Долг крови

План созрел в грязном офисе над мастерской, как ядовитый гриб. Человек со шрамом, которого звали Ким Дэсок, изучал свежие фотографии. На них Минхо и Джисон стояли на мосту. Последний кадр был размытым, но на нём угадывалось нечто большее, чем просто разговор двух людей. Близость. Напряжение.

— Смотрите-ка, — усмехнулся Дэсок, показывая снимок своим людям. — Щенок не просто игрушка. Он стал… любимой игрушкой. Это даже лучше. Больнее будет бить.

План был прост и жесток. Они отследили маршруты, изучили привычки. Охрана у Минхо серьёзная, но не постоянная. Банчан, Чонин, другие — появлялись и исчезали. Сам же Минхо, по их данным, иногда оставлял мальчика одного в машине или даже в доме на короткие промежутки времени. Окна в пентхаусе были бронированными, система безопасности — первоклассной. Значит, брать нужно на улице. Во время редких совместных выездов, когда Минхо отвлекался.

— Ждём момента, — отдал приказ Дэсок. — Когда Минхо отвернётся, когда охраны не будет в прямой видимости. Хватаем щенка, грузим в фургон, исчезаем. У нас будет часов двенадцать, пока они опомнятся. Этого хватит, чтобы разобрать игрушку на запчасти и отправить обратно с посланием.

Взгляды его людей были холодными, согласными. Джисон для них уже не был человеком. Он был приманкой, инструментом, расходным материалом в войне кланов.

---

Минхо и Джисон вернулись в пентхаус. Тишина между ними была густой, наэлектризованной после того поцелуя на мосту. Они сняли обувь в прихожей, и этот обыденный ритуал казался теперь невероятно интимным. Минхо избегал прямого взгляда.

— Голоден? — спросил он, направляясь на кухню.
—Не очень, — тихо ответил Джисон, но всё равно последовал за ним.

Минхо разогрел заранее приготовленное рагу, разлил по тарелкам. Они ели молча, но это молчание было другим. Взгляды цеплялись за края тарелок, за руки, держащие ложки. Воздух будто вибрировал от невысказанного.

И тут раздался звонок домофона. Не обычный короткий гудок, а особенная, протяжная трель. Минхо замер, его лицо на мгновение стало каменным. Он встал, подошёл к панели, взглянул на экран. Вздохнул, почти неслышно, но Джисон уловил в этом звуке раздражение и… что-то вроде усталой покорности.

— Отец, — односложно бросил он и нажал кнопку открытия.

Ли Донъук вошёл в пентхаус, как входит хозяин в собственные владения. Он был высок, как Минхо, но шире в плечах, с сединой на висках и глазами цвета старого льда. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, сразу упал на Джисона, сидевшего за столом.

— А, вот и он, — голос Донъука был низким, бархатистым, но в нём чувствовалась скрытая мощь, как рокот дальнего грома. — Минхо, не представляешь гостя?

— Отец, это Джисон, — Минхо встал между ними, его поза слегка напряглась. — Джисон, мой отец.

Джисон инстинктивно встал, почувствовав холодок по спине. Взгляд Донъука скользил по нему, как по товару на аукционе: останавливался на лице, на губах (Джисону показалось, что он заметил что-то), на фигуре, на браслете на запястье.

— Очень… изящный, — наконец произнёс Донъук, делая шаг вперёд. Он обошёл Джисона кругом, заставляя того почувствовать себя голым. — Хорошие кости. Глаза выразительные. Я понимаю твой выбор, сын. Игрушка должна радовать глаз.

— Отец… — в голосе Минхо прозвучало предупреждение.

— Что? Я говорю правду, — Донъук улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. Он остановился перед Джисоном, его пальцы, тяжёлые, с массивными перстнями, приподняли подбородок Джисона, заставляя того смотреть вверх. — Красивый. И видимо, покладистый, раз до сих пор не сломался. Ты хорошо его дрессируешь, Минхо. Но помни: даже самую красивую игрушку нужно иногда проверять на прочность. Чтобы не зазнавалась.

Его пальцы отпустили подбородок, оставив на коже ощущение холодного металла и унижения. Джисон стоял, сжимая кулаки, глотая ком унижения и страха. Этот человек смотрел на него, как на вещь. И Минхо… Минхо молчал, его челюсть была напряжена.

Внезапно в кармане Донъука зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и его лицо смягчилось, в глазах вспыхнуло знакомое, хищное тепло.
—А, Соён. Вовремя. — Он поднял взгляд на Минхо. — У меня дела. Деловые. Мы с тобой позже поговорим. Об игрушках и об обязанностях.

Он повернулся к двери, но на пороге обернулся, бросив последний взгляд на Джисона.
—Позаботься о нём, сынок. Ценные вещи имеют свойство биться. Или… их могут отобрать.

С этими словами он вышел. В доме снова повисла тишина, но теперь она была отравлена ядом его присутствия. Джисон дрожал. Слова «игрушка», «дрессировка», «проверять на прочность» звенели в ушах.

Минхо резко двинулся, подошёл к бару, налил в стакан воды, выпил залпом. Потом повернулся, и в его глазах Джисон увидел что-то похожее на стыд.
—Прости, — тихо, с усилием выдавил Минхо. — За его слова. Он… он так видит мир. Вещами. Людьми как вещами. — Он подошёл ближе, но не прикасался. — Он не прав. Ты не игрушка.

Но слова звучали пусто, потому что именно Минхо начал всё это. Именно он назвал его так по телефону тому же отцу.

— Я… я пойду в комнату, — прошептал Джисон, не в силах больше это выносить.

Минхо кивнул, отвернувшись к окну.

Джисон закрылся в своей комнате, прислонился лбом к прохладному стеклу. За ним был город, свобода, которая теперь была ему недоступна. А внутри — золотая клетка, поцелуй на ветру и слова, которые резали больнее ножа. Он подошёл к столу, к чистой тетради. Взял ручку. И слова, которые он не мог высказать, поползли на бумагу, выливаясь в странную, детскую и одновременно страшную аллегорию.

«БЕЛКА И ВОЛК»

Белка рыжая, с пушистым хвостом-метлой,
Жила в дупле, где пахло смолой и тоской.
Её мир был из веток, шишек и росы,
И страх был мелкий, как рассыпанные орехи.

А по лесу ходил Волк с шерстью цвета грозовой тучи,
Его шаги глухие нарушали звериные сны.
Он был законом, тишиной и тяжёлой пастью,
И все бежали прочь, завидев серый цвет.

Но Белка не бежала. С высоты своей сосны
Глядела в жёлтые, как осенняя луна, глаза.
В них видела не голод, а глубокий-глубокий ров,
Куда летели звёзды и терялся ветра глас.

Она спускалась ниже, бросала шишку в след,
И Волк, могучий, страшный, властелин дорог,
Не съедал её. Он смотрел. Молчал. И ждал.
И в тишине между ними прорастал мох.

Он приносил ей мясо? Нет. Она грызла кору.
Он пел ей песни? Нет. Он выл на ночной луне.
Но в его взгляде была какая-то иная правда,
И в её дрожи — не только страх, а тишины разрыв.

Теперь она живёт не в дупле, а в логове,
Где кости белеют на чёрной, сырой земле.
Её рыжую шкурку гладит лапа с когтями,
И это называется — любовь. Или плен.

Она знает: однажды голод может победить,
Или охотник придёт за ценным серым мехом.
Но пока он спит, положив ей голову на бок,
Она готова грызть оковы изо всех своих зубов.
Лишь бы не уходить. Лишь бы этот взгляд,
Этот невыносимый, жёлтый, бездонный взгляд — горел.

Он отложил ручку, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и падают на бумагу, размывая чернила. Это была правда. Ужасная, постыдная правда. Он был той белкой. И Минхо — тем волком. И этот «плен» уже не казался однозначным адом. В нём была какая-то извращённая, смертельно опасная близость.

---

Тем временем Минхо находился в гостиной. На журнальном столе лежал тот самый банан, оставшийся с утра. Он взял его в руки, очистил. Не для еды.

Он сидел в кресле, в полумраке, и смотрел на бледный, изогнутый плод в своей руке. Потом медленно поднёс его ко рту. Но это не было тренировкой в привычном, циничном смысле. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он смотрел не на банан, а в пространство перед собой, где стоял образ Джисона: испуганного на мосту, покрасневшего в магазине, пишущего что-то в своей комнате.

Его губы скользнули по гладкой поверхности. Язык обвил форму. Но в голове были не техники, а воспоминания. Тот поцелуй. Теплота. Дрожь, которую он почувствовал не у Джисона, а в самом себе. Та хрупкость, с которой Джисон принял этот поцелуй, не оттолкнув.

«Чёрт. Чёрт. Чёрт побери».

Мысль, от которой сжималось всё внутри, была ясной и неотвратимой: он влюбился. Влюбился в того, кого похитил. В того, кого назвал собственностью. В того, чьи слёзы он видел, чьи панические атаки успокаивал, чьи стихи теперь хотел прочесть больше всего на свете.

Это была катастрофа. Чувства в его мире были слабостью. Любовь — смертельным ядом. Особенно любовь к тому, кто является твоей уязвимостью, твоей ахиллесовой пятой. Отец это почувствовал. Враги, если узнают, тоже почувствуют.

Он откусил кончик банана, резко, почти с яростью, и выплюнул его в пепельницу. Не ради практики. Ради того, чтобы заглушить другое желание — ворваться в ту комнату, забрать эту тетрадь, прочесть, что там написано, и… И что? Прижать к себе? Извиниться? Он не мог извиниться. Его мир не строился на извинениях. Он строился на контроле.

Но контроль ускользал. С каждым взглядом, с каждой тихой минутой рядом с Джисоном, с каждым воспоминанием о том, как тот смотрел на него после поцелуя — не с ненавистью, а с ошеломлённым, растерянным смятением.

Минхо откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед веками стояло лицо Джисона, а за ним, словно тени, лица отца, Банчана, Хёнджина… и чужие, незнакомые лица врагов, которые наверняка уже что-то знают. Любовь в его мире была не цветком. Она была миной, заложенной под троном. И он только что активировал её, своим же собственным нежным, глупым, непростительным поцелуем.

Он должен был защищать Джисона теперь не только как свою собственность. Но и как… своё. Как то, что стало важнее бизнеса, важнее одобрения отца, важнее, возможно, собственной безопасности.

А внизу, на улице, в невзрачном автомобиле с тонированными стёклами, человек с биноклем и фотокамерой вносил в блокнот последнюю запись: «Объект повышенного внимания со стороны субъекта М. Эмоциональная связь подтверждается. Уязвимость субъекта М. возрастает. Время для изъятия объекта приближается». И под этими строчками была нарисована crude, но понятная схема: фургон, перекрывающий узкий переулок недалеко от дома Минхо. Завтрашняя дата была обведена кружком.

Охотники вышли на тропу. А волк, в своём каменном логове, только-только начал понимать, что значит — бояться не за себя, а за другого. И что эта новая, всепоглощающая боязнь в тысячу раз страшнее любой пули.