Глава VIII. Между строк
Иногда мне казалось, что я начинаю понимать его. Как будто каждая интонация его голоса, каждый жест, случайное движение руки — всё имело свой тайный смысл, который я училась читать, как люди читают музыку по слуху. Но чем дольше я вглядывалась, тем чаще начинала теряться.
Глеб стал меняться — не сразу, почти незаметно. Сначала он просто стал отвечать реже.
«Прости, завал по работе.»
«Запись. Потом позвоню.»
Потом — вовсе не звонил. Я не сердилась. Мне хотелось верить, что всё по-прежнему. Что это просто жизнь, её ритм, в котором нельзя быть рядом каждую минуту. Но внутри — где-то под грудиной, в самом сердце — начинала звучать тревожная, тихая нота, будто кто-то, невидимый, тронул первую струну и забыл остановиться.
Когда он всё же появлялся, он был как после долгой дороги — измотанный, с красными глазами и усталыми пальцами, которые всё время дрожали. Он улыбался, но в его улыбке было что-то ускользающее, словно между нами теперь стояло невидимое стекло.
— Всё хорошо? — спрашивала я.
Он усмехался:
— Конечно. Просто... много всего.
И всё же, когда он обнимал меня — крепко, почти жадно — я чувствовала ту же теплоту, ту же близость. Как будто то, что он не мог сказать словами, он говорил прикосновением.
Иногда он исчезал на пару дней. Я писала — коротко, без упрёка. «Ты жив?» Иногда он отвечал: «Да, прости, вырубился.» Иногда — нет. Я не знала, где он. Не знала, с кем. Но всё равно ждала, как ждут возвращения весны — без права на обиду.
В эти дни я приходила в библиотеку раньше обычного. Лиза ставила кофе, смотрела на меня, прищуриваясь.
— Опять он? — спрашивала.
Я пожимала плечами:
— Наверное, просто занят.
— Или просто человек, — тихо говорила она. — Ты ведь помнишь, что они не всегда идеальны?
Я улыбалась, будто не услышала. Мне хотелось верить, что она ошибается.
Вечером, когда я возвращалась домой, город казался мне непривычно пустым. Лето уже совсем клонилось к концу, воздух был густой, как домашнее вино, и в нём чувствовалась усталость прожитых дней. Я шла медленно, будто боялась прийти в пустую квартиру, где всё — от штор до чашек — напоминало о нём.
Однажды он всё же пришёл — внезапно, без предупреждения.
Дверной звонок, тихий стук.
Я открыла — он стоял в прихожей, взъерошенный, глаза блестят, в руках — букет ромашек, сорванных будто наспех.
— Прости, — выдохнул он. — Я... запутался немного.
— Где ты был?
— Неважно, — ответил он, избегая взгляда. — Главное, я здесь.
И я не стала спрашивать больше.
Потому что, когда он обнимал, мир будто снова обретал форму.
Позднее, лёжа рядом, я слушала, как он дышит. Его дыхание было неровным — будто он спал на границе сна и тревоги. Я коснулась его руки, и вдруг почувствовала, как сильно он дрожит. Не от холода, не от страха — от чего-то, чего я не могла назвать. Тогда я подумала: может, я просто не должна всё понимать. Может, любовь — это и есть незнание. Принятие тьмы, которая живёт в другом человеке, и надежда, что она когда-нибудь рассеется.
На следующий день он снова исчез.
Без звонка, без слова.
И в тот вечер я впервые поймала себя на том, что не плачу. Просто сижу у окна, держу чашку с остывшим чаем и чувствую — внутри меня пусто, как будто кто-то вырезал звук из самой музыки.
Я всё ещё верила, что это пройдёт. Что он вернётся, объяснит, рассмеётся — и снова станет тем, прежним, светлым. Но где-то глубоко — под надеждой, под любовью — уже начало расти нечто другое. Тихое, холодное, как утренний туман.
*у автора есть тгк, буду рада, если подпишешься: melanchra