рыжий ворон

Семен пришел домой в половине пятого.
До девяти еще четыре с половиной часа. Целая вечность. Он сидел на кухне, пил чай, смотрел в стену. Боня прыгнул на колени — он даже не заметил.

— Что мне делать? — спросил он у кота.

Бонька молчал.

— Я должен ей сказать. Что так нельзя. Но как? Чтобы не обидеть?

Он ходил по квартире кругами. Садился. Вставал. Снова садился.

В половине седьмого залез в душ. Стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот день, этот поцелуй, её губы на своей щеке утром. Не смывалось.

Вылез, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел чужой человек — растрепанный, с красными глазами, с затравленным выражением лица.

— Ты преподаватель, — сказал он своему отражению. — Ты взрослый человек. Ты должен быть умнее.

Отражение молчало.

В семь он начал одеваться. Перемерил три футболки. В итоге надел ту, в которой был вчера — она пахла ею. Сам не заметил, как приложил ткань к лицу и вдохнул.

— Идиот, — сказал он себе. — Полный идиот.

Боня сидел на подоконнике и смотрел с осуждением.

В половине девятого Семен уже был готов. Сидел на краю дивана, смотрел на часы. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Надо мягко, — бормотал он. — Очень мягко. Сказать, что я за неё боюсь. Что не хочу, чтобы её отчислили. Что мы можем подождать... пока она не закончит... или пока...

Он не договорил. Звучало фальшиво даже для него самого.

Без пяти девять он встал. Подошел к двери. Открыл. Вышел в коридор общего.

Стоял перед дверью 37-й и не мог постучать.

Руку поднял — опустил. Снова поднял — снова опустил.

— Скажу мягко, — прошептал он. — Очень мягко. Она поймет.

Постучал.

---

Дверь открылась сразу. Будто она ждала за ней.

Варя стояла на пороге. В тех же шортах. В той же майке. Волосы распущены, глаза блестят. Улыбается — смущенно, но счастливо.

— Привет, — сказала тихо.

— Привет.

— Заходи.

Он зашел. В прихожей пахло дымом и еще чем-то сладким. С кухни доносился теплый запах выпечки.

— Я печенье сделала, — сказала она, перехватив его взгляд. — С шоколадом. — Идем на кухню. Чай будешь?

— Да, давай.

Они прошли на кухню. На столе действительно стояла тарелка с печеньем — кривоватым, явно домашним, но от этого еще более трогательным. Две кружки. Заварник.

Варя села, закинула ногу на ногу. Смотрела на него. Ждала.

Семен сел напротив. Смотрел на неё. На её глаза. На улыбку. На то, как она теребит край майки — нервничает? Варя?

— Лесков, — сказала она. — Ты чего молчишь?

— Думаю.

— О чем?

— О разном.

— О разном — это о чем?

Он не ответил. Взял печенье, откусил. Оно было вкусным — мягким, с кусочками шоколада, таяло во рту.

— Вкусно, — сказал он.

— Правда? — она просветлела. — Я первый раз пекла. Думала, не получится.

— Получилось. Очень вкусно.

Она улыбнулась — по-настоящему, без защиты. От этой улыбки у него внутри всё сжалось.

— Ешь давай, — сказала она. — А то остынет. Хотя печенье и холодное вкусное.

Он ел. Она пила чай, смотрела на него. Иногда улыбалась. Иногда отводила взгляд и краснела — краснела! — и снова смотрела.

— Лесков, — сказала она.

— М?

— А ты завтра придешь?

— Не знаю.

— А послезавтра?

— Варь...

— Что? Я просто спросила

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. В глазах — надежда и страх, смешанные вместе.

— Давай не будем загадывать, — сказал он осторожно.

— Почему?

— Потому что... — он запнулся. — Потому что сложно всё.

— Сложно — это когда трудно. А когда хорошо — это не сложно.

— Не всегда.

Она задумалась. Отпила чай.

— Ты о чем? — спросила тихо.

Он не ответил. Отвел взгляд.

После чая они перебрались в комнату. Варя включила телевизор — какой-то старый фильм. Села на диван, похлопала рядом.

— Садись.

Он сел. Старался держаться на расстоянии. Она пододвинулась ближе.

— Холодно, — сказала она.

— Батареи работают.

— А мне всё равно холодно.

Она взяла его руку и положила себе на плечо. Как вчера. Как будто это уже стало традицией.

Он замер. Рука лежала на её голом плече. Кожа теплая, мягкая.

— Варь...

— Что?

— Мы должны поговорить.

Она повернула голову. Смотрела на него.

— О чем?

— О нас.

Она ждала. Он молчал. Слова застревали в горле.

— Ну? — поторопила она.

— Я... — начал он и снова замолчал.

Она смотрела. Не отрываясь.

— Ты чего? — спросила она тише. — Не пугай меня..

— Не пугайся. Просто...

— Просто что?

Он убрал руку с её плеча. Сел прямо. Посмотрел на неё.

— Варь, ты мне очень нравишься. Очень.

Она улыбнулась — осторожно, будто не веря ему

— Но...

— Но?

— Но так нельзя.

Улыбка замерла.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Не знаю. Скажи.

— Я твой преподаватель.

— И что?

— И то. Меня уволят. Тебя отчислят. Ты хочешь этого?

— Нет.

— Вот видишь.

Варя на секунду призадумалась.
— А если никто не узнает?

— узнают.

— Кто?

— Люди. Они увидят. Будут сплетни. Слухи. Ты хочешь, чтобы про тебя говорили?

— Мне плевать.

— А мне не плевать.

Она замолчала. Смотрела на него. В глазах — обида, непонимание, боль.

— Значит, ты боишься, — сказала она тихо.

— Да, боюсь.

— За себя?

— За нас обоих.

— Не ври. За себя.

— Варь...

— Ты боишься, что из-за меня потеряешь работу. Что я тебе жизнь и будущее сломаю — Варя начала кричать на него

— Я не это сказал.

— Ты это думаешь.

— Нет!

— Да! Я вижу! Ты смотришь на меня и видишь проблему. А не...

Она запнулась. Отвернулась.

— Не что? — спросил он.

— Ничего.

— Варь.

— Отстань.

Она встала. Отошла к окну. Встала спиной.

— Варя, послушай...

— Я слушаю. Ты уже сказал: нельзя, страшно, проблемы.

— Я не это хотел...

— А что ты хотел? — Она резко обернулась. Глаза блестели, но слёз не было. — Сказать мягко? Чтобы я не обиделась? Чтобы я поняла и согласилась? Чтобы я сказала "да, Лесков, ты прав, давай сделаем вид, что ничего не было"?

— Я...

— Я не согласна! — Голос дрогнул, но она держалась. — Ты меня поцеловал. Ты пришел. Ты сидел тут, пил чай, ел моё печенье, смотрел на меня... А теперь говоришь "нельзя"?

— Потому что нельзя!

— Кто сказал?

— Жизнь сказала! Правила! Если кто-то узнает...

— Кто узнает? — она почти кричала. — Я никому не скажу! Ты никому не скажешь! Мы будем осторожны!

— Нельзя быть осторожными всё время.

— Можно!

— Нельзя, Варя! — Он встал. Голос сорвался.
— Нельзя, потому что я не смогу! Я не смогу быть рядом с тобой и делать вид, что ты просто ученица! Я не смогу смотреть, как ты сидишь на последней парте, и не хотеть подойти, не хотеть дотронуться, не хотеть...

Он осекся.

Она смотрела на него. Глаза огромные, блестящие.

— Чего не хотеть? — спросила она тихо.

— Всего, — выдохнул он. — Всего, что нельзя.

Она стояла, сжимая руки. Губы дрожали, но она держалась.

— И что мне с этим делать?

— Не знаю.

— А я знаю. — Она подошла ближе. Встала вплотную. — Ничего. Потому что ты уже решил. Ты пришел сюда не обсуждать. Ты пришел сказать, что всё кончено.

— Варя...

— Я права?

Он молчал. Потому что она была права.

Она отступила на шаг. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Уходи, Лесков.

— Варь...

— Уходи. Я сказала.

— Послушай...

— Нет. Ты сказал — Я услышала. Уходи.

Он стоял. Смотрел на неё. На её лицо — бледное, сжатое, с блестящими глазами. На руки, которые она сжала в кулаки, чтобы не дрожали.

— Прости, — сказал он.

Она молчала.

Он пошел в прихожую. Надел кроссовки. Открыл дверь. Обернулся.

Она стояла в дверях комнаты. Прямая. Гордая. Не плачет.

— Прости, — повторил он.

— Ты уже говорил.

Он вышел. Дверь закрылась.

---

Семен зашел в свою квартиру. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.

Стоял. Смотрел в одну точку.

Потом сполз по двери на пол.

Боня подошел, ткнулся носом в руку.

— Боня, — выдохнул Семен. — Я придурок... Я хуже, чем придурок. Я...

Он закрыл лицо руками.

И заплакал.

Тихо, беззвучно, но плечи тряслись. Он не плакал много лет. А тут — сидел на полу в прихожей, обхватив голову руками, и плакал, как мальчишка.

— Что я наделал, — шептал он. — Что я ей сказал? Зачем? Зачем?

Боня сидел рядом. Смотрел. Иногда толкал носом — то ли утешал, то ли просто проверял, жив ли.

— Я люблю её, — прошептал Семен. — Я люблю её, а сам её ранил.

Он сидел на полу долго. Потом встал, побрел в комнату. Лег на диван. Смотрел в потолок.

Перед глазами — её лицо. Как она стояла, прямая, сжав кулаки. Как сказала «уходи». Как в глазах блестело, но она не позволила себе заплакать.

— Я люблю её, — повторил он в темноту.

Боня запрыгнул рядом, устроился в ногах.

Семен не спал всю ночь.

---

Варя стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь.

Секунду. Две. Минуту.

Потом медленно прошла в комнату. Села на диван. Сжалась в комок, обхватив колени руками.

Смотрела в одну точку.

— Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.

Губы дрожали. Она закусила их, сжала зубы. Нельзя плакать. Нельзя. Она никогда не плачет. Ни перед кем. Тем более — из-за него.

Но слёзы всё равно потекли.

Тихо, беззвучно, по щекам. Она их не вытирала. Сидела, смотрела в стену, и плакала.

— Я думала... — шептала она. — Я думала, ты...

Она не договорила. Ком в горле не пускал.

На столе осталось печенье, которое она пекла. Для него. С шоколадом. Кривое, домашнее, первое в её жизни.

Она посмотрела на тарелку. Потом взяла одно печенье. Откусила.

Вкусное.

Ещё вкуснее, чем при нём.

Она зажала рот рукой, чтобы не завыть в голос.

— Я люблю тебя, — прошептала она сквозь слёзы. — А ты меня бросил. Даже не попробовав.

Она сидела так до утра. Не ложилась. Просто сидела, обняв колени, и смотрела в одну точку.

Когда начало светать, она встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — красные глаза, опухшее лицо.

— Ничего, — сказала она своему отражению. — Справлюсь, и не с таким справлялась.

Умылась холодной водой. Оделась. Пошла в университет.

Как ни в чём не бывало.

______