Зеркало Белоснежки

Вопрос Феликса повис в воздухе, острый и точный, как скальпель, вскрывающий нарыв. «Или из того кулона?» Он знал. Он не просто догадывался. Он видел. Моя рука, сама по себе потянувшаяся к шее, выдала меня окончательно. Я сидела, окаменев, чувствуя, как стыд и паника наполняют меня едким дымом. Всё, чего я пыталась добиться своим жалким спектаклем — слёзы, дрожь, притворное непонимание — рассыпалось в прах от одного его проницательного взгляда.

Я не ответила. Не могла. Просто смотрела на него, и, кажется, в моих глазах читался животный, немой ужас.

Феликс вздохнул, но не с триумфом, а с какой-то глубокой усталостью. Он допил свой кофе, поставил чашку.
—Я не враг, Лилит. Но мы не можем позволить себе роскошь неведения. Каждый твой секрет — это брешь в нашей обороне. И в твоей тоже.
Он поднялся,собрав посуду на поднос. Его движения были плавными, беззвучными.
—Подумай над моим вопросом. Не над ответом для меня. Для себя. Откуда это идёт? И что оно хочет?
На пороге он обернулся.
—И съешь, пожалуйста, круассан. Он вкусный. Такой роскоши у нас тоже не часто.

Дверь закрылась. Я осталась сидеть на тёплом полу, вцепившись в чашку, которая уже остывала. «Откуда это идёт?»

И тогда, сквозь панику, прорвалось что-то ещё. Не мысль. Воспоминание. Не чёткое. Скорее, ощущение.

Запах ладана и пыли. Не визг дронов, а тихое пение где-то на высокой ноте. Не холодный полимер под босыми ногами, а ворсистый, тёмно-бордовый ковёр, в котором тонут пальцы. Я маленькая. Очень. На мне не грубая ткань, а что-то лёгкое, шелковистое, синего, как ночь перед грозой, цвета. Я бегу по длинному, тёмному коридору. На стенах — не голограммы, а гобелены. На них вышиты не абстрактные узоры, а существа. Тени с глазами из звёзд. Драконы, сплетённые с корнями деревьев. Я не боюсь их. Я знаю их имена.

В конце коридора — дверь из тёмного, почти чёрного дерева. Я толкаю её. Внутри — библиотека. Полки до потолка. И у окна, в кресле с высокой спинкой, сидит женщина. Не мама. Другая. Старшая. Волосы её, седые как лунный свет, заплетены в сложную косу. Она не оборачивается, но говорит:

«Подойди, девочка. Покажи, что сегодня нашла в себе».

Я подбегаю, забираюсь к ней на колени. Она пахнет пергаментом и сушёными травами. Я протягиваю руку, концентрируюсь. Не на страхе. На… пустоте внутри. На тихом месте за грудью, где живёт звон. На моей ладони, в воздухе, возникает крошечная, дрожащая капля. Не света. Не тьмы. Это — отражение. В нём пляшут огоньки камина, но искажённые, будто смотрю на них через треснувшее стекло.

Женщина смотрит на каплю, и её строгое лицо смягчается печалью.
«Зеркальная кровь. Прямая, как стрела. Сильнее, чем была у меня. Боже, прости нас. Какое бремя мы на тебя возложили…»
Она обнимает меня, и её объятия крепки, но в них — прощание.

Принцесса.

Слово прозвучало у меня в голове не как метафора, а как титул. Как диагноз. Как приговор.

Я не была просто «наследницей». Я была принцессой. Последней в череде женщин, которые могли ладить с самой тканью мира. И кулон… кулон был не ключом. Он был печатью. Не сдерживающей силу, а сдерживающей память. Чтобы я не вспомнила. Чтобы не потянулась к той двери из чёрного дерева, к тем гобеленам, к той женщине с седыми волосами — моей настоящей бабушке. Чтобы я считала себя грязной крысой из трущоб, а не…

Я сдержала рыдание, которое подкатило к горлу. Это было хуже, чем любой допрос. Это правда, которую мой собственный ум скрывал от меня годами. Мать не просто прятала меня от Совета. Она стирала меня. Подменяла одну личность другой. И, видимо, сделала это настолько хорошо, что даже я поверила в эту ложь.

Меня вырвало. Резко, неожиданно. Я едва успела повернуться, и горькая, чёрная от кофе жидкость выплеснулась на идеально чистый, тёплый пол. Конвульсивно дергаясь, я опустилась на колени, чувствуя, как судорога сводит желудок. Слёзы текли сами, смешиваясь со рвотой. Я не плакала от страха. Я плакала от потери. От осознания, что моя жизнь, вся, без остатка, была фальшивкой. Истинная я была убита и похоронена, чтобы выжила та, кого я сейчас ненавидела всей душой.

Система самоочищения сработала бесшумно. С пола поднялось лёгкое сияние, и через секунды ни пятна, ни запаха не осталось. Но внутри меня грязь и боль остались.

Я не знала, сколько просидела так, сжавшись в комок. Меня вывел из ступора скрип открывающейся двери. На этот раз без стука.

В дверном проёме стоял новый человек. Высокий, мощный, с резкими чертами лица и тяжёлым, оценивающим взглядом. Он держал в руке металлический поднос с одной-единственной тарелкой, накрытой колпаком. Это был Чанбин. По его виду — боец, техник, человек действия. От него пахло машинным маслом, озоном и холодным металлом.

— Встань, — сказал он. Голос у него был хрипловатым, без эмоций. — Или ешь с пола. Мне без разницы.

Я медленно поднялась, опираясь на стену. Ноги дрожали. Я снова села на край кровати. Чанбин вошёл, грохнул поднос на столик. Колпак снялся сам, открыв простую, но сытную еду: тушёное мясо с овощами, крутой рис, кусок хлеба. Пища солдата, а не аристократа.
—Ешь. Банчан говорит, ты мало вчера съела. Ты нам нужна в форме, а не в голодном обмороке.
Он не уходил.Прислонился к стене, скрестив руки на груди, и продолжал изучать меня. Его взгляд был неприкрытым, грубым. Не любопытным, как у Феликса. Инспектирующим. Как смотрят на оружие, которое может дать осечку.

— Спасибо, — прошептала я, но не трогала еду. Вид пищи вызывал новый приступ тошноты.

— Не благодари. Это не доброта, — отрезал он. — Это обслуживание инструмента. Джисон будет здесь через двадцать минут. Он хочет поговорить с тобой ещё раз. Настоятельно рекомендую поесть перед этим. Его беседы высасывают силы, даже если ты просто молчишь.

— Что он хочет? — спросила я, глядя на свои руки.

— Понять, как ты устроена. Он у нас… специалист по чтению людей. И по взлому систем. Ты для него — интересная головоломка. Со сложной защитой.

Чанбин помолчал, потом спросил, глядя в пространство над моей головой:
—Правда, что ты закрыла трещину одним только страхом?
Я вздрогнула.
—Я не знаю, что я сделала.
—Удобно, — хмыкнул он. — Не знаешь. А за тобой уже охотится лучший охотник Совета. Хёнджин. Его отряд прочёсывает Сектор С. Он лично допрашивает всех, кто мог тебя видеть. Говорят, он уже применил… жёсткие методы убеждения к твоим знакомым из котельной. К Доку. К Гриму.

Ледяная волна прокатилась по спине. Док. Грим. Они могли рассказать… что? Что я приносила им зеркала. Что я нервничала. Этого было достаточно. В руках умелого охотника и этого хватит.

— Они… они живы? — еле выдохнула я.

Чанбин посмотрел на меня прямо. В его глазах я не увидела ни капли сочувствия.
—Док — нет. Не выдержал допроса. Грим сломался и рассказал всё, что знал. Теперь он в камере, ждёт перевода в Лаборатории. Не лучшая участь.
Он оттолкнулся от стены.
—Ешь, Лилит. И готовься. Хёнджин уже на твоём следу. И он не остановится, пока не найдёт тебя. А нам нужно, чтобы ты была в состоянии либо дать отпор, либо хотя бы толком рассказать, что он ищет. Чтобы мы знали, что защищать.

Он вышел. Дверь закрылась. Я смотрела на тушёное мясо. Оно пахло специями. Вкусно. Но мысль о том, что из-за меня уже погиб человек, а другой обречён на муки… Она вставала в горле непреодолимым комом.

Я всё же заставила себя съесть несколько ложек. Механически, не чувствуя вкуса. Еда была топливом. Мне было нужно топливо, чтобы выжить.

Ровно через двадцать минут, как и предупреждал Чанбин, пришёл Джисон.

Он вошёл не один. С ним был небольшой голографический проектор, который он установил на столик. Он сел напротив меня, не спрашивая разрешения. Его лицо было спокойным, чистым, как экран. Ни дружелюбия, ни угрозы. Пустота.

— Ты плохо выглядишь, — констатировал он. — Эмоциональное истощение. Посттравматический шок. Интересно. Обычная девушка, оказавшаяся не в том месте, испугалась бы, но не до такой степени. У тебя реакция… как у загнанного зверя, который знает, что его загнали на убой. Почему?

— Я не знаю, — сказала я, и на этот раз это была не ложь. Я не знала, как это объяснить. Ощущение тысячелетнего проклятия, только что вспомнившегося.

— Верно, — кивнул Джисон, будто ожидал этого. — Ты не знаешь. Но твоё тело знает. Твои реакции знают. Давай попробуем обойти сознание. Я буду показывать тебе образы. Ты просто смотри. И слушай своё тело. Дыши.

Он включил проектор. В воздухе возникло изображение. Обычная улица Сектора В. Люди, дроны, реклама.

— Твоя реакция? — спросил Джисон.

— Никакой, — прошептала я.

Следующее изображение. Символ Совета Света — стилизованное солнце в круге.

Мои пальцы непроизвольно дёрнулись. В груди кольнуло.

— Интересно, — пробормотал Джисон, делая пометку в своём интерфейсе. — Страх? Ненависть? Признак.

Третье изображение. Старое, потрёпанное фото. Группа людей в странных, не современных одеждах. Стоят на фоне леса.

Воздух в лёгких застрял. Сердце заколотилось. Я узнала это место. Запретный Лес. Но… раньше. До того, как он стал Запретным.

— Знакомо? — голос Джисона был ровным.
—Нет.
—Врёшь. Зрачки расширились. Частота дыхания увеличилась на сорок процентов.

Он сменил изображение. Теперь это был символ. Не солнце. Сложная, закрученная спираль, напоминающая одновременно и лабиринт, и застывшее пламя. Она была вырезана на камне.

Боль.

Острая, режущая, как от ножа под рёбра. Я вскрикнула, схватившись за живот. Не за грудь, где был кулон. Ниже. Где-то в глубине. Это было похоже на фантомную боль от ампутированной конечности. Той самой «зеркальной крови», о которой говорила та женщина.

— Бинго, — тихо произнёс Джисон, выключая проектор. Боль сразу же отступила, оставив после себя ноющую пустоту и холодный пот на спине. — Это герб, Лилит. Герб династии, уничтоженной за два года до Великой Ночи. Династии Лунных Зеркал. Говорили, они могли ходить по трещинам реальности, как по комнатам своего дворца. Их стёрли с лица земли. Но ходят слухи, что не всех.

Он наклонился вперёд. Его глаза, обычно пустые, теперь горели холодным, научным интересом.
—Не надо ничего говорить. Твоя физиология уже всё сказала. Ты — не случайность. Ты — реликвия. И Хёнджин охотится не просто на опасную мутантку. Он охотится на живую историю, которую его хозяева приказали забыть. И он тебя найдёт. Вопрос в том, найдут ли тебя раньше мы. Мы — в смысле, мы, кто хочет понять. Или они, кто хочет разобрать на части.

Он встал.
—Отдыхай. Больше вопросов сегодня не будет. Но завтра… завтра мы поговорим о том, что ты чувствовала, когда видела этот герб. И о том, что твой кулон сделал с твоей болью. Потому что когда тебе стало плохо — он засветился. Так, чуть-чуть. Я это зафиксировал.

Он ушёл, оставив меня в полной, давящей тишине, разрываемой только бешеным стуком сердца. Они знали. Они копались во мне, как в механизме, и находили все спрятанные шестерёнки.

---

А в это время, внизу, в дымном, пропитанном страхом Секторе С, шла охота.

Хёнджин шёл по следу. Он не суетился. Его чёрная, без единого блика, форма Охотника сливалась с тенями. На лице — прозрачный дисплей, по которому бежали строки данных: тепловые сигнатуры, последние перемещения, перехваченные разговоры. Он только что вышел из полуразрушенного здания, где ещё пахло кровью и мочой. Док не был разговорчивым. Пришлось прибегнуть к стимуляции нервных узлов. Старик скончался от остановки сердца, так и не назвав имя девочки. Но он выдал место — котельную.

В котельной Хёнджин нашёл следы. Не физические. Энергетические. Слабые, почти размытые, но… уникальные. Отпечаток, которого нет в базе данных Совета. Чистый, неискажённый след Зеркальной Тени. Не такой, как у Ночников. Более древний. Более плотный.

Он стоял посреди грязного помещения, его светящиеся, холодно-голубые глаза (цвет импланта LUCE) скользили по стенам. Его лицо, красивое и совершенно бесстрастное, как маска, не выражало ничего. Только лёгкое напряжение в уголках губ.

«Артефакт класса «Корона». Объект «Лилит»».

Он мысленно вызывал досье. Сирота. Мать умерла при невыясненных обстоятельствах. Ученица Академии с посредственными показателями. Ничего особенного. Кроме одного: её биометрические данные раз в полгода запрашивались из архива Храма Зеркал. С пометкой «Фоновая проверка». Но слишком регулярно. Слишком настойчиво.

Кто-то давно за ней следил. И теперь, когда она проявила себя, подняли тревогу самого высокого уровня.

Хёнджин вышел на улицу. Дождь, мелкий и кислый, начал моросить. Он поднял лицо, давая каплям стекать по его щекам. Внутри, за грудной клеткой, где был вшит имплант, тянуло тупой, знакомой болью. Подавление эмоций. Подавление всего, что могло помешать работе.

Но где-то очень глубоко, под слоями протоколов и запретов, шевельнулось что-то ещё. Не интерес охотника. Что-то более личное. Знакомое. Как будто этот энергетический след он чувствовал не впервые. Давным-давно. В другом месте. В другом времени.

Он стряхнул воду с перчатки и активировал канал связи.
—Команда «Альфа». Объект переместился. След ведёт в сторону старых канализационных туннелей под Сектором B. Выдвигайтесь. Приказ: взять живой. Но если окажет сопротивление, уровень угрозы — максимальный. Уничтожить на месте.
Он сделал паузу,и его голос, всегда такой ровный, на долю секунды стал чуть тише, почти задумчивым.
—Она не должна уйти. Это приоритет всего Совета.

Он отключил связь и шагнул в сторону туннелей, растворяясь в дожде и мгле, как призрак, посланный самой смертью. Охота только начиналась. И он не сомневался в её исходе.