39
Ночь уже давно опустилась на Барселону, когда семья Гавира наконец вышла из дома Эрнандесов. Воздух был прохладным и влажным — пахло морем и недавним дождём, который прошёл, пока они сидели в гостях. Фонари у крыльца разливали тёплый жёлтый свет, в котором танцевали мелкие мошки.
Пабло вышел последним. Задержался на пороге на секунду дольше, чем нужно — сам не зная зачем. Может, надеялся, что она выглянет в окно. Может, просто не мог заставить себя уйти.
— Пабло, ты идёшь? — окликнул отец уже от калитки.
Он кивнул и зашагал по знакомой дорожке. Мимо кустов, которые помнил с детства, мимо старого платана, на котором они с Сарой вырезали свои имена лет в двенадцать. Имена давно заросли корой, но он знал, что они всё ещё там. Как и всё остальное.
Дом Гави стоял совсем рядом с домом Эрнандесов. Всю жизнь они были соседями — окна Пабло выходили как раз на окна Сары. Сколько ночей он смотрел на её свет, засыпая? Сколько раз видел её силуэт за шторой? Слишком много, чтобы считать.
Аврора уже стояла у своей машины, возилась с ключами.
— Я поехала, — крикнула она, чмокнув родителей в щёки. Потом подошла к Пабло и вдруг крепко обняла его, прямо посреди улицы, при всех. — Ты держись, hermano.
— Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как от этого простого объятия сжимается горло.
Аврора села в машину и уехала, оставив за собой шлейф красных огней. Родители уже двинулись к дому — Мартин нёс какой-то пакет с остатками пирога, который мама зачем-то взяла с собой, хотя дома у них своего полно. Белен шла рядом, то и дело оглядываясь на сына. Пабло плёлся позади, глядя себе под ноги. В голове крутилось лицо Сары. Её взгляд в коридоре. Её «поправляйся» — короткое, сухое, чужое.
Дома пахло так, как пахло всегда: выпечкой, которую Белен пекла утром, отцовским одеколоном, старой мебелью и чем-то неуловимо родным, что невозможно описать словами. Пабло скинул кроссовки в прихожей и хотел сразу уйти в свою комнату, но мать остановила его взглядом.
— Пабло, иди на кухню. Я чай сделаю, — сказала она тоном, который не терпел возражений.
— Мам, я устал.
— Я знаю. Иди.
Он послушно поплёлся на кухню. Здесь всё было по-прежнему: старый деревянный стол, на котором они делали уроки, когда были маленькими, холодильник, облепленный магнитами со всех городов, где когда-либо бывала семья, часы в виде кота с двигающимися глазами — мама купила их на каком-то базаре лет пятнадцать назад и отказывалась выкидывать.
Пабло сел за стол, уронил голову на руки. Глаза жгло от усталости — и физической, и той, другой, которая сидела глубоко внутри. Белен гремела чайником, доставала чашки. Из гостиной доносился голос отца — он включил телевизор на низкую громкость, но Пабло не разбирал слов.
— На, пей, — мать поставила перед ним его любимую кружку — старую, с дурацким рисунком, которую он притащил из школы в двенадцать лет. — С мёдом, как ты любишь.
Он обхватил кружку ладонями, чувствуя тепло. Белен села напротив, сложила руки на столе и просто смотрела на него. Молча. Ждала.
— Что ты хочешь услышать, мам? — спросил он устало.
— Правду, — тихо ответила она. — Хотя бы часть правды.
— Я не знаю, как её рассказать. — Он поднял на неё глаза, и Белен увидела в них то, от чего у неё сжалось сердце. Боль. Много боли. — Я сам ничего не понимаю.
— Тогда расскажи, что чувствуешь.
Пабло молчал долго. Смотрел на пар, поднимающийся из кружки, на пузырьки мёда, тающие в горячей воде. Потом заговорил — тихо, хрипло, будто каждое слово давалось с трудом.
— Когда она уехала, я думал, что мне всё равно. Что я справлюсь. Что Анита — это то, что мне нужно. Кто-то, кто будет рядом, кто не будет убегать, кто не будет вечно спорить и доказывать. — Он сжал кружку так, что побелели костяшки. — А сегодня я увидел её в коридоре. Она стояла в двух метрах, смотрела на меня, и я... я забыл, как дышать. Понимаешь? Забыл, как дышать.
— Ох, сынок... — выдохнула Белен.
— Она спросила про ногу. Сказала «поправляйся». И ушла. — Его голос дрогнул. — А я стою там, как идиот, и думаю только о том, что за эти месяцы ни разу не чувствовал себя таким живым, как в эту секунду.
Белен встала, обошла стол и села рядом, обняв его за плечи. От неё пахло теми же духами, что и всегда — ванилью и чем-то цветочным. Запах детства.
— Ты любишь её, — тихо сказала она. Не спросила — констатировала.
Пабло не ответил. Закрыл глаза и прижался головой к её плечу, как делал в детстве, когда разбивал коленки или проигрывал важный матч.
— Я не знаю, мам. Я просто... я не знаю.
В этот момент в кармане его толстовки завибрировал телефон. Он не двинулся. Вибрировал снова. И снова.
— Ответь, — тихо сказала Белен. — Может, это важно.
Пабло вытащил телефон. Экран горел сообщениями от Аниты.
«Ты где? Я приехала, а тебя нет»
«Пабло? Ты слышишь меня?»
«Я звоню твоим родителям, если не ответишь через пять минут»
«Пожалуйста, скажи, что ты в порядке»
Он смотрел на эти строчки, и внутри разрасталась странная, тяжёлая пустота. Раньше они были его якорем. Кто-то волнуется, кто-то ждёт, кто-то заполняет тишину. А сейчас каждое сообщение давило на грудь, как камень.
— Это она? — спросила Белен, хотя и так знала ответ.
— Анита.
— Ты не хочешь отвечать?
Он покачал головой. И это движение — отрицательное, почти детское — сказало Белен больше, чем любые слова.
— Тогда не отвечай, — просто сказала она. — Побудь здесь. Со мной.
Телефон снова завибрировал. Пабло положил его экраном вниз на стол, отодвинул подальше. Пусть пиликает.
— Знаешь, что странно? — тихо сказал он, глядя в стену. — Раньше я думал, что её забота — это спасение. А сегодня я понял, что эта забота душит меня. Как одеяло, в котором жарко, но сбросить страшно.
— Это не забота, сынок, — мягко сказала Белен. — Это страх одиночества. Твой и её.
Пабло поднял на неё глаза.
— А как отличить?
— Когда человек действительно заботится, он даёт тебе дышать. Он рядом, но не лезет в лёгкие. — Она взяла его руку в свои. — С Сарой ты дышал?
Он молчал. Но ответ был в его глазах — таких знакомых и таких потерянных.
— Иди спать, — сказала Белен, вставая. — Завтра новый день. И кто знает, что он принесёт.
Он послушно поднялся, чмокнул мать в щёку и побрёл в свою комнату. На лестнице остановился, глянул в окно, выходящее на улицу. Дом Эрнандесов светился тёплым жёлтым светом в двух окнах — гостиная и... её комната.
Она не спала.
Пабло смотрел на этот свет и чувствовал, как внутри пульсирует что-то, чему он не мог дать названия. Надежда? Страх? Тоска?
Он зашёл в свою комнату. Здесь всё было так же, как в детстве: старые постеры «Барселоны» на стенах, кубки на полке, фотографии — с Сарой на пляже, с Фермином на турнире, с родителями на каком-то празднике. Он подошёл к окну и отдёрнул штору.
Окно Сары всё ещё горело.
Он стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Знал, что не увидит её — шторы были задёрнуты. Но сам свет, тёплый и живой, говорил о том, что она там. Рядом. В двух минутах ходьбы.
Телефон в кармане снова завибрировал. Анита написала: «Я не лягу спать, пока ты не ответишь. Просто скажи, что ты в порядке». Пабло вытащил телефон, посмотрел на экран, потом снова на светящееся окно за улицей. Написал коротко: «Я в порядке. Не жди меня сегодня. Я у родителей».
И выключил звук.
Лёг на кровать, не раздеваясь. В комнате пахло детством — старыми книгами, пылью на кубках, тем особенным запахом, который бывает только в доме, где ты вырос. Он лежал на кровати, не в силах сомкнуть глаз. Комнату заливал призрачный свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкие шторы. Где-то вдалеке лаяла собака, слышались редкие машины — обычные ночные звуки, которые он знал с детства.
Пабло повернул голову к окну. Штора была отдёрнута ровно настолько, чтобы видеть дом напротив. Дом Эрнандесов. Её дом.
Свет в комнате Сары всё ещё горел.
Он смотрел на это тёплое жёлтое пятно и чувствовал, как внутри пульсирует что-то странное — не боль, не тоска, а какое-то щемящее, почти забытое чувство. Раньше, в детстве и юности, он часто засыпал, глядя на это окно. Тогда оно было просто частью пейзажа — он знал, что она там, делает уроки, слушает музыку, спорит с отцом. Это было успокаивающе. Как маяк.
А потом, в последние годы, он перестал смотреть. Слишком больно было видеть этот свет и знать, что между ними стена. Что они больше не те дети, что обменивались сигналами через окна фонариками.
Сегодня он смотрел снова.
Вот оно — её окно. Те же занавески, что и всегда? Кажется, новые. Она говорила, что мама поменяла шторы? Или это он придумал? Пабло не помнил. Он помнил только, как однажды, лет в четырнадцать, они придумали систему сигналов: один длинный свет — «я дома», два коротких — «спокойной ночи», три — «выходи, срочно». Когда еще между ними не разверзлась бездна ненависти, огоньки были тайной связующей нитью между ними. Сколько раз он видел три вспышки и вылетал из дома через окно, чтобы через минуту встретиться с ней у старого платана?
Сейчас было тихо. Только ровный, спокойный свет.
Она не спала. Почему? Думала о нём? О вечере? Или просто читала, смотрела что-то, жила своей жизнью, в которой ему больше не было места?
Пабло приподнялся на локте, всматриваясь в окно. Силуэта не было видно — плотные шторы скрывали всё. Но он знал, что она там. Чувствовал кожей.
Воспоминания нахлынули волной. Как они сидели на подоконнике в её комнате, свесив ноги наружу, и болтали до утра. Как она смеялась, когда он пытался залезть к ней по водосточной трубе и чуть не свалился. Как однажды, уже взрослые, стояли у этого самого окна и молчали, потому что слов не было, а всё было сказано взглядами.
Тогда он думал, что это навсегда. Что они всегда будут рядом.
Как же он ошибался.
Телефон молчал. Анита, кажется, сдалась — или просто уснула. Пабло чувствовал лёгкий укол вины, но он тонул в другом, более сильном чувстве — в этом странном, болезненном притяжении к свету в окне напротив. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. В голове крутились слова матери: «Когда человек действительно заботится, он даёт тебе дышать». С Сарой он всегда дышал. Даже когда они ссорились, даже когда ненавидели друг друга — он дышал. А с Анитой... с Анитой он задыхался в этом коконе заботы, но думал, что так и надо. Что это и есть нормальная жизнь. Сегодня, увидев Сару, он понял, что всё это время был под водой. А она — глоток воздуха.
Пабло снова повернулся к окну. Свет всё горел. Он вдруг поймал себя на том, что считает минуты. Пятнадцать. Двадцать. Полчаса. Свет не гаснет. Что она делает? Может, тоже смотрит в окно? Видит ли его свет? Его окно было тёмным — он специально не включал лампу, чтобы не привлекать внимание. Но вдруг она знает? Вдруг чувствует, что он здесь, смотрит, не спит?
Дурацкая мысль. Сентиментальная. Детская. Но он не мог от неё отделаться.
В какой-то момент Пабло встал и подошёл к окну вплотную. Прижался лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темноту. До её окна было метров тридцать — через улицу, через палисадники, через старый платан. Расстояние, которое можно преодолеть за минуту бегом. Или за пять шагов, если бы они стояли рядом.
А сейчас — непреодолимая пропасть.
Он вспомнил её взгляд в коридоре. Не злой, не холодный. Просто... чужой. Как будто она смотрела на него сквозь стекло, как на экспонат в музее. Интересно, но не трогает.
И в то же время — эта секунда, когда она спросила про ногу. В её голосе что-то дрогнуло. Он не мог ошибиться. Он знал её слишком хорошо.
Свет в её окне вдруг мигнул. Один раз. Два.
Пабло замер, не веря глазам.
Три.
Три коротких вспышки.
Сигнал из детства. «Выходи, срочно».
Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он вглядывался в окно, пытаясь понять, не показалось ли. Но свет горел ровно, как и раньше. Никаких больше сигналов.
Может, проводка? Может, просто случайность?
Но внутри уже всё кричало: нет, не случайность. Она знала, что он смотрит. Она ответила.
Пабло стоял у окна, не в силах пошевелиться. Три вспышки. Три. Как тогда, в детстве. Что это значило сейчас? Что она хочет его видеть? Или просто дразнит? Или это сигнал бедствия? Он не знал. Но впервые за долгие месяцы он чувствовал себя живым.
Свет в её окне погас. Внезапно, резко, будто кто-то выключил рубильник. Комната напротив погрузилась в темноту. Пабло смотрел на тёмный прямоугольник, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всей улице. Что это было? Почему она погасила свет сразу после сигнала? Он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и ждал. Минуту. Две. Пять.
Ничего.
Может, она уже спит? Может, это был просто сбой? Или она включила свет, чтобы что-то взять, а потом выключила, и он придумал эти вспышки? Но три раза. Три чётких раза.
Он слишком хорошо помнил этот код. Они придумали его сами, и никто больше не знал.
Пабло медленно отошёл от окна, лёг обратно на кровать. Глаза не закрывались. Он смотрел в потолок, а перед глазами стояли три вспышки — пульсирующие, манящие, сводящие с ума.
Что ему делать? Бежать к ней? Но уже поздно, ночь, родители дома, да и что он скажет? «Я видел твой свет, ты звала?». А если это было просто совпадение? Или если это был ответ на его мысли? На его взгляд? Он не знал. Но знал другое: он не уснёт эту ночь.
За окном стало тихо. Даже собака перестала лаять. Город замер в предрассветной дрёме. А Пабло лежал и смотрел на тёмное окно напротив, надеясь увидеть ещё один сигнал. Хотя бы один.
Свет не загорался. Но в груди теплилось что-то, чего не было вчера. Надежда. Маленькая, хрупкая, почти незаметная — но она была. И от этого хотелось жить. Дышать. Ждать. Он закрыл глаза и впервые за долгое время улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. Завтра он что-нибудь придумает. Завтра он найдёт способ быть рядом. А пока — пусть будет этот свет в темноте, который она зажгла для него. Или для себя. Но он видел. Он знал. И это меняло всё.
Солнце ворвалось в комнату без спроса — яркое, наглое, совсем не соответствующее тому состоянию, в котором Пабло находился последние несколько часов. Луч упал прямо на лицо, заставив зажмуриться и отвернуться к стене. Но сон уже ушёл, растворился, оставив после себя только тяжёлую голову и противное ощущение, будто ночью его переехал грузовик.
Пабло перевернулся на спину и уставился в потолок. Тот самый потолок, на который он смотрел тысячи раз в детстве — с трещинкой в углу, похожей на молнию, и следами от старых наклеек, которые мама так и не смогла отодрать. Сколько ночей он провёл здесь, думая о чём-то своём? А сейчас мысли были только об одном — о трёх вспышках в окне напротив.
Три раза. Чётко, как в детстве. Она не могла забыть этот код. Никто не мог. Или это просто совпадение? Сбой электричества? Его измученный мозг дорисовал то, чего не было?
Пабло провёл рукой по лицу — щетина колола ладонь, глаза опухли, во рту вкус вчерашнего чая и тоски. За окном уже вовсю светило солнце, слышались голоса соседей, где-то лаяла собака. Обычное утро в его родном районе, где он знал каждую трещину на асфальте и каждую старуху на скамейке.
Внизу пахло кофе. Настоящим, свежим, с нотками корицы — мама всегда добавляла корицу по утрам. И ещё чем-то жареным, отчего желудок предательски заурчал, хотя есть совершенно не хотелось.
Пабло сел на кровати и посмотрел на тумбочку. Телефон лежал там же, где он его оставил — экраном вниз, чтобы не видеть уведомлений. Глупо, конечно. Анита за эти часы наверняка разнесла его телефон в хлам.
Он взял аппарат, перевернул. Экран загорелся, и у него перехватило дыхание.
Сорок два пропущенных. Двадцать три сообщения.
Он листал их механически, не вчитываясь в суть, просто скользя глазами по строчкам. «Где ты?», «Я схожу с ума», «Позвони мне», «Ты у родителей?», «Я приеду, если не ответишь», «Пабло, пожалуйста», «Я не понимаю, что происходит», «Ты меня пугаешь», «Я люблю тебя, а ты даже не отвечаешь»... И так до бесконечности. Последнее было отправлено в половине десятого: «Когда вернёшься, нам нужно поговорить. Я больше не могу так».
Пабло смотрел на экран и чувствовал только пустоту. Ни вины, ни тревоги, ни желания что-то объяснять. Просто пустота и усталость. Такая глубокая, что даже дышать было тяжело.
Он набрал короткое сообщение: «Я заеду вечером». Сразу же выключил звук и отложил телефон. Пусть теперь она сама разбирается со своей тревогой. У него больше нет сил быть для кого-то якорем, когда сам тонешь.
Он встал, натянул ту же мятую толстовку, в которой вчера уснул — дома можно, — и поплёлся вниз.
Лестница скрипела знакомо, каждая ступенька знала его шаги. На стенах висели фотографии в рамках: он с Авророй маленькими, родители на свадьбе, семейный портрет на пляже, где у всех смешные загорелые лица. И отдельно — он с Сарой на каком-то детском турнире, с кубком, перепачканные травой и счастливые до невозможности. Мама повесила это фото лет десять назад и так и не сняла. Пабло всегда проходил мимо, не глядя. Сегодня задержал взгляд.
Какие же они были молодые. И глупые. И живые.
На кухне было тепло и уютно — пахло кофе, омлетом и мамиными духами. Белен стояла у плиты, ловко орудуя лопаткой. Её халат был домашним, выцветшим, но таким родным, что у Пабло сжалось горло. Отец сидел за столом с планшетом в одной руке и чашкой кофе в другой, в очках для чтения, которые он ненавидел, но носил, потому что мама заставила.
Оба обернулись, когда он вошёл.
— О, проснулся! — Белен просияла улыбкой, но тут же нахмурилась, разглядев его. — Господи, Пабло, на тебе лица нет. Садись быстро, я тебя накормлю.
— Доброе утро, — буркнул он, плюхаясь на свой старый стул — тот самый, с протёртым сиденьем, на котором он просидел все школьные годы.
— Доброе, — отозвался отец, глянув поверх очков. Короткий взгляд — но Пабло успел прочитать в нём всё: и беспокойство, и любовь, и привычное «не лезу, пока сам не скажешь».
Белен уже ставила перед ним тарелку с омлетом, пышным и золотистым, рядом тосты с джемом, который она варила сама каждое лето. Чашка кофе — с молоком и сахаром, как он любил с детства, хотя последнее время не пил кофе вовсе. Она не забыла.
— Ешь, — скомандовала она, садясь напротив. — Ты вчера почти ничего не съел. И вообще, смотреть страшно — одни глаза остались.
Пабло послушно взял вилку, но еда не лезла. Он ковырял омлет, думая о том, что окно Сары было открыто сегодня утром. Он видел из своей комнаты. Занавески колыхались на ветру. А на подоконнике... неужели ему не показалось?
— Пабло, — тихо позвала мать. — Ты собираешься сегодня к себе?
Он поднял глаза. В них было столько отчаяния, что Белен вздрогнула и подалась вперёд, накрывая его руку своей.
— Не хочу, — выдохнул он. Честно, как в детстве, когда разбивал коленку и шёл к ней за утешением.
— Не хочешь — не езжай, — спокойно сказала Белен, поглаживая его руку. — Поживи у нас. Сколько захочешь.
— Мам, у меня реабилитация, тренировки...
— Реабилитацию можно проходить и здесь. До твоего центра полчаса на машине, не больше. А тренировки... — она вздохнула. — Ты сам говорил, что до конца сезона всё равно не играешь. Ну и какая разница, откуда восстанавливаться? Будешь ездить по расписанию, я тебя кормить буду, сил набираться будешь.
Мартин отложил планшет. Посмотрел на сына долгим взглядом, потом перевёл его на жену. Кивнул сам себе и поднялся.
— Я пойду в гараж, — сказал он, направляясь к выходу. — Там надо масло поменять. — У двери обернулся, глянул на Пабло. — Ты оставайся. Мать права.
И вышел, оставив их вдвоём. Щёлкнула дверь, и в доме стало тихо — только часы тикали на стене да шипела сковородка, которую Белен убрала с плиты.
Пабло молчал. Смотрел в тарелку, сжимая вилку так, что пальцы побелели. Внутри всё дрожало — от усталости, от непонятной надежды, от страха.
— Я уже написал Аните, — сказал Гави глухо. — Что заеду вечером.
Белен кивнула, не спрашивая подробностей. Только спросила:
— Ты как? Держишься?
— Не знаю, мам. — Он поднял на неё глаза, и она увидела в них то, от чего у неё разрывалось сердце. — Я вообще ничего не знаю. Ни кто я, ни где мне быть, ни что делать.
— А что чувствуешь?
— Пустоту. И... — он запнулся. — И какой-то свет. Маленький. Далеко. Не пойму, то ли надежда, то ли глюк.
Белен посмотрела в окно. Сквозь занавески был виден дом Эрнандесов. Окно Сары — открытое настежь.
— Ты видел сегодня утром? — спросила она тихо.
— Что?
— Окно. И то, что на подоконнике.
Пабло замер. Сердце пропустило удар.
— Ты про что?
— Про фигурку. Которую ты ей подарил когда-то. Она всегда её хранила. — Белен перевела взгляд на сына. — Я не знаю, что это значит. Но она поставила его так, чтобы ты видел. Не просто так.
Пабло вскочил, чуть не опрокинув стул, и подбежал к окну. Да, отсюда, с кухни, было видно хуже, чем из его комнаты. Но фигурка действительно стояла на подоконнике. Маленькая, керамическая, с дурацкими ушами. Та самая.
— Мам, — выдохнул он. — Я ночью видел свет. Три вспышки. Как в детстве.
Белен подошла к нему, встала рядом, обняла за плечи.
— Я тоже видела. Не спала, думала о тебе. Она мигала светом. Три раза.
— Значит, не показалось, — прошептал он.
— Не показалось.
Они стояли у окна, глядя на дом напротив. Солнце поднималось выше, заливало улицу золотом. Обычное утро в их старом районе, где они прожили всю жизнь. И где напротив жила она.
— Что мне делать? — спросил Пабло, чувствуя себя маленьким мальчиком, потерявшимся в толпе.
— Ждать, — ответила мать. — Смотреть. Дышать. А когда поймёшь — действовать. Но не торопись. Ты столько месяцев бежал от себя — теперь побудь на месте.
Он кивнул, прижимаясь к ней. От мамы пахло домом — тем самым, что не купишь ни за какие деньги. Тем, что всегда ждёт.
— Я позвоню Аните вечером, — сказал он. — Скажу, что остаюсь. А пока... можно я просто посижу здесь? С тобой?
— Конечно, сынок. — Она чмокнула его в висок. — Хоть весь день. Хоть всю неделю. Хоть месяц.
Они вернулись за стол. Омлет остыл, но Пабло вдруг захотелось есть. Он набросился на еду, чувствуя, как возвращаются силы. Белен сидела напротив, пила кофе и улыбалась — впервые за долгое время улыбка у неё была настоящей.
— Мам, — сказал он с набитым ртом. — А как ты думаешь, она специально? Кот этот?
— Думаю, да, — ответила Белен. — Сара всегда была умной девочкой. И она всегда умела говорить без слов. Как и ты.
Пабло посмотрел в окно. Фигурка кота стояла на подоконнике, развёрнутая прямо к его дому. Маленький маяк в море непонимания. Сегодня вечером, если свет снова зажжётся, он ответит. Три раза. Как тогда. А пока — он просто будет здесь. Дома. И надеяться.
Вечер опускался на Барселону мягко, как одеяло, которое натягивает заботливая мать. Солнце уже почти скрылось за крышами домов, оставив после себя розовато-золотистое зарево, в котором всё вокруг казалось чуть размытым, чуть нереальным — как старая фотография, выцветшая на солнце. Воздух был тёплым и густым, пахло жасмином из соседского сада, свежескошенной травой и — совсем немного — морем, которое чувствовалось даже здесь, в нескольких километрах от берега.
Пабло вышел из родительского дома, сжимая в руке ключи от машины. В кармане толстовки лежал телефон, который он намеренно не проверял последние полчаса — боялся новых сообщений от Аниты, боялся, что её голос в голове разрушит эту хрупкую тишину, которую он нашёл здесь, в родных стенах. Мама проводила его долгим взглядом, но ничего не сказала — только сунула в карман пакетик с печеньем "на всякий случай" и поцеловала в щёку.
Он спустился с крыльца, прошёл по дорожке, обсаженной мамиными розами — они цвели, не смотря ни на что, ярко-красные, пахнущие так сладко, что кружилась голова. Шаги отдавались глухим стуком по деревянным ступенькам, по каменной дорожке, по асфальту. Машина стояла у тротуара, старая, видавшая виды, но надёжная. Отец всегда говорил: "Эта тачка переживёт нас всех". На капоте лежал опавший лист, и Пабло машинально смахнул его, прежде чем потянуться к дверце.
И замер.
Дверь дома Эрнандесов открылась.
Скрип петель был таким знакомым, что у него перехватило дыхание. Сколько раз в детстве он слышал этот звук, когда выбегал на улицу, чтобы встретиться с ней у старого платана? Сколько раз провожал её до этого самого крыльца, не в силах расстаться?
И вышла Сара.
Она была в своей обычной тренировочной форме — чёрные леггинсы, белая майка, волосы стянуты в небрежный хвост, из которого выбивались влажные после душа прядки. Через плечо висела знакомая спортивная сумка, та самая, с выцветшей нашивкой юниорской сборной, которую она отказывалась менять годами. На боку болталась бутылка с водой — ярко-розовая, дурацкая, её любимая. Она что-то говорила через плечо, видимо, маме, потом закрыла дверь и повернулась.
И замерла.
Их взгляды встретились через дорогу. Через два газона, через старый платан, через все эти метры, которые вдруг стали бесконечно малыми и бесконечно большими одновременно.
Пабло застыл, не в силах пошевелиться. Рука так и замерла на ручке двери. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь, заглушая все звуки вокруг. Он слышал только его — глухие удары где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Она стояла на своём крыльце, освещённая последними лучами заходящего солнца, и смотрела на него. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. Но он знал её. Знал, как эта маска спокойствия трещит по швам, когда внутри ураган. Видел по тому, как пальцы сжали лямку сумки, как дрогнули ресницы, как она чуть заметно закусила губу — привычка с детства, когда она волновалась.
На ней были новые кроссовки — белые, с ярко-синими шнурками. Он никогда их не видел. Английские, наверное. Эта мысль почему-то кольнула острее, чем всё остальное.
Время остановилось.
Где-то вдалеке лаяла собака, кричали дети, проехала машина — обычный вечер в их старом районе. Сосед дон Педро поливал свой газон, и вода с шипением разбивалась о листья. Из дома напротив пахло жареной рыбой — семья Мендесов готовила ужин. Обычная жизнь текла своим чередом, не замечая, что для них двоих мир только что перевернулся.
Сара сделала шаг вперёд. Один. Потом другой. Сошла с крыльца, прошла по своей дорожке, остановилась у калитки. Между ними оставалось метров десять — дорога, тротуар, полоска газона. Слишком много. Слишком мало.
— Привет, — сказала она. Голос прозвучал ровно, без эмоций.
— Привет, — ответил он. Постарался, чтобы голос не дрожал. Кажется, получилось.
Она кивнула в сторону его машины:
— Куда-то едешь?
— Да. К себе. За вещами. Поживу пока у родителей.
— Понятно, — кивнула она. Ни удивления, ни вопросов. Просто констатация факта.
Пауза повисла между ними — неловкая, тягучая. Сара перевела взгляд на свою машину, припаркованную чуть дальше по улице, потом снова на него.
— Ну, я на тренировку, — сказала она, поправляя лямку сумки. — Увидимся.
Она уже сделала шаг в сторону своей красной машины, когда Пабло вдруг сказал:
— Стемнеет скоро.
Она обернулась, приподняв бровь.
— Что?
— Стемнеет, — повторил он. — А район тут не самый спокойный вечером. Я мог бы... довезти, если хочешь.
Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Он тут же пожалел о них. Слишком навязчиво. Слишком... по-собственнически.
Сара смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах не было удивления — скорее какая-то усталая настороженность.
— Пабло, — сказала она тихо. — У меня есть машина. И я не в первом классе, чтобы меня провожали.
— Я знаю, — быстро ответил он. — Просто предложил. Не хочешь — не надо.
Она молчала. В сумерках её лицо казалось высеченным из камня — красивым, но чужим. Потом она вдруг усмехнулась — коротко, безрадостно.
— Анита не будет против? Что ты развозишь меня по городу?
Имя прозвучало как пощёчина. Пабло сжал челюсть.
— Анита не решает, что мне делать, а что нет.
— Все так говорят, — пожала плечами Сара. — Ладно, спасибо за предложение. Но я сама.
Она отвернулась и пошла к своей машине. Её шаги звучали по асфальту — чётко, ровно, неспешно. Пабло смотрел, как она идёт, как открывает дверь, как бросает сумку на заднее сиденье. Как замирает на секунду, прежде чем сесть за руль.
Он должен был молчать. Должен был просто стоять и смотреть, как она уезжает. Но ноги сами понесли его вперёд.
— Сара!
Она обернулась, уже сидя в машине, с ногой на пороге.
— Что?
Он подошёл ближе. Остановился в паре метров, чтобы не давить.
— Просто... будь осторожна, — сказал он. — На тренировке. Чтобы без травм.
Она смотрела на него странным взглядом — будто пыталась прочитать что-то между строк.
— Ты за меня переживаешь? — спросила она с лёгкой иронией.
— Всегда переживал, — ответил он просто. — Даже когда ты меня ненавидела.
Сара отвела взгляд. На секунду ему показалось, что в её глазах что-то мелькнуло — что-то тёплое, живое. Но когда она снова посмотрела на него, лицо было спокойным.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Но я в порядке. Правда.
Она села в машину, захлопнула дверь. Фары вспыхнули в сгущающихся сумерках, двигатель завёлся с полуоборота.
Пабло стоял, не двигаясь, сжимая в кармане ключи так, что они впивались в ладонь. Машина Сары тронулась с места, проехала мимо него. На секунду их глаза встретились через стекло — быстро, почти неуловимо.
Она не улыбнулась. Не помахала. Просто смотрела — долгим, тяжёлым взглядом.
Потом машина скрылась за поворотом.
Пабло выдохнул — и только тогда понял, что всё это время не дышал. Прислонился спиной к своей машине, уставился в темнеющее небо. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Идиот, — прошептал он сам себе. — Что ты творишь?
Из дома вышла мама, окликнула его:
— Пабло? Ты ещё здесь? Что случилось?
— Ничего, мам, — отозвался он, не оборачиваясь. — Просто... задумался.
Он сел в машину, завёл двигатель. Посмотрел на телефон — новые сообщения от Аниты горели на экране. Не читая, отложил.
В голове крутилось только одно — её взгляд через стекло. Не злой, не холодный. Просто... чужой. Как будто он был для неё кем-то из прошлой жизни, с кем нужно быть вежливой, но не больше.
Он знал, что заслужил это. Знал, что сам всё разрушил.
Но внутри, где-то глубоко, всё равно теплилась глупая, иррациональная надежда. Та самая, которая заставляла его смотреть на её окно по ночам. Та самая, которая толкнула предложить довезти.
Он вырулил со двора, направляясь к своей квартире. К Аните. К разговору, который он откладывал слишком долго.
Дорога до его квартиры заняла минут двадцать, но Пабло показалось — целая вечность. Он крутил в голове их разговор с Сарой, её отстранённый взгляд, её ровное «спасибо, но я сама». Ничего не значило. Просто вежливость. Просто соседи, которые случайно встретились у дома.
Он пытался убедить себя в этом всю дорогу.
Не помогло.
Машина сама привезла его к знакомому подъезду — высокому белому зданию в районе, который когда-то казался ему шагом вперёд, во взрослую жизнь. Теперь от этого места веяло холодом. Пабло заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, глядя на свет в окнах своей квартиры. Третий этаж, второе окно слева. Там горел свет, пробивался сквозь полупрозрачные шторы, которые Анита купила в первый месяц их совместной жизни — «чтобы было уютно».
Пабло выдохнул и вышел из машины. Осенний воздух ударил в лицо прохладой, пахло выхлопными газами и жареными каштанами от уличного торговца на углу. Где-то играла музыка, смеялись люди — обычный вечер в Барселоне. В подъезде пахло сыростью и котами — как всегда. На площадке второго этажа кто-то оставил велосипед, на третьем — детскую коляску. Обычная жизнь обычного дома. Чужая жизнь. Чужая нормальность.
Он остановился у своей двери. Достал ключи. Замер на секунду, прислушиваясь. Из-за двери доносилась музыка — что-то испанское, ритмичное, она любила включать фоном, когда занималась делами. Гремела посуда — видимо, мыла на кухне. Обычный вечер.
Пабло глубоко вдохнул, заставляя сердце биться ровнее, и открыл дверь.
В прихожей горел свет, пахло её духами — сладкими, приторными, цветочно-ванильными, от которых у него последнее время начинала болеть голова. Рядом с зеркалом стояла её сумочка, на крючке висело новое пальто — она купила его на прошлой неделе и очень гордилась. На тумбочке лежала стопка её журналов, на полу — её тапочки, пушистые, розовые, с дурацкими помпонами.
— Пабло? — раздался голос из гостиной. — Ты пришёл?
— Да, — ответил он, снимая кроссовки и ставя их рядом с её тапочками. Такими разными. Такими чужими друг другу.
Он прошёл в гостиную и замер на пороге.
Анита стояла у журнального столика, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которого он раньше не видел. Не тревога, не обида — холодная, выжидающая настороженность.
— Привет, — сказал он, останавливаясь в дверях.
— Привет, — ответила она. Голос был ровным, но под этим спокойствием чувствовалось что-то опасное, натянутое как струна. — Долго же ты ехал от родителей. Я звонила. Ты не брал.
— Я был занят, — ответил он уклончиво, проходя в комнату и садясь на край дивана. Пружины скрипнули знакомо — этот звук он слышал каждый вечер последние месяцы.
— Занят, — повторила она с лёгкой усмешкой. — Чем? С родителями время проводит? Или, может, кого-то встретил по дороге?
Пабло нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Анита, давай без допросов. Я же написал тебе, что приеду вечером.
— Написал, — кивнула она, и в этом кивке было столько горечи, что у него кольнуло где-то под рёбрами. — Коротко и сухо. Как всегда в последнее время. Просто смс, как будто я — твой сосед по комнате, а не...
Она не договорила, но он понял. Не девушка. Не та, кто делит с ним постель и жизнь.
Она подошла ближе, остановилась в метре от него, теребя край своей футболки — его старой футболки, которую она носила дома. Мягкая, выцветшая, с логотипом «Барселоны». Раньше это умиляло. Сейчас — только давило.
— Знаешь, что я узнала сегодня, пока ты был «занят»? — спросила она тихо. В её глазах блестели слёзы, но голос оставался твёрдым. — Моя подруга скинула мне ссылку. Новость дня. Сара Эрнандес вернулась в Барселону.
Она произнесла это имя так, будто оно было ругательством. Пабло сжал челюсть, но промолчал.
— Та самая Сара, — продолжила Анита, делая шаг ближе. — От которой ты месяцами не мог отойти. Которая сбежала в Англию и бросила тебя здесь догнивать. Которая даже не позвонила, когда ты лежал с травмой. Я помню, Пабло. Я помню, как ты смотрел на телефон и ждал. Как не спал ночами. Как я сидела с тобой, держала за руку, а ты смотрел сквозь меня.
— Анита, — предостерегающе начал он.
— Нет, дай мне сказать! — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Она где была? В Лондоне, строила свою карьеру. С новым клубом и, между прочим, с новым мужчиной. Ты знаешь об этом?
Она шагнула к столику, схватила свой телефон, трясущимися пальцами открыла что-то и сунула ему под нос. На экране была фотография — Сара и Мейсон на каком-то мероприятии, оба в вечерних нарядах, она улыбалась ему, а он смотрел на неё с обожанием.
— Смотри, — голос Аниты звенел. — Смотри, как она счастлива. Она улыбается так, как с тобой никогда не улыбалась. У неё новая жизнь, Пабло. А ты... ты здесь.
Пабло смотрел на фотографию, и внутри что-то обрывалось. Сара действительно улыбалась. Легко, открыто, без той вечной напряжённости, которая была между ними последние годы. Этот англичанин смотрел на неё так, будто она была центром вселенной.
Он отвёл взгляд.
— Я знаю, что у неё есть Мейсон, — тихо сказал он. — Я в курсе.
— И ты всё равно готов бежать к ней? — Анита отшвырнула телефон на диван, он мягко приземлился на подушку. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты — запасной вариант. Тот, кого бросили. К кому она вернётся только если ей станет скучно или если этот англичанин ей надоест.
— Хватит, — сказал он, поднимаясь с дивана.
— Не хватит! — вспыхнула она, и слёзы наконец хлынули по её щекам. — Я имею право говорить! Я столько месяцев терпела твою вечную тоску, твои взгляды в никуда, твоё молчание! Я думала, что смогу тебя вытащить, что со временем ты забудешь, что я стану для тебя важнее! А ты даже сейчас, когда она вернулась, даже не пытаешься это скрывать!
Она схватила его за руку, вцепилась пальцами, не давая отстраниться.
— Посмотри на меня, Пабло! Я здесь! Я живая! Я люблю тебя! А она... она просто призрак. Тень из прошлого. И ты готов всё разрушить ради тени?
Пабло смотрел на неё — на её мокрое лицо, на тушь, размазанную по щекам, на дрожащие губы. И чувствовал только усталость. Глубокую, бесконечную усталость от этой лжи, в которой они жили все эти месяцы.
— Анита, — сказал он тихо, освобождая руку из её хватки. — Послушай меня. Внимательно.
Она замерла, глядя на него снизу вверх, шмыгая носом.
— Ты права, — продолжил он. — Ты была рядом. Ты делала для меня очень много. И я благодарен тебе. Правда. Но то, что ты говоришь про Сару... это не так работает.
— А как работает? — выдохнула она.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Я вообще ничего не знаю последние месяцы. Я потерялся. И ты... ты была рядом, но я не мог дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Потому что внутри у меня пустота. И я пытался заткнуть её тобой. Это неправильно. Это нечестно по отношению к тебе.
Анита покачнулась, будто от удара.
— Ты... ты не любишь меня?
— Я не знаю, что я чувствую, — сказал он, и это было честно. — Я запутался. Я задыхаюсь. И мне нужно побыть одному. Разобраться в себе. Понять, кто я без футбола, без травмы, без... без всего этого.
Он обвёл рукой комнату, их гостиную, их жизнь.
— Это не про неё, — добавил он тихо. — Это про меня. Я не могу дышать. И если я сейчас не выдохну, я просто сломаюсь окончательно.
Анита смотрела на него, и в её глазах боролись боль, злость и отчаяние.
— А если ты поймёшь, что хочешь быть с ней? — спросила она шёпотом. — Если уйдёшь к ней?
Пабло молчал долго. Потом ответил:
— Я не знаю. Но если я останусь с тобой сейчас, из жалости или из чувства долга, это убьёт нас обоих. Ты заслуживаешь человека, который будет выбирать тебя первым. Не потому, что больше некого, а потому что ты — его вселенная. Я не могу быть этим человеком. Не сейчас. Может, никогда.
Анита закрыла лицо руками. Её плечи тряслись, но она не издавала ни звука — душила рыдания в себе, чтобы не показаться слабой. Пабло стоял и смотрел, и внутри разрывалось что-то важное. Но это была не его боль. Не его ответственность.
— Мне нужно собрать вещи, — тихо сказал он. — Ты... ты оставайся. Я быстро.
Она не ответила. Просто стояла, закрыв лицо, и вздрагивала.
Пабло прошёл в спальню. Здесь всё было знакомо до мелочей: его сторона кровати, её подушки с рюшами, фотографии на комоде. Он открыл шкаф, достал спортивную сумку и начал молча кидать туда вещи. Несколько футболок, джинсы, бутсы, зарядка, документы, старая толстовка, в которой он спал. Только самое необходимое. Всё остальное могло подождать.
Спальня пахла ими двумя — её духами и его потом, смесь, от которой у него уже давно не было никаких чувств.
Через пять минут Анита появилась в дверях. Прислонилась к косяку, обхватив себя руками. Слёзы высохли, остались только красные глаза и опухшие веки.
— Ты вернёшься? — спросила она тихо.
Пабло замер с сумкой в руках. Посмотрел на неё — маленькую, потерянную, в его старой футболке, с размазанной тушью и надеждой в глазах.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Мне нужно время. И тебе тоже. Чтобы понять, что мы друг для друга на самом деле.
Она кивнула, сглатывая комок.
— Ты хотя бы позвонишь? Не пропадёшь?
— Позвоню, — пообещал он. — Но не завтра. Не через неделю. Когда смогу.
Анита долго смотрела на него, потом кивнула ещё раз и отошла от двери, освобождая проход.
Пабло вышел из спальни, прошёл через гостиную, забрал с дивана куртку. В прихожей на секунду задержался, глядя на их общую жизнь, застывшую в мелочах: её тапочки, его кроссовки, ключи на тумбочке, магнитики на холодильнике из поездок, которые никогда не были их общими.
— Прости, — тихо сказал он, не оборачиваясь. И вышел.
Дверь закрылась с мягким щелчком. Лестница встретила его привычной темнотой и запахом чужих жизней. Он спускался медленно, держась за перила, чувствуя, как с каждым шагом с плеч падает камень. Тяжёлый, давящий, который он носил месяцами.
На улице было свежо. Уличный торговец всё ещё жарил каштаны на углу, и их сладковатый запах смешивался с выхлопными газами. Пабло бросил сумку на заднее сиденье, сел за руль и долго сидел, глядя на свет в окнах своей квартиры.
В её окне — на третьем этаже, второе слева — горел свет. Она стояла у окна. Смотрела вниз. На него.
Пабло поднял руку — короткий прощальный жест. Она не ответила. Просто стояла, маленькая фигурка в светящемся прямоугольнике.
Он завёл двигатель и поехал. К родителям. К дому. К окну, на котором стоял дурацкий керамический кот.
И к ней. Которая была в двух минутах ходьбы, но так же далека, как звезда на небе.
В голове крутились слова Аниты: «Она улыбается так, как с тобой никогда не улыбалась». Он знал. Знал всё это. Но внутри горел тот самый маленький огонёк, который зажёгся ночью, когда он увидел три вспышки в её окне.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, простит ли его Сара, захочет ли говорить, есть ли у них шанс. Но знал одно: он сделал первый шаг. Честный. Настоящий.
И впервые за долгое время он вдохнул полной грудью. Было больно. Было страшно. Но это был воздух. Живой, настоящий.
Пабло подъехал к дому родителей, когда часы показывали почти одиннадцать. Улица утопала в темноте — фонари горели через один, старый платан отбрасывал густые тени, где-то вдалеке лаяла собака. Он заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, глядя на знакомый силуэт дома. Тёплый свет лился из окон гостиной, на крыльце горела лампочка — мама всегда оставляла её включённой, когда кто-то из своих был в дороге.
Нога ныла глухо, настойчиво — давала знать о себе после долгого дня, после всей этой беготни, после разговора с Анитой. Пабло поморщился, пытаясь нащупать педаль, чтобы выйти, и поймал себя на мысли, что надо бы всё-таки начать пользоваться костылями. Хотя бы дома. Хотя бы когда никто не видит. Врач говорил — разгружать ногу, не нагружать лишний раз. А он как всегда — герой до последнего.
Он вышел из машины, придерживаясь за дверцу, и замер.
У дома Эрнандесов, прямо напротив их калитки, стояла знакомая машина. Старенький «Сеат» цвета выцветшей морской волны, с наклейкой «Барса» на заднем стекле и вмятинкой на переднем крыле — память о том, как Фермин в прошлом году неудачно припарковался у супермаркета.
Пабло тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается.
Фермин был там. У Сары. Скорее всего, не один. Наверняка там сейчас вся компания — Ада, Педри, Але... Все, с кем он вырос. Все, кто когда-то был его миром.
Раньше он мог просто подойти, постучать в дверь, ворваться без приглашения, плюхнуться на диван и потребовать, чтобы ему налили чего-нибудь покрепче. Даже если Сара была против — а она часто была против, особенно в последнее время, — он всё равно приходил. Потому что знал: это его место. Его люди. Его дом.
Сейчас всё было по-другому.
Сейчас он стоял на тёмной улице, прислонившись к своей машине, и смотрел на свет в окнах дома, где смеялись люди, которые когда-то были ему ближе всех. И не мог сделать ни шагу.
Он отвернулся и, прихрамывая сильнее обычного, побрёл к своей калитке. Ключи звенели в руке, выдавая дрожь.
В доме пахло уютом — маминым супом, который она, кажется, варила вечно, свежим хлебом и чем-то сладким, только что из духовки. В гостиной горел торшер, на диване лежал плед, в котором он кутался в детстве, когда болел. Телевизор работал на минимальной громкости — отец, наверное, уже спал, но забыл выключить.
Из кухни донёсся мамин голос:
— Пабло? Ты?
— Я, мам, — отозвался он, скидывая кроссовки в прихожей.
Белен появилась в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. В её глазах мелькнула тревога, но она тут же спрятала её за улыбкой.
— Есть будешь? Я суп согрела, пирог с яблоками испекла, ты же любишь.
— Не хочу, мам. — Он покачал головой, пытаясь улыбнуться в ответ. — Потом.
Она подошла ближе, вглядываясь в его лицо. Материнский взгляд — рентген, от которого ничего не скроешь.
— Ты как? Нога болит?
— Немного, — признался он. — Надо бы костыли достать. Дома хотя бы пользоваться.
— Я завтра скажу отцу, он в гараже посмотрит, там твои старые были, с прошлого раза. — Она помолчала, потом осторожно спросила: — У Аниты был?
— Был.
— И как?
Пабло отвёл взгляд.
— Сложно. Но я всё сказал. Мне нужно побыть одному, она... она вроде поняла.
Белен кивнула, не задавая лишних вопросов. Вместо этого она взяла его за руку и сжала — тепло, крепко, по-матерински.
— Иди отдыхай. Завтра поговорим, если захочешь.
— Спасибо, мам.
Он поднялся к себе, стараясь ступать тише, чтобы не разбудить отца. Комната встретила его знакомым запахом — старых книг, пыли на кубках, того особенного, что бывает только в доме, где ты вырос. Он включил настольную лампу, бросил сумку на пол и подошёл к окну.
И замер.
Задний двор дома Эрнандесов был залит мягким светом от фонариков, развешанных по периметру беседки. Они с Сарой вешали их когда-то вместе, лет пять назад, перед каким-то праздником. Часть лампочек перегорела, но те, что горели, создавали уютный, почти волшебный полумрак.
В беседке сидели они.
Сара — в той же толстовке, что была на ней вечером, только теперь она накинула капюшон и поджала под себя ноги. Рядом с ней, на скамейке, привалившись плечом к столбу, сидел Фермин. Напротив — Аделаида, она что-то рассказывала, активно жестикулируя, и Педри смотрел на неё с таким выражением, от которого у Пабло кольнуло где-то под рёбрами. Рядом с Педри, развалившись на скамейке и задрав ноги на соседний стул, сидел Алехандро — его светлая макушка выделялась в полумраке.
На столе стояли бутылки — кажется, пиво и пара банок колы, тарелка с чем-то, что могло быть остатками пиццы, и телефон, из которого доносилась приглушённая музыка. Смех — вот что долетало до Пабло сквозь закрытое окно. Сара смеялась — он видел, как запрокинулась её голова, как блеснули зубы в темноте.
Он стоял у окна, не включая свет в своей комнате, и смотрел. Как призрак, запертый в своём мире. Как человек, которого забыли пригласить.
Фермин что-то сказал — судя по жестам, что-то смешное, — и Але подскочил, делая вид, что возмущается. Ада засмеялась громче всех, Педри притянул её к себе и поцеловал в макушку, даже не думая скрываться. Сара смотрела на них и улыбалась — той самой улыбкой, которую Пабло помнил с детства. Тёплой, открытой, настоящей.
Раньше он был бы там. Сидел бы рядом с Фермином, спорил бы с Але, подкалывал бы Педри, искал бы повод коснуться Сары — плечом, рукой, случайным взглядом. Раньше это было его место. Его люди. Его жизнь.
А теперь он стоял здесь, в темноте своей комнаты, и смотрел на них через стекло. Через пропасть в несколько метров и несколько месяцев боли, молчания и чужих решений.
Он видел, как Аделаида положила голову на плечо Педри, как Фермин пригубил бутылку пива — хотя после последней тусовки клялся, что бросил, — как Сара взяла с тарелки кусок пиццы и откусила, зажмурившись от удовольствия. Такие простые, такие обычные движения. Такая недосягаемая нормальность.
Где-то внутри него что-то щёлкнуло. Не боль — узнавание. Тоска по тому, что было. По тому, что могло бы быть, если бы он не был таким идиотом.
Нога заныла сильнее — он перенёс вес на здоровую, но не отошёл от окна. Не мог. Смотрел, как они смеются, как живут своей жизнью, в которой ему больше не было места.
В беседке Але вдруг поднял голову и посмотрел в сторону его дома. Пабло инстинктивно отшатнулся, вжался в стену, хотя знал, что его не видно — свет не горел, окно было тёмным. Сердце колотилось где-то в горле.
Але уже отвернулся, снова включился в разговор. Сара смеялась, поправляя капюшон. Фермин разливал что-то по стаканам. Пабло продолжал стоять. Наблюдать. Дышать с ними одним воздухом, но быть бесконечно далеко.
За спиной скрипнула дверь.
— Пабло? — тихий мамин голос. — Ты не спишь?
Он обернулся. Белен стояла на пороге с чашкой в руках.
— Я чай принесла. С мёдом. Пей.
Она поставила чашку на письменный стол, подошла к окну, встала рядом. Тоже посмотрела в сторону беседки. Помолчала.
— Хочешь, я схожу к ним? Позову Фермина? Он всегда рад тебя видеть.
— Нет, мам, — покачал головой Пабло. — Не надо.
— Почему?
Он молчал долго. Потом ответил, глядя на свет в беседке:
— Потому что я не знаю, как смотреть им в глаза. И не знаю, увидят ли они меня.
Белен вздохнула, положила руку ему на плечо.
— Они увидят, сынок. Они всегда тебя видели. Это ты сам перестал на них смотреть.
Она вышла, оставив его одного. Чай остывал на столе. В беседке снова засмеялись — кажется, Але рассказывал очередную байку.
Пабло стоял у окна и смотрел. Смотрел на свою прежнюю жизнь, которая продолжалась без него.
И впервые за долгие месяцы он не чувствовал злости. Только тихую, щемящую грусть. Они были там. Он здесь. И этот разрыв предстояло преодолеть, если он вообще был преодолим.
В беседке было тепло и уютно, несмотря на прохладный вечер. Алехандро только что закончил очередную историю про своего тренера и теперь довольно откинулся на скамейке, закинув ноги на соседний стул. Его светлые волосы торчали в разные стороны, на лице застыла довольная улыбка.
— ...и представляете, он говорит: «Але, если ты ещё раз опоздаешь на тренировку, я поставлю тебя запасным на всю жизнь!», — Але изобразил нелепый акцент и заржал первым.
— Ты идиот, — беззлобно бросил Фермин, делая глоток пива. Он сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к столбу, и с каким-то усталым, почти философским выражением разглядывал своих друзей. Казалось, он видел их насквозь — их счастье, их боль, их секреты. Но молчал. Просто был рядом.
Аделаида фыркнула, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Она сидела вплотную к Педри, и их руки то и дело соприкасались — случайно или нарочно, уже никто не разбирал.
— Ты бы лучше рассказал, как на прошлой неделе забыл форму в раздевалке и пришлось играть в запасной, которая на три размера больше, — подколола она.
— Эй, это был стратегический ход! — возмутился Але. — Чтобы сбить соперника с толку. Они думают: «Что за чучело?», а я — раз! И гол!
— Ты не забил, — напомнил Педри, пряча улыбку в воротник толстовки.
— Это детали.
Сара сидела на скамейке, поджав под себя ноги и закутавшись в свою старую толстовку с капюшоном. Она слушала их болтовню вполуха, улыбалась в нужных местах, но взгляд то и дело ускользал в сторону — туда, где за тёмными силуэтами деревьев виднелся дом Гави. Второй этаж. Окно Пабло. Тёмное. Пустое.
— Слушайте, — вдруг подал голос Але, и в его обычно дурашливом тоне прорезалось что-то новое, почти серьёзное. — А Пабло-то здесь, оказывается. У родителей живёт.
Тишина повисла в беседке, густая и вязкая. Аделаида перестала теребить край футболки Педри. Фермин медленно перевёл взгляд с Але на Сару. Педри замер с банкой в руке.
— Откуда знаешь? — спросил Фермин тихо.
— Ну, я же не слепой, — Але пожал плечами. — Тачка его стоит у дома родителей. И свет в окне горел, когда я проезжал. — Он посмотрел на Сару. — Вы, кстати, не пересекались? Вы ж соседи.
Сара дёрнулась, будто её укололи иголкой.
— Пересекались, — ответила она глухо. — Вечером. Я на тренировку собиралась, он к себе ехал.
— И? — Але подался вперёд, сверкая глазами. — Поговорили?
— Немного.
— О чём?
— Але, — предостерегающе начала Ада.
— Что «Але»? — он развёл руками. — Я просто интересуюсь. Мы все за него переживаем. Он там с этой Анитой совсем скис. А тут Сара вернулась, он к родителям переехал — это ж не просто так, да?
— Але, заткнись, — уже жёстче сказал Фермин.
— Да почему сразу заткнись? — не унимался тот. — Я предлагаю: сходим куда-нибудь все вместе, а? Ну, как в старые времена. И Пабло позовём. Раз он тут, чего он один сидит? Пусть идёт с нами.
Сара сжала банку с колой так, что алюминий жалобно хрустнул.
— Але, нет.
— Почему? — он уставился на неё с искренним недоумением. — Вы ж друзья были. Ну, поругались, ну, разбежались — с кем не бывает? А теперь он рядом, ты рядом — чего вы сидите по углам?
— Потому что у меня есть Мейсон, — отрезала Сара. Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Я не могу просто так... бегать к бывшему.
— Бывшему? — переспросил Але, и в его голосе мелькнуло недоумение. — Вы же вроде не встречались официально? Я не понял, вы кто друг другу вообще?
Сара открыла рот и закрыла. Не нашлась с ответом. Потому что правда была сложнее, чем любые ярлыки. Они не были парой. Но были чем-то большим. Чем-то, что не укладывалось в простые определения.
— Але, отвали, — тихо сказала Ада, но в её голосе не было злости. Она смотрела на Сару с каким-то новым, понимающим выражением.
— Да я просто...
— Я сказала — отвали.
Але поднял руки в примирительном жесте и заткнулся. Но зерно было брошено. В беседке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только треском фонариков и далёкой музыкой.
Педри вдруг поставил банку на стол и подался вперёд. Его лицо, обычно такое мягкое и спокойное, стало серьёзным, почти суровым.
— Сара, — начал он тихо. — Можно тебе кое-что сказать?
Она подняла на него глаза. В них была настороженность, но и любопытство.
— Валяй.
— Я, может, не имею права лезть, — Педри говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Я не знаю всей вашей истории с Пабло. Не знаю, что у вас было и что сломалось. Но я знаю одно: когда Ада рассказала мне про его травму, про то, как он сдался, как позволил Аните себя изолировать... я подумал о нас. О том, как легко потерять друг друга, если не бороться.
Он взял Аду за руку, сжал её пальцы.
— Я не говорю, что ты должна к нему бежать. Не говорю, что должна что-то чувствовать. Но посмотри правде в глаза: ты здесь, в Барселоне, перед финалом. Он здесь, у родителей, после разрыва с Анитой. Вы встретились случайно на парковке — и это уже событие, которое мы обсуждаем. Это не просто так, Сара.
— Потому что мы соседи, — возразила она, но в голосе не было уверенности.
— Потому что вы не можете друг без друга, — тихо сказала Аделаида. — Прости, но это правда. Я видела, как ты смотрела на его окно весь вечер. И не говори, что не смотрела.
Сара закусила губу. Её взгляд метнулся к дому Гави — тёмное окно, пустота. Или не пустота? Ей показалось, или там действительно мелькнул силуэт?
— У меня есть Мейсон, — повторила она, но теперь это прозвучало как заклинание, которое она твердила себе, чтобы не сорваться. — Я выбрала его. Я строю с ним жизнь.
— А кто он для тебя? — вдруг спросил Фермин. Тихо, но вопрос прозвучал как удар грома.
Сара замерла. Посмотрела на него — Фермин смотрел в ответ спокойно, без вызова, просто ждал ответа.
— Что?
— Ты сказала — у тебя есть Мейсон. Я спрашиваю: кто он для тебя?
Сара открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Он... он мой молодой человек.
— Это я знаю, — кивнул Фермин. — А кто он для тебя? Что ты чувствуешь, когда думаешь о нём?
— Я... — Сара запнулась. В голове замелькали образы: Мейсон, его улыбка, его руки, его спокойствие. Тепло. Надёжность. Уверенность. Но было ли там то, что заставляло сердце биться чаще? То, от чего перехватывало дыхание?
Она не знала.
— А что ты чувствуешь, когда думаешь о Пабло? — продолжил Фермин, и его голос стал ещё тише.
Сара молчала. В горле стоял ком. Потому что ответ был слишком очевидным. Слишком страшным. Слишком неудобным.
Когда она думала о Пабло, внутри всё сжималось. Не от страха — от чего-то другого. От воспоминаний: как он смотрел на неё в коридоре, как дрожали его руки, как он сказал «я скучал». От того, как её собственное сердце пропустило удар, когда она увидела его на парковке. От того, что она до сих пор помнила запах его геля для душа, который случайно уловила, когда он проходил мимо.
— Я не знаю, — выдохнула она. — Я ничего не знаю.
Аделаида подалась вперёд, взяла её за руку.
— Сара, — тихо сказала она. — Ты имеешь право не знать. Имеешь право запутаться. Но не имеешь права врать себе. Мейсон — замечательный. Мы все это видим. Но он там, в Лондоне. А ты здесь. И ты смотришь на окно Пабло каждый вечер.
— Я не смотрю, — слабо возразила Сара.
— Смотришь, — эхом отозвался Фермин. — И он смотрит в ответ. Я видел его лицо, когда он узнал, что ты прилетела. Видел, как он изменился за эти дни. Он живой, Сара. Впервые за месяцы он живой. И это из-за тебя.
— Это не из-за меня, — прошептала она. — Это просто... совпадение.
— Нет, — твёрдо сказал Педри. — Не совпадение. Вы связаны. И чем дольше вы будете это отрицать, тем больнее будет всем. Ему, тебе, Мейсону. Честность — единственный выход.
Сара закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, чувств, страхов. Мейсон. Его голос по телефону, его «я скучаю», его обещание ждать. И Пабло. Его тень в окне. Его три вспышки светом. Его разбитое лицо, когда она сказала «поправляйся».
— Я не могу, — прошептала она. — Я не знаю, как.
— Никто не знает, — Фермин пожал плечами. — Но иногда нужно просто сделать шаг. А там разберёшься.
В беседке повисла тишина. Тёплая, почти уютная. Алехандро, который всё это время сидел тихо как мышка, вдруг подал голос:
— Я, конечно, всё понимаю, серьёзный разговор и всё такое... но может, всё-таки сходим куда-нибудь? Вместе? Ну, чтобы вы поговорили, а мы типа прикрытие?
Несмотря на всё, Сара невольно улыбнулась. Ада фыркнула. Педри закатил глаза. Фермин просто покачал головой.
— Ты неисправим, — сказал он.
— Зато честный, — пожал плечами Але.
Сара посмотрела на своих друзей. На Аду, которая сжимала руку Педри. На Фермина, который устало, но с любовью разглядывал их всех. На Але, который даже в серьёзный момент умудрялся нести чушь. На тёмное небо над головой. На окно в доме напротив.
— Я подумаю, — сказала она тихо. — Обещаю.
И это было честнее всего, что она говорила за последние часы.