Глава IV. Тепло, от которого стынет
Когда он снова позвал, я не удивилась — будто знала заранее. Его сообщения приходили всегда так: без приветствия, без смысла, но с особым оттенком усталости, который узнаёшь с первого взгляда.
«Приезжай. Не спрашивай зачем».
И я ехала. Всегда.
Без колебаний, без объяснений, будто это не я решала — будто кто-то за меня уже всё решил.
В ту ночь было холодно, хотя лето ещё не кончилось. Он встретил меня в сером худи с капюшоном, босиком, в коридоре горела лишь лампа — тусклая, пыльная, будто светилась из прошлого. Я заметила, что под глазами — синие тени, губы обветрены, руки дрожат.
— Не спал? — спросила я.
Он усмехнулся.
— Спать — это роскошь.
Мы сидели у окна, курили. Снизу доносились звуки города — редкие машины, чей-то смех, лай собак. А между нами — почти тишина. Только редкие его вдохи, и дым, который тянулся, как мысль, не находящая конца.
Иногда он говорил что-то, словно сам с собой. О новых песнях. О бессмысленности славы. О страхе быть забытой тенью чужих ожиданий. Я слушала, чувствуя, как внутри всё дрожит от того, что он вдруг доверяет мне.
— Знаешь, — сказал он, не глядя, — иногда мне кажется, я живу только тогда, когда кто-то смотрит.
— А когда никто не смотрит?
Он усмехнулся.
— Тогда я исчезаю.
Я подошла ближе. Он стоял у окна, смотрел в темноту, где тускло отражался его силуэт. Плечи напряжённые, пальцы подрагивают, будто сжимают невидимую сигарету.
Я дотронулась до его руки.
Тихо. Осторожно.
Он не отстранился. Только повернул голову и долго смотрел — взглядом, от которого становилось трудно дышать.
— Ты странная, — сказал он вдруг.
— Почему?
— Потому что не боишься меня.
Я хотела сказать, что боюсь. Но не его — а того, что он со мной делает. Этого чувства, будто я падаю, и падение — это сладко.
Потом всё случилось само собой — без слов, без объяснений. Его губы — солоноватые, усталые. Его руки — горячие, дрожащие от предвкушения эйфории. Это не было нежностью — скорее отчаянной попыткой убедиться, что мы оба ещё живы, что можем дышать в унисон, что нам не плевать, если кто-то уйдёт. Всё происходило тихо, будто между сновидением и явью. Я не знала, сколько длился тот миг — час или вечность.
Когда он обнял меня после, в его дыхании ещё чувствовался алкоголь и что-то едва уловимое, горькое, как недосказанность.
— Ты всё равно уйдёшь, — сказал он, когда я уже засыпала рядом. — Все уходят.
— Я не уйду, — прошептала я.
Он посмотрел в потолок, усмехнулся беззвучно.
— Все так говорят.
Утром я проснулась одна. На столе — кружка с остывшим кофе, открытое окно, и клочок бумаги с рисунком сердца — неряшливым, почти рваным — и короткой строчкой:
«Вернусь вечером. Не скучай».
Я сидела на краю кровати, глядя на разбросанные вещи, и вдруг поняла — здесь всё пропитано им. Стены, запах, воздух. Даже я. Будто мое тело тоже стало частью его комнаты, его мира.
Днём он не вернулся. Вечером — тоже.
Поздно ночью пришло сообщение:
«Прости. День — в тумане. Позвоню».
Я не злилась. Я не умела злиться на него. Всё, что касалось Глеба, я принимала как неизбежность. Он был, как дождь: приходит и уходит, когда хочет.
Через несколько дней он снова позвал. Я пришла. Конечно пришла. Он открыл дверь с улыбкой — усталой, виноватой.
— Прости, я немного потерял время.
— Ты часто его теряешь?
Он пожал плечами:
— Оно и так не моё.
В ту ночь мы снова сидели у окна, молчали. И я вдруг почувствовала, что за этой близостью — бездна. Он не принадлежал никому, даже себе. И я — всего лишь тень, отражение в его разбитом на пороге зеркале. Но даже понимая это, я не могла отвести взгляд. Не могла уйти. Потому что в каждом его движении, в каждом слове была какая-то святая, болезненная правда, к которой я тянулась, как к свету.
Когда я возвращалась домой под молчаливым согласием небес, город казался стеклянным — прозрачным и хрупким. Я шла и думала: почему же от тепла может быть так холодно? И где-то в глубине уже слышала шорох — как трещину, начинающуюся в сердце. Но тогда я ещё называла её любовью.