежал через весь город...
— В таком виде?
— Я холода не чувствую, — мотаю головой. — И я добежала до вашего бизнес-центра, а затем услышала женский тембр, слов не различала, но я пошла за ним и добралась до вашего дома.
— Мне жаль, — и её глаза блестят от слез. — Но я ничем не могу помочь тебе. Ты должна уйти.
— Я не уйду, а ты не сможешь меня заставить и не сможешь рассказать кому-то, что ты разговариваешь с полумертвой девушкой , потому что тебя посчитают сумасшедшей. Тогда мне придётся ходить с тобой до конца твоих дней, поверь, моё тело будет подключено к аппарату так долго, пока у отца не исчезнут все деньги, а у нас их до тошноты много. Представь, каково это — всю жизнь прожить с призраком красивой девушки и не иметь возможности ее поцеловать.
Она немного улыбается, и я вместе с ней.
— Это шантаж!
— Нет, это мольба о помощи. Помоги мне очнуться. Я не знаю, как, я не знаю, насколько долго меня хватит, но пока я жива, пока я дышу, я умоляю тебя, — я сжала её ладони в своих, точнее, мне так казалось, потому что мои руки растворились в её. — Я заплачу тебе, сделаю все, что ты хочешь, для меня не проблема. Только верни меня к жизни.
Она молчит, и я прекрасно понимаю то, что таится у нее внутри. В глазах ее — грусть, в каждом движении — неуверенность, и будь я чуточку лучше, как человек, то сразу бы ее оставила, но прямо сейчас я — дух, прямо сейчас я борюсь за свою жизнь, поэтому закрываюсь от посторонних эмоций. В конце концов, мое тело не умрет, пока не умру астральная я. В конце концов, смерть не входила в мои планы.
— Я не знаю, как помочь тебе.
— Мы найдем выход.
Я расхаживаю по комнате, будто у себя дома: щупаю белый тюль, статуэтки из глины и мрамора на полках, разглядываю распечатанные картинки, висящие на стенах. Над кроватью девчонка повесила гирлянду, так что когда она включена, это может смотреться очень мило. Я знала, что многие девчонки любят вешать огоньки в своих комнатах, так что это было совсем не удивительно. Я дотрагиваюсь до маленьких лампочек в виде звезд, и они тут же загораются и освещают всю комнату золотым светом. Я вздрагиваю от неожиданности, смотрю на девчонку, а она даже побледнела, хотя, возможно, все время была такой.
— Красиво, — говорю я, а ее нижняя губа дрожит. — Что-то не так?
— Как ты это сделала?
— Сделала что? — я стою на ее кровати на коленях, все еще держа в пальцах пару лампочек.
— Отпусти! — вскрикивает она, и я резко отдергиваю руку. Комната погружается во мрак. — Ты в прошлой жизни электриком была? — она даже вскочила на ноги. — Что это такое?
Я подношу дрожащую руку к гирлянде и кончиками пальцев дотрагиваюсь до пластмассовых звездочек. В ту же секунду они вспыхивают желтым, и я снова убираю руку, и снова мы оказываемся в черноте ночи.
— Попробуй включить свет!
Она запрыгивает ко мне на кровать, так что матрас немного прогибается под нашим общим весом, и я почти что падаю, но ловко удерживаюсь, цепляясь за холодную стену. Я подпрыгиваю, касаясь маленькой люстры, на стекло которой приклеены разноцветные стеклышки; догадываюсь, что девчонка сама ее обклеивала, и тихо усмехаюсь. Свет не зажигается, но только потому, что я не дотрагиваюсь до самой лампочки. Девчонка подставляет под мои ноги подушки, так что я становлюсь еще выше и снова подпрыгиваю, на этот раз зацепляя лампу. Свет мигает всего на секунду, но мы оба, с девчонкой, находимся в полной эйфории, визжим, как придурки и глядим друг на друга совершенно сумасшедшими глазами. Она улыбается, а слезы больше не блестят в уголках ее глаз. Она мигом спускается, отдергивает вилку настольной лампы из розетки и протягивает мне. Ночник остается в ее руках, а я, приподнимая плафон, касаюсь холодной лампочки, тут же вспыхивающей в моих пальцах. Я заливисто смеюсь то ли от факта этого чуда, то ли просто от того, насколько нереальным это кажется.
— Как ты это делаешь? — восхищается девчонка.
— Понятия не имею.
Ее карие глаза в желтом свете лампы горят темно-зеленым, губы алые, а волосы отдают золотом, так что я разглядываю ее очень долго, и это смущает девчонку, потому что щеки ее тут же краснеют, а я снова смеюсь.
В дверь раздается стук, да такой резкий и неожиданный, что мы обе подскакиваем, уставившись на нее. Девчонка отставляет лампу от моих пальцев, так что мы снова в темноте, несмотря на свет уличных фонарей, прорывающийся через тюль. Девчонка открывает дверь, а за ней стоит ее отец с подносом.
— Ты чего тут кричала? — спрашивает он, проходя внутрь. — И почему темно?
— Паука увидела, — говорит она, а я специально шагаю за ней по пятам. Подойду ее ближе — и точно растворюсь в ней. — А темно, потому что я еще не успела включить свет.
— За двадцать минут? — он вскидывает бровь, включает главную лампу и ставит на письменный стол у окна поднос с едой и чем-то в стакане.
— Я болтала с Дженнифер, — девчонка начинает стягивать с себя свитер, а под ним оказывается белая футболка с желтыми буквами «только одинокий знает, почему я плачу»*, что я нахожу ужасно смешным, и она абсолютно точно замечает это. — Рассказала ей про ее подругу , что ты можешь уладить некоторые вопросы, да?
— Я позвоню в больницу после ужина.
Отец ее был довольно серьезным, внимательно следил за дочерью, за тем, что она говорит и как странно себя ведет. Брови его всегда были сдвинуты к переносице, на лбу — линии морщин, а стоит он всегда прямо и говорит так же: четко и понятно.
— Спасибо, пап, — говорит девчонка, складывая свитер в шкаф.
Я заглядываю за ее спину, в платяном шкафу невообразимый бардак, хотя в комнате абсолютная чистота. На стенке за пиджаками и джинсовой курткой я замечаю черно-белую фотографию Джеймса Дина**. Вот как получается. То, что и так не видно вооруженным взглядом — не обязательно прятать. И эта Ира восхищает меня с каждой секундой все больше и больше.
Отец ее выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой, но девчонка ее тут же захлопывает, так что мы снова остаемся наедине. Тушенное с грибами мясо, лежащее на тарелке, невероятно вкусно пахнет, и я судорожно начинаю вспоминать, когда ела в последний раз. Перед глазами встает картинка завтрака в общей столовой. Рядом со мной — Энди, передо мной — Сара. Я была абсолютно счастлива в то время, однако не понимал этого.
— Ты голодна? — девчонка прослеживает мой взгляд, а я пожимаю плечами. — Попробуй кусочек.
Я сначала пялюсь на нее удивленно, но все-таки решаюсь проверить, что выйдет из этого цирка. Я отрезаю маленький кусочек, накалываю его на вилку и кладу себе в рот, пережевываю, однако никакого прогресса не замечаю. Я жую пять, десять секунд, но мясо остается целым, при этом никуда из моего тела не проваливаясь. Девчонка нервно смеется и сама садится за стол, начинает жевать и нагло меня дразнить. Я вытаскиваю пальцами изо рта целый кусок и кладу ей обратно в тарелку.
— Какой ужас!
— Он даже без слюней, — замечаю я и снова смеюсь.
— Ну почему мне досталось такое ужасное привидение?
— Радуйся, что мне не хочется вырвать тебе глаза и утащить за ногу в свой астральный мир, — я сажусь рядом с ней, пододвигая к столу пуфик розового цвета. — Скажи, наконец, свое имя.
— Ирина Лазутчикова, — говорит она, сделав глоток из стакана. — Мои братья называют меня «Марти», потому что в детстве я фанатела по Марти МакФлаю из «Назад в будущее», но не им шутить об этом, ребятам, с именами котов, — у нее явно улучшилось настроение. — Ты можешь называть меня Ирина или Ира, я не имею предпочтений.
— А я могу называть тебя Ира?
— Делай, что хочешь, — кивает она, разрезая мясо на несколько маленьких кусочков. — Но только поскорей свали отсюда.
— У-у-у.
— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — говорит девчонка, смотря мне в глаза. — Но я ничего не могу тебе обещать. Давай договоримся.
Она полностью поворачивается ко мне, так что если бы я состояла из плоти, то мы бы стопроцентно касались коленями. Она дожевывает кусок мяса, тянет время, выпивая весь сок из стакана, а затем нагло улыбается, снова дразня меня.
— Я выясняю все, что связано с твоим появлением, а ты не мешаешь мне жить, не лезешь в мои дела и абсолютно точно не рушишь все, что я люблю.
— Ты, пожалуйста, не делай из меня чудовище. Не в моих интересах убить тебя.
— У нас есть месяц на то, чтобы разобраться, почему ты застряла здесь, понимаешь?
— Откуда такие сроки? — удивляюсь я, широко раскрывая глаза.
— Потому что через месяц у твоего отца спросят, хочет ли он отключить аппарат поддерживания жизни. Ты должна очнуться хотя бы до этого времени.
— Мой отец ни за что не отключит ИВЛ!— вскрикиваю я.
— Ладно, — отвечает она. — Но если тебя уже подключили к ИВЛ, то ему сообщили, что дела плохи.
— Да откуда ты знаешь?
— Мой отец работает в спасательной службе, — она загибает большой палец. — И не твое дело, — она загибает средний палец.
Я пытаюсь возмутиться, набирая в грудь воздуха, но у меня не получается, потому что девчонка меня сразу прерывает:
— Просто помни, что пока ты здесь в своем астральном теле, то там, твоя оболочка, твое настоящее тело изо всех сил борется с происходящим.
— Что будет, если мы не узнаем, как выбраться до поставленного срока?
— На третьем месяце такого состояния твоему отцу снова зададут этот вопрос. И лучше бы нам вернуться поскорее. И тебе правда будет хуже, если ты будешь слишком долго находиться здесь.
— Допустим, я тебе верю, — выдыхаю я. — Почему я не могу здесь задержаться?
— Будет намного сложнее приходить в себя. Это главное.
— Так я не понимаю, ты согласна мне помочь?
— Я что-нибудь придумаю.
— У тебя есть месяц?
— Я искренне надеюсь, что смогу что-нибудь придумать, — отвечает она.
— Напомни, откуда ты знаешь так много о коме? — я щурюсь.
— Ты залезла в мой дом, — усмехается она. — Но в свою душу я тебя не пущу.
***
Вскоре ее отец объявил отбой в доме, поэтому все разошлись по своим комнатам. Ира настежь открыла окно в комнате, шутя при этом, что ей нужно изгнать из затхлого помещения «всяких духов», а затем ушла в ванную. Я играла с гирляндой, висящей на стене, то включая, то выключая свет, дотрагиваясь до лампочек. Ира сказала, что я — сгусток невероятной энергии, скопившейся в моем теле, настолько сильный, что даже вообразить себе трудно. Она сказала, что мое тело продолжает бороться за жизнь, даже если я этого не замечаю, поэтому раскидываюсь электричеством. На самом деле, девчонка была далеко не глупой, возможно, немного прибабахнутой, но это все из-за того, что она боялась меня. А еще она думала, что я не слышу, как она плачет в ванной. Шум воды не перекрывал ее всхлипываний, а мне стало безумно стыдно за то, что я ее довела до такого состояния. Возможно, я была чертовой эгоисткой, возможно, я хотела добиться от нее слишком многого, но я также думала: «она ведь уже помогала мертвой девушке». Я думала: «она единственная, кто видит меня и говорит со мной», а это что-то да значило. Я не хотела отпускать Иру, потому что она была моим главным шансом на спасение. Но и привязывать к себе я ее не могла, потому что она-то все еще жива, а я лишь сгусток энергии, жалко борющийся за жизнь. И когда девчонка вернулась в комнату, переодетая в пижаму, я не сказала ей ни слова, а вот она сказала:
— Пожалуйста, иди спать в гостиную, тебе ведь многого не надо.
— Не уверена, что могу спать. Я не чувствую усталости.
— Вот как? — она выпрямляется над кроватью, с которой только что скидывала плед на пол. — Все равно иди в гостиную, потому что я не хочу, чтобы на меня пялился призрак.
— Ой, да ладно тебе!
Она протягивает мне подушку и плед, который достала из шкафа, но я-то знаю, что ни то, ни то мне не понадобится, хотя все равно беру эти дары в руки. Ира ложится, укрываясь одеялом по подбородок. Я почти не вижу ее в горе подушек. Открытая форточка окна тихо скрипит на ветру.
— Раз уж получилось так, что ты собираешься жить здесь, то живи по моим правилам, — бурчит она из-под одеяла.
— Добрых снов, Ира-Марти-противная девица, — улыбаюсь я, прикрывая дверь.
Это был мой первый день в доме Лазутчиковых. Мой первый день нахождения в астрале. И у меня был лишь один шанс на то, чтобы спастись. Этот шанс звали Ирина Лазутчикова.
И я замечаю, что она выключает свет в комнате, а затем снова начинает плакать.