29 (fermin lopez)
Фермин прикладывает телефон к уху уже в девятнадцатый раз. Девятнадцать неотвеченных звонков. На двадцатом он сжал телефон в кулаке, пытаясь оставаться спокойным.
Он не знал, почему так нервничал. Быть может, потому что ему предстоял дебют за первую команду спустя всего лишь пару часов. Еще и против такого ненавистного Реала Мадрида. Забить гол в дебютном матче, еще и против такой команды - о большем Фермин и не мечтал. Даже не смел.
Девятнадцать неотвеченных звонков заставляли сердце парня сжиматься. Больше, чем о забитом мяче в ворота Реала, он мечтал лишь об одном: чтобы все его близкие люди были рядом с ним в этот день. Но родители дома в Уэльве, а его лучшая подруга в полторы тысячи километров. И это она уже девятнадцать раз не может ответить на его звонок.
— Я наберу после матча. — слышит он знакомый голос в конце коридора. Немного дерганный, с нотками нервозности и страха. — Ты же сможешь ответить?
Фермин делает несколько неуверенных шагов вперед и приоткрывает дверь комнаты, что временно делил с Пабло. Иногда он забывал о том, что то место, которое он считал домом, не принадлежало ему одному. Гавира часто оставался у друзей или у родителей, что уже много лет жили в Барселоны, и комната в 90 процентов случаев была только Фермина. И сейчас его невероятно пугало слышать голос его друга, такой обеспокоенный, такой сломленный, в стенах этой маленькой комнатушки метр на метр.
— Я у Криса. — теперь было слышно и Сару. Запыхавшуюся, куда-то торопящуюся, снующую в беготне. Стало ясно, почему она не удосужилась поднять трубку целых девятнадцать раз. — Будем смотреть сегодняшний матч, а потом, если не будет поздно, можем созвониться. Но ничего обещать не могу.
Сердце Фермина сжалось. Еще сильнее, чем прежде. Противное и гадкое чувство поселилось в области груди, разрывая на части. Он правда скучал за ней, скучал так сильно, что сложно было это вообразить. И сейчас, пока он слышит, какая беззаботная жизнь была у нее в далеком Лондоне, внутри что-то сильно надламывалось.
Парень зашел в комнату в тот момент, когда Гавира уже закрывал крышку ноутбука. Пара тихих шагов в сторону друга, ладонь, аккуратно сжавшая плечо - Фермин пытался сделать все, чтобы показать, что он рядом. Да, он искренне не понимал, что происходит внутри его друга, что он чувствует и о чем думает. Да, он хотел бы в этом разобраться. Но как начать? Что спросить? Не будет ли это лишним?
— Что-то случилось? — отрешенно спрашивает футболист, поворачиваясь к другу и тяжело сбрасывая с себя вспотевшую ладонь. Пустой взгляд холодных глаз твердил лишь о том, что ответ на вопрос на самом деле его мало волновал.
— Как у Сары дела? — тут же нападает Фермин, сверля друга взглядом. Больше этого терпеть он не хотел.
— Она у друзей. Не знаю.
Пустые слова, лишенные всякого смысла. Лишь бы отвязались. Лопез не был глупым, не коим образом, и такие уловки щелкал на раз два. Пабло снова играет в свою любимую игру по своим выдуманным правилам. Если сделать вид, что все равно - значит, так и будет. Глупец.
— Что за друзья? — продолжает давить старший, вдавливая друга в кровать, пока тот не вскакивает из места.
— Я не знаю. Говорю же, не знаю. — Гавира начинает повышать голос. Милые черты лица, коими парень мог похвастаться с рождения, все скривились, обнажая грубую и первозданную гримасу. Он не хотел говорить, а надо было. Не хотел бороздить рану на сердце. А придется.
— Что ты не знаешь, придурок? — злостно выплевывает Фермин, толкая друга в грудь. — Один день ты болтаешь о ней часами, а в другой - не можешь сказать, где она и с кем. Будто бы тебе правда все равно. Но это же не так, и мы оба это знаем.
Губы Пабло сомкнулись в единую линию. Сказать ему было нечего, наверное, первый раз в жизни. Парень, никогда отличавшийся умением промолчать, весь осунулся и сжался, как вялый лист. Что бы он не сказал, как бы не попытался ответить - все равно все оказалось бы жалкой ложью, и они оба это понимали прекрасно.
— Ты мой лучший друг, Пабло. И Сара тоже. — вздохнул Фермин. Глаза ужасно болели, пульсирующая боль в висках мешала полностью сосредоточиться на том, что он говорил. — Я не хочу, чтобы вы рушили жизни друг друга из-за того, что просто не понимаете, что чувствуете.
— Мне правда... все равно на нее. С кем она и где. — наконец, спокойно отвечает Пабло. Будто за считанные секунды монолога своего друга успел все разложить по полочкам и придумать самый безопасный ответ. — Я умолял ее остаться. Я думал, что могу так, но я правда молил ее. Я был готов сделать все, что угодно, но быстро понял, что ей всегда будет мало того, что у нее есть сейчас, и меня в том числе. Она сама мне в этом призналась. Я правда хочу, чтобы у нее все было хорошо, чтобы у нее получилось то, о чем она так грезит, я пытаюсь быть для нее хорошим другом, но на этом все.
— Все?
Фермин был готов взреветь от того, что только что услышал. Холодный расчет, совершенно несвойственный его лучшему другу, одновременно пугал и восхищал.
— Все, Фермин. Я не готов гнаться за выдумкой, которая сама не знает, чего хочет.
Пабло слабо улыбнулся, глядя на ноутбук, по которому пару минут назад разговаривал с Сарой, и, схватив сумку, что приготовил заранее, вышел из комнаты. Пора было ехать на стадион, и Фермин тоже это прекрасно понимал. Время и в правду поджимало. Поганое чувство, с которым он зашел в эту комнату, прочно засело в мозгу, явно не собираясь оставлять его в покое. Футболист делает последний, двадцатый звонок.
Сара вновь не подняла трубку.
Ноги предательски подрагивали, стоило только снова Фермину поднять взгляд на футбольное поле. Снующие туда-сюда темные и светлые пятна были практически не различимы, да и сам парень не особо заглядывался. Восемьдесят девятая минута матча. Три гола в пользу Барселоны. Пабло, так яростно кричащий на ревущую толпу недовольных фанатов, что была готова разорвать его, была бы только возможность. Все это было похоже на страшный сон, частью которого Фермин не являлся.
Ему обещали. Зачем тогда его включали в заявку на матч? Зачем он так трепетно следил за каждым движением Хави, ожидая хотя бы слабого кивка в сторону поля? Зачем он вообще здесь находился? На ватных ногах Фермин встал со скамейки запасных, к которой, казалось бы, совсем прирос за два прошедших тайма. Уши заложило от бесконечных криков и возгласов, казалось, что барабанные перепонки до сих пор подрагивают от вездесущего эха.
Больно? Да. Неприятно? Еще бы.
Кусает губы до крови, чтобы хоть чуточку себя успокоить и привести себя. Пабло продолжает кричать, и крик этот продолжительными раскатами отдавался в мозгу. Фермин был тоже готов кричать: на ревущую толпу, на игроков Мадрида, извергающих из себя желчь, на того же Пабло, чью радость и азарт он до сих пор не мог понять — но голос будто покинул его в тот момент.
— У тебя все хорошо?
Лопез быстро развернулся на голос, не желая быть пойманным врасплох. Натягивает улыбку, чтобы не вызвать никаких подозрений.
— Ты какой-то... отрешенный.
Ада стояла, переминаясь с ноги на ногу и загораживая проход на лестницу, что должна была вести к полю. Одета она была небрежно, вся одежда на ней висела, будто снята была с мужского плеча. Уставший взгляд, в нем прослеживалась даже некая обеспокоенность.
— Про тебя могу сказать тоже самое. — грубо отрезает Фермин и делает пару быстрых шагов ей навстречу, желая выйти из территории стадиона как можно быстрее, но Иглесиас резво останавливает его, схватив за ворот куртки.
Они не были друзьями. Хорошими знакомыми? Да. Приятелями? Возможно. Имели общий круг друзей? Было. Но никаких дружеских отношений между ними не было. Скорее, они влачили довольно мирное существование рядом, но не вторгались в личные границы друг друга. Их это устраивало, даже вполне. Но это был первый раз, когда они общались без присутствия их лучшей подруги, да еще и в такой напряженной обстановке.
— Фермин, — вздыхает Аделаида, нежно погладив парня по плечу. Такой странный, пугающий жест, абсолютно выходящий за рамки, что они установили друг для друга еще много лет назад; парень тут же задержал дыхание. — пожалуйста, поговори со мной.
— Я-
Футболист запнулся. А что он скажет? «Мне больно от того, что мне снова не дали шанса»? «От того, что в меня снова не верят»? «От того, что я снова один?». Ада не была человеком, которому бы он доверил такое, настолько сокровенное и личное. Кому бы вывалил все, как есть, в надежде на утешение и поддержку. Его друзья были одновременно слишком близко и вне зоны его досягаемости: Пабло, кричащий в телефонную трубку, Але, заводящий толпу, Сара, за тысячи километров от него со своими новыми друзьями. А он тут, и в правду один. И, наверное, впервые осознание этого факта ударило по Фермину так сильно.
Снова крики. Раздуваемый ветром конфетти. Фейерверки. Парень сжимает в руках телефон, но, окончательно потерявшись во времени и пространстве, снова набирает номер.
Двадцать первый.
Ада хватает парня за шею и быстро притягивает к себе, заключая в объятия. Резкие, крепкие, такие, что не высвободиться. Держит так сильно, будто боится, что если отпустит, то непременно случится что-то плохое. Фермин даже оторопел; телефон, из которого также продолжали раздаваться долгие гудки, моментально выскальзывает из рук, падает на бетонные ступени и катится вниз. Каждый удар металла отдавался о черепную коробку. Раз. Два. Три.
Фермин заплакал. Нет, даже не заплакал - зарыдал. Навзрыд.
— Тихо, тихо, — Ада поглаживает парня по голове, проводя пальцами по волосам, чтобы успокоить. — все будет хорошо. Я рядом, я рядом.
Из телефона начинает раздаваться голос, который заглушали звуки на фоне: Сара подняла трубку. На двадцатый первый раз. Кричит что-то в телефон, зовет Фермина, только вот он не слышит.
Он успокоился через минут пятнадцать, когда со стадиона начали расходиться люди. Сидел также на скамейке запасных, ждал своих друзей. С Адой они договорились никому не говорить о том, что случилось, да и самим не разбираться в том, что вообще это было. Просто забыть, стереть, вырвать из памяти.
Мимо проносится громкая компания, но парень даже не поднял глаз. Если быть до конца честным, ему вообще было не до веселья. Не до пьянок, гулянок и танцев до утра, а, собственно, этим и собирались заняться его друзья. Мимо пролетает Пабло и, замечая Лопеза, он тут же останавливается, вальяжно приобняв за плечи девушку, что шла с ним рядом.
— Ты чего? — парень хлопает друга по плечу и радостно улыбается. Конечно, это ведь он забил гол и отдал два ассиста, это же он выиграл трофей буквально пятнадцать минут назад, и об этом уже знает весь мир. Это ведь его любят, уважают и ценят. Даже несмотря на то, какой он на самом деле. — Пойдем с нами, чего ты тут один.
Фермин бросает грозный взгляд на девушку, что стояла с Гави, будто фарфоровая кукла: неестественно широкая улыбка, глаза, бегающие туда-сюда, неказистые телодвижения. Конечно, старший задавался вопросом, что такая, как она, делала рядом с его другом, но почему-то решил не лезть. Их разговор, что случился до матча, очень явно дал понять, что Пабло не хочет, чтобы его кто-то наставлял или учил жизни. Сам разберется.
— Я должен перезвонить Саре. — назло говорит Фермин. Сам не знал, чего добивался, но до боли хотелось увидеть лицо Пабло, когда он услышит это проклятое имя. — Ты же сам хотел, да? Я слышал, как ты обещал с ней поговорить, если будет время.
Желваки заходили по лицу Гавиры. Он перехватывает взгляд своей спутницы, обеспокоенный, жалостливый, и нахально улыбается, вновь обращаясь к своему другу:
— Передавай ей привет от меня.
Гави посчитал нужным быстро удалиться, чтобы не чувствовать на себе неодобрительного взгляда своего друга. Зато вся эта картина прекрасно дала понять Фермину, что отъезд Сары сказался на всех вокруг сильнее, чем он мог себе даже представить.
Наверное, поэтому, когда она перезвонила ему, трубку он решил не брать.