Заслужить?

Было воскресенье. Ульяна впервые за долгое время решила выехать из дома. Утром она опять поссорилась с матерью. Произошло это из-за обнаружения Ольгой характерных для ожога волдырей и покраснений на ее руках.

– Уля, давай, покажи ладонь. Как там твой сигаретный ожог? Надо еще раз обработать ранку. – как-то мягко обратилась к ней мать, потянувшись к ее ладони.

– Не надо: я уже обработала, – резко ответила Серова, скрестив руки у живота и почти вжав их туда до бледности. – Не трогай.

– Покажи. А то так непонятно, надо ли ехать к врачу: ожог – страшная вещь; как бы до ампутации не дойти.

Ульяна стояла, не двигаясь, смотря обезумевшими глазами на мать.

– И что ты встала, как истукан? Я разве многого прошу?

Она резко схватила ее за руку и попыталась подтащить к себе, но та одновременно и с криком, и с болезненным стоном отпрянула от матери. Крупные слезы потекли по щекам от адской, раздирающей боли. Она схватилась за рукава собственной кофты и скукожилась, зажмурившись.

– Я же сказала не трогать! – крикнула еле как Ульяна, превозмогая жгучую боль.

Ольга сама с ужасом застыла, глядя на муки дочери. Недопонимание застелило ее взгляд, а позже из нее вырвался тяжелый выдох. Она подлетела к Ульяне и насильно оттянула ее рукава сначала на правой, а потом уже и на левой руке. Женщина чуть не разрыдалась от этого мерзкого зрелища. Огромные пластыри повисли мокрым пластом на руках, не скрывая кровяных подтеков и мерзких волдырей. Она еле сдержала рвотный позыв и на секунду отвернулась, прикрыв глаза. Кажется, сейчас она страдала так, как не страдала даже на похоронах собственного мужа. Никогда раньше она не чувствовала такого отчаяния.

Раньше у нее оставалась дочь. Сейчас – никого. Ее сжигали заживо.

– Боже, ну за что ты так со мной?! – заскулила Ольга, рухнув на колени и зарыдав от бессилия. – За что мне еще одно такое испытание?

«Наверное, есть за что» – пронеслась идея Карины в голове Ульяны, когда она увидела настолько жалкую сцену. В какой-то момент ей даже стало грустно за мать, а этого она почти никогда к ней не испытывала. Она хотела ей что-нибудь сказать утешительного, но горло предательски зажало всевозможные звуки.

– Кто это сделал? Демидова опять, да? – уже с неконтролируемым гневом закричала ее мать, подбираясь все ближе. – Это за то, что ты пошла в полицию? Да я ее размажу! Я пойду прямо сейчас к ней, к ее мамаше высокомерной и всех, сука, перебью там! Убью нахер!

– Нет, это не она, – жалобно выдавила Серова, впервые сжавшись в страхе перед матерью. Она была больше уставшая, чем разгневанная – выгорание всегда страшнее. – Я случайно чаем обожглась...

– Ты за*бала мне уже врать! Я сказала – отвечай! Раз эта школа сраная не может разобраться с этими богатыми тварями, то я сама разберусь. А знаешь, моя доченька, что мне сказала директриса по твоему поводу? Что если я захочу тебя перевести в другую школу, то она испортит тебе всю репутацию. Видите ли, ее школа – не проходной двор, куда можно на месяцок зайти, потом уйти. Зря я этой дуре доверилась... Да, я согласна, школа ее – не проходной двор, а настоящий ад со своими прижившимися демонами! Эти твари загрызут тебя, если я ничего не сделаю с ними...

– Не надо никуда идти! В этом я сама виновата. Если ищешь виноватого, то это я.

Ульяна говорила так, не потому что ей было стыдно за собственные деяния, а потому что если бы она позволила матери защитить ее, то Карина бы пришла к чему-то более изощренному, чем обжигание стоградусным кипятком. Да и Ольга неровня матери Карины. И все эти забастовки – только большое издевательство над собой.  Семья Демидовых раздавила бы их не глядя – Ульяна это отлично понимала. Так что лучше примыкаться и терпеть, чем провоцировать что-то поистине ужасное от них вновь.

– Каким образом ты тут виновата? – с непониманием в голосе воскликнула Ольга. – Ты вообще что несешь?

– Я сделала кое-что плохое... – пустила слезу Ульяна, опустив голову. – Очень плохое. И теперь несу за это наказание.

– И что же ты такого плохого сделала? Кто тебе в голову это дерьмо вложил? Каким бы ни был проступок... Но сжигать девочку почти заживо...? Это что такого надо совершить, чтобы заслужить такое?! Какой бред!

– Но чаем я сама... Меня попросили сделать в школе, а я была невыспавшаяся – руки сильно тряслись. Пока чай несла на подносе, я оступилась и отогнулась назад. Вот все и полетело на мои руки.

Ульяна оставила идею, смысл которой был в отстаивании своей вины: мать все равно не переубедишь, что ее святая доченька заслужила такое наказание.

– Я все равно еще раз позвоню в школу. Тебя же травят!

– Мама, я сама разберусь. Ты разве не понимаешь, что своим этим...Контролем ты портишь мне жизнь?! Меня уже всерьез из-за тебя нигде не воспринимают...!

– Это я еще порчу? Конечно, а ты у нас вся такая святая и делаешь только хорошее, да? Ты меня ни разу не поблагодарила за то, что я для тебя сделала! В той школе я отстояла твою невиновность; здесь я почти на ножах борюсь уже за тебя... Я уже молчу о том, что ты могла и сама этого избежать, если бы с нормальными людьми общалась!

«Нет, этого не произошло бы, если бы нормальные люди не общались со мной...» – думала Ульяна, понимая весь абсурд происходящего. Саму иногда раздражало, как мать слепо ее оправдывает: порой казалось, что ей все равно, и эта нелепая попытка защитить дочь – такая же попытка защиты собственной репутации. Серова не верила, что для кого-то можно так унижаться. А если и кто-то унижается, то только ради себя: невозможно полюбить кого-то больше, чем самого себя. Для нее всевозможные истории про жертвенную и сильную любовь были мерзкими, лицемерными сказками. Она воротилась только от мысли того, что есть кто-то кроме себя. И судила многих по себе.

Но это не значит, что в ее мировоззрении не было места для противоречий. Исключения бывали, когда становилось удобно. Например, ее будущий парень, по ее же мнению, должен был любить ее больше себя – так она потешала собственное эго. Всегда хотелось быть лучше всех, не прилагая к этому никаких усилий – так бывало и раньше, вот только потому, что тогда ее окружали в большей степени именно родители. Она привыкла к большому вниманию, оправданиям и похвалам. Зачем же тогда трудиться, если тебя любят и такой? Ульяна начала воспринимать весь пряник как должное.

– Ты же знаешь, у меня на работе проблемы! – продолжила Ольга, погрязнув в потоке негодования. – Меня уволили! Мы сейчас просто останемся без денег – и все! Кто за твою учебу платить будет? У меня своих проблем достаточно, а мне еще и твои взять на себя?

– Ты сама их берешь! – воскликнула Ульяна. – Я и не просила тебя ничего брать! Сиди и разбирайся со своими проблемами, а я – со своими. Нахрен все это мне?! Я разберусь сама. Со всем.

Так и закончился их импульсивный диалог. Ульяна быстро оделась и ушла из дома, даже не ответив матери на вопрос, куда она собралась. Слезы застыли в красных глазах, не видя теперь ничего впереди себя. Ненависть внутри продолжала тлеть. На мать, на себя, на Карину, на Вику, на Таню, на Диму, на Настю, на Михаила Сергеевича, на Иру – на всех.

Она села на автобус, на котором ездила всего несколько раз в год. Серова поняла, что очень соскучилась по отцу, и оттого ей захотелось навестить его. На той самой могиле Ульяны не было чуть меньше года: всегда времени не хватало, бывало настроение не то, да и вообще смысла не было. Сейчас что-то щелкнуло в ее голове, и захотелось вдруг прийти к единственному человеку, который не раздражал ее своими действиями и в принципе существованием. Если бы была жива Настя, то она бы пошла к ней.

После того, как прошло это первое чувство вины из-за ее смерти, наступила обида. В голове крутились злобные мысли: «Да как она вообще посмела меня бросить? Мы же с ней нормально общались за день до этого! Я обещала, что все будет хорошо, а она так поступила... Сама, блин, с этими высокомерными глазищами вздыхала надо мной и осуждала. А потом, как последний трус, пошла и сбросилась!»

Идти среди чужих могил оказалось тяжелее, чем она думала: мозг перегружался от избытка эмоций и посторонних мыслей, заставлявших ее время от времени вертеть головой и читать надгробия усопших. Мерзкий ветер дул прямо в лицо – она морщилась и пыталась как-то отвернуться, про себя изнывая, какое же дерьмовое испытание выпало на ее душу. Грязь под ногами хлюпала, прилипала к подошве, иногда брызгала и попадала на штанины. Все-таки поздняя осень – смутное время. Темнеет рано, постепенно холодает почти до зимней температуры, трава тускнеет и в конечном итоге становится бесцветным сеном, идет то морось, то мокрый снег. Ноябрь не зря называют самым темным месяцем: обычно темнеет рано, когда зима, а зима у всех людей ассоциируется со снегом, который в ноябре почти не появляется – зимой от снега как-то намного светлее, чем в пустом ноябре.

Этот месяц проходил, как помнила Ульяна, всегда очень быстро: кажется, только вышел из каникул, а уже совсем скоро новый год. К ее же сожалению, этот ноябрь казался вечным, и каждый его чертов день она проживала со страхом и мукой.

Наконец она дошла до могильного креста своего отца. Фотография на нем была ничем не привлекающей: обычный мужчина в возрасте с легкой щетиной смотрел на дочь равнодушными, стеклянными глазами. Это был взгляд весьма высокомерный, во многом напоминающий Ульяну. Она сама долго смотрела на него и не могла понять: он правда недоволен или это его самое обычное выражение лица?

А, впрочем, она толком и не помнила. Все в ее памяти как-то заплыло мутными обрезками жизни. Она стояла и не понимала, что здесь вообще делает – в настолько нестабильном эмоциональном состоянии прибыла сюда Серова. И почему воообще отец? Давно она о нем думала с настоящей тоской? Чего она хотела получить от его могилы? Одобрения? Этого отчужденного взгляда, который дарил только отчаяние?

Самой ей стало мерзко перед собой. Поддалась эмоциям, топнула ножкой пару раз и убежала в истерике – так разве поступают сильные люди? По крайней мере ей очень хотелось ощущать себя сильным человеком. Никто в округе и не считал ее таковым, а ей хотелось в первую очередь перед собой быть сильной.

Никогда не получалось. Все шло по кругу. Ульяна сталкивается с испытанием – она обязательно его проваливает. Во многом испытание дается на терпение и силу духа, а у нее этих качеств никогда не было. Слабые люди всегда идут по легкому пути эмоций, а сильные – по сложному, наполненному трудностями. Ульяна могла, когда произошла ее первая волна зависти к Ире, перетерпеть эту эмоцию. Она могла не организовывать травлю к ней, не бить, не изводить ее. Но она слабая. И вместе того, чтобы погасить это, она выплескивала всю свою желчь. Сильный человек позволит этой черноте сжечь все изнутри, но не позволит выйти ей наружу и отравить других людей – в этом и есть вся разница.

Серова могла изменить это, но не хотела, потому что если бы хотела, то она бы сдерживалась. Так или иначе, над человеком властвует только его личность. Если хочет – сделает, если не хочет – не сделает. У Ульяны появился стимул заставить себя поменяться. И этим стимулом стала Карина: кто еще бы ей смог объяснить, что за каждый проступок надо платить? Она боялась не только Карины, но и собственного будущего: вдруг она опять не сдержится и навредит кому-то, а на пути уже встанет кто-то более жестокий, чем Карина?

Нет-нет, Серова до сих пор не ощущала ужаса собственных проделок, за которые получала наказания. Она навсегда осталась равнодушной к тем эпизодам. И все так же Ире посочувствовать не могла.

Она пошла прочь от могилы. Мысли разбивались, просились выйти, изменить хоть что-то. Из глаз продолжали течь слезы. Она неслась, не разбирая дороги.

Пробегая возле очередной калитки, ее зрение поймало что-то очень знакомое. То, что заставило сердце провалиться под землю. Она сделала два быстрых шага назад, не разворачиваясь, и повернула голову.

Перед глазами возвышался свежий могильный крест. Скорее всего, гранитный. Она не верила. Даже усомнилась. В навыках своего чтения. Потом перевела взгляд на ту самую фотографию, за которую и зацепился ее глаз при беге.

Осознание наступило неожиданно. Сразу.

– Ох Иисусе... – вырвалось с надрывом из ее легких, и она тотчас же упала прямо на колени и подползла к могиле. – Ира...?

Руки зачерпнули твердую землю сверху и сжали до боли. Ужас могилы Иры был не только в том, что она умерла, но и в том, в какой день она умерла.

– Это же именно тот день, когда я забрала документы из школы... – бормотала она, вчитываясь в надгробие уже в раз сотый. – Янкова Ирина Игоревна. Так... Годы жизни: «13.11.20ХХ – 27.09.20ХХ». Умерла в возрасте шестнадцати лет. Блин, а как она умерла? И почему я об этом не знала? И что, никто и ничего разве не сказал? Да быть не может...

Но надгробие не врало. Она мертва.

– Так это что получается? Если бы не ее смерть, то сегодня бы ей исполнилось семнадцать? Дичь какая...

Она уже не знала, что чувствовать. Для начал ей бы узнать, как она умерла. Любопытство с ужасом смешивались, наседая плохим предчувствием. Карина, получается, тоже знала? Но откуда, если она умерла до перевода Ульяны в новую школу? Кто ей сказал? Как это возможно?

Мысли прервались; голову затянуло болью. Ее за волосы грубо оттянули так, что она оказалась почти повисшей в руках разгневанного человека. Все произошло очень быстро.

– Сука тупая, что здесь забыла? – зверски крикнула ей в ухо некоторая женщина так, что у нее чуть барабанная перепонка не лопнула. Она, услышав стоны Серовой, потянула ее больше. – Ты какого хера сюда приперлась, убийца?

– Я никого не убивала! – в ответ возмущалась она и, рыпаясь, понимала, что это та самая мать Иры. – С какого перепуга? Я никого не трогала!

– Еще и врешь, тварина! Ты убила мою дочь! Мою единственную!

– Да никого я не убивала! Вы спятили совсем?

– Она просто так в окно, по-твоему, высунулась? – и она швырнула ее прямо на могилу, чуть не размозжив ее голову о крепкий гранит. Ульяна нервно выдохнула, осознав, как близко она была к смерти. – Думаешь, раз быстренько слилась, то от наказания уйдешь?! Я тебя собственными руками придушу! – она, не церемонясь, приняла тонкую шею в руки сжала почти до хруста.

Совсем скоро прибежала парочка женщин, которые услышали и увидели этот ужас. Они поторопились отнять обезумевшую от потери дочери мать.

– Женщина, уймитесь, ради Бога! – говорила ей одна, потянув ее назад. – Что вы творите? Вы на кладбище!

– Не лезьте! – раздался вновь ее вопль, направленный куда-то в тяжелое небо. – Она убила мою дочь, а вы мне еще морали смеете читать? – она сделала решительный рывок и наконец выбралась из рук помогавшей, но Ульяна уже убегала вдаль, держась за пульсирующую шею и не оборачиваясь. – Скотина! Найду – прирежу!

– Да стойте вы! Это же ребенок. Идите в полицию, если хотите ее наказать за это убийство.

– А моя шестнадцатилетняя девочка – не ребенок? Да эта шавка довела мою дочь до суицида! Моя дочь мертва, что мне эта полиция? Разве тюрьма воздаст ей? Воздам ей все я, если прямо сейчас же ее догоню и раздеру ее сучье лицо!

– Женщина, вы так жизнь дочери не вернете. Все. Она мертва.

– Вы ничего не понимаете! Дай Бог, никогда и не узнаете этой боли! – крикнула ей мать Иры, уходя от нее как можно дальше. Потом начала бормотать под нос: – Но я никогда не забуду, как вы двое не дали мне отомстить...

__________