𝐑𝐚𝐝𝐢𝐨𝐚𝐩𝐩𝐥𝐞

Красивая циферка 77, ассоциируется с стеклом..)

_______________________________________

Всё было слишком громко. Слишком ярко. Все эти смехи, приколы, тараканы на шампуре, поцелуи за ужином. Энджел Даст смеялся громче всех. Как будто если смеяться достаточно сильно — всё остальное отступит.

Но как только он вышел за угол, в коридор, где было темно и пахло старым деревом, — улыбка сошла. Быстро. Почти с испугом, как будто она была чем-то, что вот-вот разобьют.

Он прислонился к стене и достал из внутреннего кармана маленький, почти стёртый снимок. Его семья. До ада. До всего. Его брат. Его глаза.

— Смешно, да? — прошептал он. — Даже в аду никто не даёт мне быть просто... уставшим.

Он опустился на пол. Спина скользнула по стене. Голова упала вперёд. Плечи дрожали. И впервые за долгое время из Энджела вырвался не смех, не сальный комментарий, а тихий, ломкий всхлип.

Он больше не мог.

— Я ведь стараюсь... Господи, как же я стараюсь. Для всех. Для Чарли. Для Хаска. Для тебя, мам. Но мне, чёрт возьми, страшно. Я как будто игрушка. Меня любят, пока смешно. Пока я не настоящий...

Он замолчал. Только дрожь в руках. Только глаза, которые смотрят в пустоту.

И тогда — шаги. Кто-то идёт. Он торопливо убрал фото, стёр слёзы, натянул фальшивую ухмылку.

— О, привет! Ищу свою жопу, не видели её? Кажется, опять сбежала.

Но глаза остались пустыми.

Коридор был тёмным, прохладным, со слабым запахом пыли и чего-то тлеющего — то ли воспоминаний, то ли выгоревших чувств. Али шла неспешно, с кружкой какао в руках — ей просто нужно было побыть немного одной. Но, свернув за угол, она замерла.

В полумраке кто-то сидел у стены. Фигура с опущенной головой, лёгкая дрожь плеч. Улыбки не было. Розово-белые пряди упали на лицо.

Энджел.

Али почувствовала это не головой, а сердцем — что-то здесь не так. Воздух был натянут, как перед бурей. Только вместо грома — сдержанные, глухие всхлипы.

Она сделала шаг. Осторожно. Почти бесшумно.

— Энджи?..

Он дёрнулся. Резко вскинул голову, поспешно смахнув слёзы с лица. Усмешка пронзила пространство, как всегда слишком громкая, слишком дерзкая.

— О-о, привет, рыжая лисичка. Ты чё, за какао шпионишь? Или опять надеешься увидеть, как я в кого-то влюбляюсь?

Но глаза...

Глаза были красные, затуманенные, не попадающие в фокус. Али подошла ближе, и будто что-то внутри неё треснуло.

Она знала это чувство. Когда боль скрывают под шутками. Когда тебе страшно, но ты улыбаешься. Когда единственное, чего ты хочешь, — чтобы хоть кто-то увидел по-настоящему, а не маску.

— Я… — тихо сказала она, опускаясь рядом, — …я просто почувствовала, что кому-то больно. Как-то… похолодело внутри.

Энджел замолчал. Не отвечал. Только смотрел на свои руки. Будто не знал, что с ними делать.

— Ты ведь тоже просто хочешь, чтобы кто-то понял, да?.. — прошептала Али. — Без смеха. Без ожиданий. Просто понял.

Он смотрел на неё. Впервые — без защиты. Без маски.

— Я… — голос сорвался. Он сглотнул. — …я просто боюсь, Али. Что если однажды все поймут, что я — пустышка. И тогда уйдут.

Али молчала. Но взяла его за руку.

— Я не уйду.

И он опустил голову на её плечо. Просто так. Без флирта. Без подколов.

Просто чтобы быть.
И быть увиденным.

Он долго молчал. Даже когда Али уже почти подумала, что он передумал, голос всё-таки прозвучал. Хриплый, надломленный.

— …Я ведь не всегда был таким.

Он усмехнулся, но она услышала — это не смех. Это звук ржавчины внутри.

— Когда-то я был просто мальчиком с грязной улицы. Чистый, как идиот. Мечтал стать артистом. Танцевать. Петь. Свет. Сцена. Аплодисменты... и, конечно, кто-нибудь, кто скажет, что я — молодец.

Пауза. Он глотнул воздух, как утопающий.

— А потом появился он. Я думал — любовь. Думал, спасение. А оказалось… бизнес. Я стал товаром, Али. Говорящей куклой. Куклой, которую нельзя любить, можно только использовать.

Он сжал кулаки.

— Каждый день — маска. Каждый вечер — «будь милым», «будь послушным», «заработай на себя». А ночью… я плакал. До тех пор, пока не перестал чувствовать. Даже себя.

Его голос дрогнул.

— А потом я умер. Не помню как. Только помню — не было боли, когда умирал. Она вся осталась там, в теле. Ад, по сравнению с этим, — не такое уж и страшное место.

Он отвернулся.

— Здесь я стал кем-то. Я сделал себе имя. Смешной, дерзкий, неприличный — пусть. Зато теперь никто не может использовать меня. Потому что я сам использую всех первым.

Тишина. А потом он добавил тише:

— Но иногда, знаешь… всё ещё хочется, чтобы кто-то просто прижал к себе и не отпустил. Не из желания. Не из интереса. А потому что я — живой. Потому что я всё ещё есть.

Он поднял глаза на Али. Красные, полные усталости, но честные.

— Наверное, это глупо. Но я просто… устал.

Али не ответила словами. Только положила ладонь ему на грудь. Над сердцем, которое билось как у каждого, кто хочет быть любимым.

Когда Энджел замолчал, в комнате повисла тишина, тёплая и звенящая. Али всё ещё держала руку на его груди — просто чтобы он знал: он не один.

Но в следующую секунду из тени у дверного проёма раздался знакомый, хрипловатый голос:

— …Ты мог бы сказать раньше.

Энджел вздрогнул и резко обернулся. У входа, прислонившись к косяку, стоял Хаск. Сигарета дымилась в уголке рта, но взгляд его был совсем не как обычно — не циничный, не отстранённый. В этом взгляде была глубина. И, может быть… боль.

— Как давно ты здесь?.. — прохрипел Энджел, опуская глаза.

— Достаточно, — коротко ответил Хаск и вошёл в комнату. — Знаешь… я думал, ты просто придурок. Милый, пошлый идиот, который не заткнётся даже перед лицом конца света.

Он снял шляпу, будто сбросив с себя роль, которую носил.

— Но я ведь тоже не сразу был этим ворчащим алкоголиком..

Энджел вскинул бровь.Хаск сел рядом, между ним и Али.

— У меня тоже было сердце. И я тоже любил. И меня тоже сломали. Так что не надо делать вид, что ты один такой. Мы все тут… лоскутные куклы, милый.

Он вздохнул и достал из кармана маленький, мятый бумажный пакетик. Печенье. Его любимое. Протянул Энджелу.

— На. Только одно. Не обжирайся.

Энджел хмыкнул. Но взял. Печенье было тёплым.

— Хаск…

— Да?

— Ты ведь... ты ведь не смотришь на меня, как на товар?

— Я вообще плохо вижу, — буркнул Хаск. — Но вот тебя — вижу. И не как куклу, а как того самого пацана, что хотел танцевать и быть моим любимым. Ты всё ещё им и остался. И ты не пустой. Ни черта подобного.

Энджел тихо засмеялся, дрожащим голосом.

Али смотрела на них и улыбалась. Её сердце было тёплым.

В этом аду, полном боли и шуток на грани, всё-таки рождалось настоящее чувство. И, может быть, оно спасёт их всех.

Продолжение следует...