Глава 10. Вкус нормальности
Джихун двигался по кухне с сосредоточенной грацией, словно ритуал приготовления пищи был для него такой же формой медитации, как для Александра — бой с грушей. Каждое движение было выверенным, экономным, несмотря на боль. Он нашел рисовую муку, яйца, пучок зеленого лука и несколько загадочных баночек Александра.
— Это будет ччигэ, — объявил он, его голос потерял былую напряженность и стал спокойнее, почти домашним. — Но не обычный. Так готовила моя... так готовили в моем детстве.
Вскоре по квартире поплыл божественный аромат — пряный, насыщенный, с дымными нотками и остротой, которая щекотала ноздри, но не обжигала. Александр, сидя на барном стуле, не мог оторвать глаз от сковороды, где в густом кипящем бульоне пузырились морепродукты, овощи и нечто, напоминающее нежные рисовые клецки.
Когда Джихун, стиснув зуба, поставил перед ним миску с дымящимся рагу, Александр наконец сдался. Он зачерпнул первую ложку... и его мир сузился до вкуса.
Это была не просто еда. Это была симфония. Глубокий, наваристый бульон с легкой остротой перца кочукарь, нежность морепродуктов, пикантная солоноватость анчоусов, скрытых в основе, и мягкие, тающие во рту клецки из рисовой муки. Это было сложно, гармонично и безумно, до головокружения, вкусно.
— Это... невероятно, — выдохнул Александр, забыв на секунду обо всем — о мафии, о страхе, о прошлой ночи.
На лице Джихуна промелькнула редкая, искренняя улыбка, доходившая до глаз.
—Говорят, еда лечит. Надеюсь, это работает в обе стороны.
И вот тогда произошло нечто странное. Они ели. Молчание было не неловким, а комфортным. А потом завязался разговор. Самый обычный. Не о боксе. Не о кланах. Не о пулях и ножах.
Джихун спросил, трудно ли было привыкнуть к корейской осени. Александр рассказал о первом листопаде в парке, который показался ему невероятно ярким. Он, в свою очередь, спросил, часто ли Джихун бывает за границей. Тот, избегая деталей, рассказал о запахе старой бумаги в библиотеке Бодлея в Оксфорде и о том, как шумят кипарисы на побережье в Италии.
Они говорили о книгах. Оказалось, оба терпеть не могут один и тот же нашумевший современный роман, считая его претенциозным. Обсудили, почему кошки смотрят в пустоту, и как сложно найти хороший, по-настоящему хрустящий хлеб в Сеуле. Джихун, к удивлению Александра, оказался одержим рутиной — он мог двадцать минут с упоением рассказывать о правильном способе заваривания утреннего кофе или о том, как складывать носки, чтобы они не терялись.
Александр слушал и понимал, что видит другого человека. Не наследника преступного клана, а молодого человека с изысканным вкусом, странной страстью к порядку и тихим, почти незаметным чувством юмора.
Им это нравилось. Слишком. Это была иллюзия нормальности, хрупкий пузырь, сотканный из аромата еды и обыденных тем. Александр ловил себя на том, что смеется над какой-то историей Джихуна о его неудачном походе в горы, и в этот момент его собственный смех звучал для него непривычно и свободно.
Они сидели за кухонным столом, один — боксер-мечтатель с разбитыми костяшками пальцев, другой — принц преступного мира с пулевыми шрамами. И на какое-то время они были просто двумя молодыми людьми, нашедшими неожиданный покой в компании друг друга. Этот завтрак стал самым опасным и самым желанным перемирием в их жизни, потому что оба знали — оно не может длиться вечно. Но пока что они позволяли себе в этом участвовать.