1.
Меня убили. Это случилось в конце октября.
Холодно было настолько, что я не могла двигать пальцами, чтобы достать телефон из пальто, чтобы дотянуться до наушников, свисающих на одну сторону. Было слишком ветрено, для осени, и сыро, потому что в нашем районе обычно до середины октября держится бабье лето, но тогда погода будто разозлилась на наш город, решив отомстить тяжелыми тучами и ветром, кидающим деревья на землю, как фишки домино. Я возвращалась в кампус общежития и уже видела свет в окне моей комнаты и представляла своего лучшего друга Энди, который, наверное, делал домашнее задание или целовал свою девушку, потому что у них было ещё десять минут прежде, чем я появлюсь в дверях и убью всю романтику. Соблазнительное тепло, льющееся из окон кампуса, заставляло меня идти быстрее, но я разогналась на максимальную скорость, хотя до сих пор шагала, как пингвин. Ключи в кармане звенели в такт ходьбы, так что я даже попыталась подпрыгнуть, чтобы оживить звуком пустую улицу, по которой было скучно идти. Я почти дошла до территории колледжа, как услышала сзади себя знакомый голос и несколько раз про себя проматерилась, потому что, ну, черт возьми, я так ненавижу этот голос. Но я обернулась, потому что крики становились настойчивей, и последнее, что я помню — тёмные тучи над моей головой, сырой, промёрзлый асфальт и кровь, струей вытекающая из моей головы. Я прижимаю ладонь к макушке, пытаясь нащупать дыру, но не нахожу ничего, кроме мокрых, склизких волос. Все ещё находясь в сознании, я молю о том, чтобы Энди забеспокоился о моем длительном отсутствии, чтобы он пробил тревогу. Я не знаю, сколько уже лежу. Из моего рта не вырывается ни один звук, потому что все они растворились в холодном воздухе. По щекам катятся дорожки слез. И больше я ничего не чувствую. Мне всегда казалось, что смерть — это лишь переход к вечности, к чему-то по-настоящему далекому и до конца непостижимому. Но смерть — это и есть вечность, которую ты постигаешь в одну секунду. Казалось бы, одна из самых невероятных тайн человечества заключается в одной секунде. Вот твоя вечность. Одна секунда после того, как ты закроешь глаза. И все перестанет существовать. И твоя вечность окажется пустотой.
Я слышала голоса, сотни и тысячи, тихие и громкие, высокие и низкие, тягучие и быстрые, но слов я не понимала. Хотя мне удалось ухватиться за хвост голосовой кометы. Женский певучий тембр обволакивал меня тонкой пленкой, и я поддавалась этому тону так, будто медленно проваливалась в сон. Этот голос тянул меня за собой, тело моё превращалось в нечто тягучее, слабое, обездвиженное. И я плыла за голосом, растягиваясь, как нуга. И постепенно отходя от этого состояния, я стала различать слова.
«Приведи её ко мне...покажи ей...спаси её». И что самое главное, мне не было страшно. Я чувствовала невероятное успокоение.
Когда я открыла глаза, из моего рта вырвался дикий вопль, мне казалось, что он принадлежит не мне, что звучит он с противоположной стороны. Но это я кричала, разбивая громкостью пространство вокруг. Я чувствовала такую головную боль, будто тысячи гвоздей вбивают в мою черепную коробку, будто сам череп разделяют на две части, проникая внутрь холодными пальцами. Мне было так больно, что я только кричала и кричала, и много плакала, поэтому моя майка вся была мокрой, а может, это было от пота. Мне казалось, что я кричала целую вечность, но затем все чувства в миг исчезли. Не было никакой боли, ни ощущения влаги на моем теле, будто все, что было до этого, нагло стерли, не оставив мне ни единого шанса проститься со всем произошедшем. Но я наоборот была этому рада, потому что боль, которая, как оказалось, длилась всего пару секунд, буквально разрывала меня на части. И когда все исчезло, я стала оглядываться вокруг себя: было по-прежнему темно, воздух был разряжен и пах мокрым асфальтом. Я стояла посреди какой-то улицы, на которой были полностью выключены все фонари, так что это начало пугать. Ни в домах, ни в маленьком магазинчике впереди меня свет не горел, но благодаря луне, приклеившейся к небу, я видела дорогу и окрестности. Это странно, думала я, ведь когда я отключилась, небо было затянуто тучами, а теперь оно абсолютно чистое и яркое. Хотя в некоторых дворах пустых, как мне казалось, домов лежали лужи. Мне был до одури знаком этот район, но я никак не могла вспомнить, что это за место, но что больше всего поразило меня, так это то, что я не помнила, как здесь оказалась. Я упала у кампуса колледжа, а затем...
Я опустила голову. Мои ноги босые, на мне белая хлопковая футболка и белые пижамные штаны, но я не чувствую никакого холода, я не чувствую абсолютно ничего, кроме запаха влажного воздуха. Я попробовала закричать — голос у меня был. Я попробовала подпрыгнуть, и это у меня тоже получилось. И я сорвалась с места. Я бежала быстро, ускоряясь с каждым метром, а ветер свистел у меня в ушах и путался в моих волосах. Я бежала по лужам, по мокрому асфальту, не чувствовала боли от маленьких камушков, на которые наступала.И мир пролетал мимо меня или я мимо него? Казалось, что набрав такую скорость, я уже не смогу остановиться; в горле пересохло, но я совершенно не устала, будто потеряла способность уставать. Мысли о том, что я не чувствую холода, что я больше не чувствую боли, что я оказалась непонятно где, это даже не было похоже на мой город, пугали меня, выводили от себя, так что я злилась и стискивала зубы и сжимала кулаки, продолжая лишь испытывать эмоции. возь меня? Я встала на другую полосу, сжимая губы. Я глубоко дышала, однако не чувствовала громко бьющегося сердца внутри груди. Я прижала ладонь к левой стороне и не услышала совершенно ничего. Мне захотелось плакать от неизвестности, с которой я сталкиваюсь. Мне захотелось плакать, потому что я не знала, как спастись. Я стояла на дороге, дожидаясь машины, чтобы проверить свою теорию. Мне не пришлось долго ждать, потому что легковушка появилась прямо передо мной через считанные секунды. Я все еще прижимала ладонь к груди, а затем не закрывала глаза, а наоборот, напрягла зрение. Я дышала ртом, а моя грудь вздымалась и опускалась с неистовой скоростью, так что мне казалось, что мои легкие разорвутся от огромного количества кислорода. Машина ехала прямо на меня, не сигналя, не поворачивая в сторону. Она ехала прямо на меня, словно я была невидимой. Главное — не испугаться и не отбежать, думала я, но все еще чувствовала страх каждой клеточкой своего тела. А затем слезы полились по моим щекам, хотя я не всхлипывала. Я приготовилась к удару, к верной смерти, не зная, зачем я это делаю, но ничего не произошло. Я обернулась, а ветер грубо ударил меня по лицу и залез под рубашку, стискивая меня в холодных объятиях и царапая кожу. Машина сверкала задними фарами, а затем скрылась за холмом. Я оставалась стоять посреди дороги. Я снова закричала. И крик этот был посвящен пустоте. Жаль, что ей было плевать. Я больше не могла бежать не от усталости, а потому что мне просто не хотелось, я не видела в этом никакого смысла. Я шла по улицам города, казавшегося мне невероятно знакомым, будто какие-то картинки, мелькающие в моей памяти, будто отрывки воспоминаний, как на старой киноленте с заедающими кадрами. Я прошла так много километров, что сбилась со счету, не знала, что мной движет, но продолжала идти. Пальцами ног я ощущала неровности асфальта, ощущала каждый камушек, травинку, на которую наступала. Я пробовала биться головой о фонарный столб, но не почувствовала абсолютно ничего, кроме плохо пахнущего железа. Я била ногой по стенам закрытых магазинов, но кроме шершавого покрытия не нашла ничего. Существовала ли я? Я не знала. Мог ли это быть сон? Я не знала. Но не могла проснуться, я не могла проснуться, как бы не старалась, как бы не била себя, как бы не калечила, как бы не кричала и не прыгала. Мое тело не уставало, мое тело не болело, будто я была сделана из резины, будто я была куклой, чьей-то игрушкой из детского магазина, неживой, ненастоящей, оставленной посреди неизвестных мне улиц. И поэтому я продолжала идти дальше, не понимая, что делать. Некоторое время я звала Энди, но, конечно, ничего не выходило. Энди здесь не было. До самого рассвета я находила людей на улицах этого города, билась о них, задевала, кричала на них, но все, что они чувствовали — резкие или слабые порывы ветра. И вот, чем я стала — всего лишь дуновение ветра, ничего не значащее, никого не волнующее. Я просто ветер в волосах прохожих. И ко мне пришла еще одна мысль, жуткая, ядовитая. Что, если я мертва? Что, если то, что со мной случилось у кампуса — было моей смертью? И теперь я заключена...непонятно где. Это не рай, это не ад и не чистилище, о которых нам рассказывают на уроках религии. Тогда где я? Чему я теперь принадлежу? Я все шла и шла без какой-либо цели, останавливаясь у витрин магазинов, открывающихся с рассветом, у домов, из которых выходили люди. Я все шла и шла, успокаивая себя тем, что я просто сплю, что этот долбанный кошмар существует лишь в моем воспаленном мозгу. И город этот — выдуманный, однако на что-то сильно похожий. Но ведь в своих снах мы проецируем лишь те места, которые когда-либо видели, тех людей, с которыми когда-либо встречались. И я действительно решила, что сплю, пока снова не услышала этот голос. Я вспомнила его, вспомнила чувство, приятно растягивающее меня в разные стороны. И голос этот был тихим, так что среди шума просыпающегося города я пыталась вслушиваться. И, в конце концов, снова побежала. Я бежала, пытаясь различить слова, и голос становился все громче, что помогало мне понять, что я двигаюсь в правильном направлении. Этот голос вел меня через аллею платанов, через детские площадки с сонными детьми, через оживленные улицы с бизнес-центрами и высотками такими огромными, что я не рисковала запрокинуть голову вверх, боялась, что она отвалится. Хотя это было глупейшим страхом — через меня несколько часов назад проехало две машины. И сон этот становился все абсурднее. И голос вел меня через весь город. Я не могла различить слов, слышала лишь эту мелодию, этот тембр, переливающийся в ярком солнце, в теплом воздухе. От ночного дождя не осталось ни следа.
А затем голос резко затих, и я стала ругать себя, стал вертеться, будто мог повлиять на его появление, но ничего. Снова пустота. Галлюцинация привела меня к спальному району, к большим, богатым домам. Это было не похоже на то место, где я очнулась ранее, этот район явно был намного лучше по социальному статусу.
Я смотрела прямо на двухэтажный дом с распахнутыми окнами, синей крышей и голубой краской на высоких стенах. Я перепрыгнула через маленькую ограду, приземлилась на дорожке, вымощенной красным декоративным кирпичом, и пошлепала босыми ногами к двери. Что-то непреодолимое вело меня прямо к широкому крыльцу. А затем я услышала чей-то смех где-то справа. В эту секунду открывалась дверь гаража, на который я ранее не обратила внимания. Из этого домика выезжала массивная черная тойота, а из окошка высовывался молодой на вид мужчина, однако с проседью на висках, в деловом костюме. Он махал кому-то, кто стоял у двери гаража. Как только машина выехала за пределы дома, а дверь гаража начала медленно закрываться, я решилась на отчаянный шаг. Я успела забежать внутрь, пока за мной не захлопнулась автоматическая белая дверца. Я стояла в просторном помещении, тяжело дышала. Внутри никого не было.
В гараже пахло женскими духами и машинным маслом, в совокупности этот запах составлял просто ядерную смесь, поэтому привыкнуть к нему было сложно. Когда я стерпелась с этой атмосферой, я стала оглядываться. Это был обычный гараж, в моем родительском доме тоже был такой, куда сваливали старый хлам под предлогом «ещё пригодится», но, конечно, больше им никто не пользовался. На железных стеллажах лежали две бейсбольные биты, один мячик, куча фотоальбомов, банки с краской, инструменты, детские книжки, а у пола стояла коробка с игрушками, что помогло мне сделать вывод о том, что дети в этой семье давно выросли. Также здесь стояли два кресла без подушек, с протертыми спинками. Солнечный свет лился из единственного прямоугольного окна на рифлёной двери гаража. Я встала на шатающуюся табуретку и выглянула на улицу, держась пальцами за раму. По дорожке к калитке идет девушка, заплетая темные волосы в косу. Не ней висит вязанный разноцветный свитер, который большой ей по размеру, а за плечами — маленький кожаный рюкзак. Я не успеваю увидеть лица девушки; она сразу же поворачивается в противоположную от меня сторону.
А затем я давила со всей силы на кнопки на электронном щитке, но на мои касания он не реагировал. И я подумал: «что же за чудовищный сон?» Делать оставалось нечего, только ждать, когда кто-нибудь вернётся домой, а пока я оставалась заточенным в большом гараже чужой семьи. Двери мне не поддавались.
В старых коробках я нашла перьевые подушки без перьев, положила их на одно из кресел и уселась поудобней, подобрав под себя ноги. В солнечных лучах летала мошкара, заточенная в этом гараже, как и я.
Я не могла уснуть. Сидела кучу минут в кресле, настукивала мелодии пальцами по подлокотникам, подкидывала бейсбольный мяч в воздух, а потом решилась залезть в коробки с фотоальбомами. Я села напротив железных полок, вытащила из пластмассовых боксов несколько таких книжек с разноцветными картинками на обложках. Начала с самого нового. На первой странице красовалась фотография семьи из четырёх человек, причём трое были мужчины. Двое из них обнимали девушку с обеих сторон, она была всех явно младше, но я так же сделал вывод, что эти двое человек — её братья, а третий — отец. Причём лицо показалось мне знакомым, и только через несколько секунд я поняла, что это тот самый мужчина, что выезжал из этого гаража часом ранее. Девушка, его дочь, с темными волосами и в бесформенной одежде, — та, что выходила из дома. Двое взрослых сыновей были очень похожи друг на друга, но я исключала то, что они близнецы, так как были разного возраста. Все четверо они улыбались, сидя в гостиной. И если это была гостиная этого дома, то это состоятельная семья, думала я. Диван большой и просторный, за людьми — каминная полка, на которой стоят рамки с фотографиями, ваза с цветами, один игрушечный паровозик и несколько дипломов, к сожалению, я не смогла вглядеться в надписи. На всех страницах всех альбомов были эти люди, эта счастливая семья. Так я узнала, что оба брата занимались бейсболом, а потом старший поступил в медицинский колледж, а младший стал музыкантом; они были дружны с сестрой, потому что мне иногда попадались фото, где они играют втроем. Но в основном братья все делали вместе. Девушка же была довольно милой. Она выглядела не так, будто только сошла с обложки журнала, однако, я сделала вывод, что она очень следила за тем, как выглядит. Хотя она выросла в семье мужчин, поэтому одевалась преимущественно в одежду больших размеров, иногда донашивала свитера и куртки за братьями просто потому, что ей так хотелось, ведь семья была обеспеченной. Их маму я не видела нигде, кроме самого старого альбома. Сильное сходство дало мне понять, что эта женщина приходится матерью этим детям. Но фотография была всего лишь одна, на ней она сидит на пляже на золотистом песке, придерживая одной рукой соломенную шляпу, и улыбается так ярко, что затмевает летнее солнце. Она была красива, без преувеличения. Я не могла придумать ничего, кроме несчастного случая, что мог с ней случиться, и почему она не появлялась на страницах новых альбомов. Возможно, она умерла, возможно, оставила семью, но я никогда не смогла бы об этом узнать, потому что ни у кого не мог спросить. И я отложила все фотографии в сторону. Время тянулось бесконечно. Я постоянно смотрела из окна на проезжающие мимо машины, ждала один единственный черный автомобиль, что заедет в этот чертов гараж и освободит меня из этой тюрьмы, пропитанной воспоминаниями и машинным маслом. Я была морально убита. Несколько часов я слонялась туда-сюда, думала о произошедшем, отчаянно кидалась в стены гаража, чтобы снова не почувствовать боли, чтобы снова постараться проснуться. В конце концов, издевательство над собой мне наскучило, а я еще я все-таки имела хоть какой-то инстинкт самосохранения и разум, поэтому перестала стучать найденным молотком по пальцам и биться о дверь гаража. Ни к чему это не приводило, мои чувства до сих пор были утеряны. И я снова залезла в вещи этой семьи. В этот раз в одной из коробок я нашла путеводитель по городу, в некоторых местах заляпанный, скорее всего, кофе. Когда я увидела название городка, я обомлел. Это был Азов. Я сразу поняла, почему в памяти вырисовывались улицы и проспекты. В этом городе я проводила каждое лето до тринадцати лет, потому что здесь жили мои бабушка с дедушкой. За семь лет город полностью перестроили, буквально каждый метр был новый, улучшенный. Только все же что-то здесь осталось неизменным — несколько маленьких магазинчиков, старый парк, через который я бежала, не останавливаясь. И еще одна мысль выворачивала меня наизнанку: почему я оказалась именно здесь? До моего города, Ростова , около семидесяти пяти километров, а значит, я не могла бы доехать до него за короткое время, уж тем более пробежать, уж тем более в совершенно другой одежде. Я отчетливо помнила небо, заляпанное темными тучами, как кляксами, помнил липкую кровь в волосах, звон ключей в кармане и яркий свет в нашей с Энди комнате. Но теперь это воспоминание о прошедшей ночи казалось потускневшим, потертым, будто уже ничего не значило. И с каждой секундой я убеждалась в том, что сейчас я не сплю, что реальность поступила со мной просто ужасно. На самом деле, я была мертва. И этот город теперь мое чистилище. Я переживала, я бесилась, я опрокинула все чертовы коробки в этом тупом гараже, хотя знала, что не должна была этого делать. Но я не хотела больше себя калечить. У меня все еще оставалась последняя надежда на то, что это всего лишь фантазия, что прямо сейчас я лежу в своей кровати в комнате общежития, а надо мной суетятся Энди и его девушка Сара, что они уж точно позаботятся обо мне, и я приду в себя. Но день подходил к концу, а от необъятного страха неизвестности становилось тяжело дышать. Я упала на колени, когда свет из маленького окошка перестал литься, и начал вслух читать молитвы. Когда я перепробовала все, которые знала, я стала просто просить Бога вернуть меня домой, но меня, конечно, никто не слышал. Точнее, я так думала.
Я сидела в абсолютной темноте, не чувствуя боли в ногах. Я так же не чувствовала ни голода, ни жажды, ни усталости, словно меня полностью отключили от жизни. И когда я потеряла всякую надежду, что смогу отсюда выбраться, что слова мои долетят до адресата, преодолев огромное расстояние, дверь в гараж из дома распахнулась. На пороге стояла девчонка, держа в руках кочергу. Глаза ее были широко распахнуты, и взгляд направлен прямо на меня. Я застыла.
— Что ты здесь делаешь? — заорала она, будто между нами было огромное расстояние. — Кто ты?
— Ты видишь меня? — я задыхалась, пугаясь собственного голоса.
Девчонка все еще целится в меня кочергой, но я знаю, что мне нечего бояться, ведь я только что колотила себя молотком, а ночью попала сразу под две машины. Пусть она хоть выстрелит мне в голову, я все равно ничего не почувствую. Но она считает наоборот, поэтому пользуется моим положением (я все еще стою на коленях) и бежит ко мне, замахиваясь. Я услышала неистовый визг, который, конечно, принадлежал именно ей. Она кричала, потому что кочерга прошла прямо сквозь меня и валялась в моих ногах. Я и сама испугался, но лишь всхлипнула носом.
— Что ты такое?!
— Я не знаю, — я вскакиваю на ноги, чтобы избавиться от чувства, что кочерга находится прямо внутри меня.
Я — приведение, я — прозрачная, я — пустота.
— Не двигайся! — девчонка хватает с полки одну из бит и снова целится в меня, будто жизнь ее совершенно ничему не научила. — Как ты сюда попала?
— Через дверь, которая открылась, когда твой отец выезжал. Я целый день здесь просидела.
— Как мы тебя не заметили? — она даже не моргает, до сих пор пристально глядит на меня.
И меня это удивляет больше всего, потому что никто до нее не видел меня, не слышал. За все утро, когда я сталкивалась с прохожими, ни один из них даже не взглянул на меня, даже не вздрогнул. А она, эта истеричка, хотя ее можно понять, разговаривает со мной и кидает в меня вещи. И я прямо так ей и выложила все. Она молчала с минуту, удерживая биту тонкими пальцами, а затем открыла рот, чтобы что-то сказать, но я её перебила:
— Мне кажется, что я мертва, — мой голос дрожит. — А ты — девочка, разговаривающая с призраками.
Она вдруг бледнеет, а бита выпадает из ее рук и с оглушительным стуком падает на пол.
— Я не думала, что это случится снова!
Она закрывает рот ладонями и начинает громко плакать.