пока не растает лёд Закончен!

Они ещё гуляли по Хогсмиду, и уже зашли в красивое и очень уютное кафе. Сели за столик, и начали разговарить по всё на свете, про всё что они только знают. Крисс хотел узнать больше про сестру и брата, он многое упустил из их жизни.

— Шаши, а у тебя кроме Сириуса был ещё кто-то? - спросил Крисс у Амелии.

— Был один парень, но мы довольно быстро разбежались.. - ответила Амелия.

— А почему? - спросил Крисс опять.

— А кстати реально, Алии ты никому же не рассказывала причину того, что вы со Снейпом разбежались, - поддержал брата Барти, - нам же кстати всем до сих пор интересно, как и что у вас там случилось.

— Бати, ну это слишком больно рассказывать, но я даже через боль скажу, - сказала Амелия.

***

Перед глазами размылось и она видела картины прошлого.. Она погрузилась в воспоминания.. Пятый курс, их отношения, тогда она была на седьмом небе от счастья.

Первые месяцы были спокойными, тактильным и очень романтичным. Цветы, подарки, письма и пение под окнами дома и в Хогвартсе. А потом началось всё что похуже, ссоры и даже поднимал руку. Она даже не понимала, почему он так с ней? Зачем он так себя ведёт? На эти вопросы никогда не было ответа.

Вспомнила диалог. Амелия сидит со Снейпом, в гостинной Гриффиндора. Наблюдали как горят дрова к камине, и тут она захотела проверить его, и сказала:

— Мне надо быть сильной... — сказала Амелия, сидя в объятиях Спейпа.

— Да, тебе надо быть сильной, — сказал Снейп, и убрал руку с плеча Амелии.

Но Амелия терпела, потому что любила. Но потом он обозвал Лили, и она решила — это конец. Снейп вообще был против, бегал за ней, извинялся. Но она против была, игнорировала и избегала.

Потом они начали дружить. Но только два месяца, потом случилась одна неприятная ситуация.

****

Апрель 1975 года. Снейпа задирали все парни. Джеймс, Сириус, Питер и Римус. Ну как все, только Джеймс и Сириус, а Питер с Римусом стояли в стороне.

Тогда Лили и Амелия подошли к ребятам, и начали защищать Снейпа. Но вот только он был не сильно довольным, даже злым и слишком сильно агрессивным.

Он из-за злости прорычал в сторону девушек:

— Мне не нужна помощь от поганой грязнокровки, — сказал он, и потом ещё слегка и быстро обдумав добавил, — и от вечной выскочки Крауч, которая кроме себя, друзей и брата никого не видит. Слишком бесячая и тупая она однако, как и её дорогой братец Барти, её любимые самые любимые и близкие подружки Лили, Мэри и Алана. И её очень сильно любимые друзья Эван, Регулус и Римус, — рычал эти обидные слова Снейп, в сторону всех кто там был, и потом ещё решил добавить хорошие такие оскорбления в их сторону, — А её мама, эта истеричная Прокторша, вечно строящая из себя святую? Пфф. Готова простить любого выродка, лишь бы потешить своё ущемлённое чувство справедливости. Вся её «доброта» — обыкновенное слабоумие. И отец... этот вечно бледный, заискивающий чинуша, готовый лизать сапоги любому, от кого пахнет властью. Явно не оттуда черпала она свою наглость. И вся эта ватага... эта вонючая стая. Эван с его вымученной улыбкой аристократа, которому вечно кажется, что он всех облагодетельствовал своим вниманием. Регулус Блэк — мальчик на побегушках у своего безумного кумира, тщеславный щенок, воображающий себя повелителем тьмы. А Римус... о, этот вечно ноющий, вечно болеющий полукровка, вечно ждущий, что мир согнётся под его жалкое состояние. Ещё и оборотень, это такая умора честное слово, нашла себе друзей по разуму и статусу просто. Их дружба — фарс. Кукольный театр для самоутешения. Они жмутся друг к другу, потому что в нормальном обществе их место — на задворках. Они не видят дальше своего носа, а если и видят — то лишь для того, чтобы свысока судить тех, кто сильнее, умнее, чище их. Они — клоуны, разыгрывающие спектакль о важности, и самое отвратительное, что сами в него верят. Пусть гниют в своём самодовольном болоте. Я не желаю даже тени их помощи. Пусть даже их дыхание, их взгляды, их жалость — всё это оскверняет. Лучше грязь под ногтями, чем их прикосновение. Лучше общество настоящих змей, чем их слащавое, фальшивое братство.Они — пятно. И я сожгу всё, что нужно, лишь бы это пятно наконец отстиралось с этого мира.

Для девушек эти слова были как гром среди ясного неба. Амелия и Лили стояли как две статуи, не знаю что сказать и ответить, у Амелии потекли слёзы по щекам, от боли.. Она любила когда-то этого человека, и начала с ним дружить после расставания, а оказывается он вот такой человек. Оказывается она Снейпа вообще не знала, она думала он другой, а оказался таким же как Эйвери и Малфой.

А Сириус вообще был в ярости, она не обратила внимание на слова в свою сторону. Но когда задели её друзей и особенно ту девушку которою он очень любит — то он готов рвать и метать.

— Тогда мы больше тебе в жизни не поможем, Северус. — Лили с таким сарказмом и с такой ненавистью сказала эти слова и особенно подчеркнула последнее слово.

— Больше никогда не подходи ни ко мне, ни к цветочку, — сказала Амелия своим дрожащим и до боли ранимым голосом, и только после этого Снейп осознал свою ошибку, но уже было слишком поздно.

Слова Лили повисли в воздухе, острые и окончательные, как приговор. Но они уже не задевали Северуса. Гораздо глубже в него вонзился тихий, сломанный голос Амелии.

Он увидел, как по её лицу катятся слезы, и внезапная, ледяная пустота заполнила ту ярость, что только что пылала в его груди. Это была не та пустота, что приходит после бури, а та, что предвещает вечную мерзлоту. Он увидел в её глазах не просто боль, а осознание. Осознание того, что человека, которого она когда-то знала, просто не существует. И этот взгляд ранил куда сильнее, чем любой сарказм Лили или будущая ярость Сириуса.

Но отступать было некуда. Гордыня, черная и липкая, уже сомкнулась за ним, как щит. Признать ошибку сейчас — значило расписаться в своем поражении, в своей слабости перед ними, перед этим миром светлых, шумных, легких людей, которым все прощается.

— Мне это и не нужно, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней убедительной силы, только хриплое упрямство. — Ваша помощь всегда была унизительной подачкой. Я прекрасно обойдусь.

В этот момент Сириус, до этого молчавший и собиравшийся, как пружина, сделал шаг вперед. Его лицо было искажено не просто гневом, а холодной и убийственной яростью.

—Ты тронешь их. Любого из них, еще раз словом или делом, — его голос звучал тихо, но с такой металлической твердостью, что стало страшно. — И я тебе лично покажу, что такое настоящая «поганая грязнокровкровная» злость. Ты даже не успеешь вспомнить свое первое заклинание. Понял, Снейп?

Северус встретился с ним взглядом. В серых глазах Блэка горел не импульсивный огонь драки, а расчётливая, обетовая ненависть. Это был не школьный спор. Это была декларация войны.

Он отступил на шаг, машинально, движимым инстинктом самосохранения. Его взгляд скользнул по Амелии — по её дрожащим плечам, по рукам, которые Лили уже обнимала её за плечи. По лицу Лили, полному презрения и триумфа. По Джеймсу и Римусу, готовым в любой момент броситься на подмогу.

Он проиграл. Не в споре, а во всем. Он остался один на краю этой разверзшейся пропасти, которую только что выкопал своими собственными руками. И единственное, что ему оставалось — это сохранить последние крохи достоинства.

—Как всегда, Блэк, за словом в карман не полезешь, — бросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Когда не хватает ума, всегда найдется кулак. Или стая подручных.

И, резко развернувшись, он зашагал прочь, в полумрак коридора, оставив за спиной осколки того немногого хорошего, что у него было. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком: «поздно... поздно... поздно...». Но оборачиваться было нельзя. Оставалось лишь нести эту новую, всепоглощающую ненависть — к ним, к себе, ко всему миру — как единственный оставшийся плащ.

***

Холодный камень под коленями давно уже впитал все тепло, но Северус не шевелился. Он сидел, прислонившись спиной к стене напротив грозного стража в розовом — живой картиной упрямого отчаяния. Его черные волосы жирными прядями падали на лицо, скрывая выражение глаз, но не скрывая самого факта его позорного присутствия. Студенты, проходящие мимо, обменивались шепотами и укоризненными взглядами. Кто-то из слизеринцев фыркнул, но, встретившись со взглядом Снейпа — мрачным и обещающим боль — поспешил ретироваться.

Он грозился сидеть здесь вечно. Вечность, впрочем, начинала казаться очень долгой уже через час. Каждая секунда, каждый насмешливый взгляд впивались в него иглами, но он лишь глубже вжимался в стену. Единственной его мыслью, навязчивой и невыносимой, было: «Они должны выйти. Они должны. Пожалуйста..».

И вот, наконец, скрипнула дверь. Не та, что вела в Гриффиндорскую гостиную, а соседняя. На пороге появилась Мэри Макдональд, ее лицо было бледным от смеси страха и негодования.

—Он всё ещё там, — тихо бросила она через плечо. — И, кажется, никуда не собирается.

Из-за неё вышли Лили и Амелия. Лили — первой, подбоченясь, с лицом, застывшим в маске ледяного гнева. Её рыжие волосы казались пламенем в тусклом свете факелов. Амелия шла следом, медленнее, её глаза были опущены в пол. Она выглядела не столько злой, сколько опустошенной, будто её внутренний свет, который Снейп когда-то с таким презрением называл «слащавым», окончательно погас.

Северус резко поднял голову. Сердце дико заколотилось в груди — от надежды? От ненависти? Он попытался встать, но затекшие ноги подвели, и он лишь неуклюже оттолкнулся от стены.

— Ну что, Снейп? — голос Лили звенел, как лезвие. — Добился своего? Устроил спектакль для всей школы? Думаешь, это заставит нас забыть, что ты сказал?

— Я... — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Он сглотнул, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе чувств. Он смотрел не на Лили, а на Амелию. — Амелия... я... Я не хотел...

— Что именно ты не хотел, Северус? — наконец подняла на него глаза Амелия. В её голосе не было ни злости, ни слёз. Только бесконечная усталость и непроницаемость. — Не хотел, чтобы мы услышали твоё истинное мнение? Или не хотел, чтобы оно было таким... отвратительным?

Она назвала его слова отвратительными. Тихим, ровным голосом. И это прозвучало страшнее любого крика.

— Ты не понимаешь! — вырвалось у него, и в голосе снова зазвучали знакомые нотки отчаянной агрессии. — Ты все время витаешь в облаках со своей бандой, не видя, что происходит на самом деле! Они используют тебя! Они...

— Замолчи, — спокойно, но с непререкаемой силой, сказала Лили. — Просто замолчи. Мы пришли не для того, чтобы слушать очередные оправдания и оскорбления. Ты сидел здесь, требуя разговора. Вот он. Итог: мы услышали тебя вчера. И сегодня тоже. С нас достаточно.

Амелия сделала шаг вперед, и Снейп невольно замер. Но она лишь посмотрела на него так, будто видела впервые. Будто разглядывала странное, неприятное насекомое.

—Ты сидишь здесь, унижая себя и пытаясь унизить нас, — сказала она. — Потому что тебе больно. Потому что ты одинок. И вместо того, чтобы попытаться это исправить, ты предпочитаешь отравлять всё вокруг. Даже то немногое, что у тебя было. Прощай, Северус.

Она развернулась и пошла обратно к двери. Лили бросила на него последний взгляд — полный окончательного, бесповоротного презрения — и последовала за подругой.

— Амелия! — крикнул он, и в этом крике уже не было ничего, кроме голой, детской мольбы. Но дверь закрылась. Молча. Окончательно.

Он остался один в пустом коридоре, на холодном камне. Угрозы «сидеть вечно» вдруг обесценились, стали смешными и жалкими. Всё, чего он добился — это последнего, идеально четкого подтверждения своего одиночества. Он медленно опустил голову на колени, и только густой полумрак коридора видел, как сжались его кулаки так, что кости побелели, а тонкие плечи на мгновение содрогнулись от единственного, беззвучного, ядовитого рыдания. Потом он поднялся, отряхнулся с преувеличенным, демонстративным презрением и зашагал прочь, в темноту, ещё больше сгорбившись, будто невидимый груз на его плечах стал невыносимо тяжек.

****
Теперь она погрузилась в воспоминания за сейчас. Отношения с Сириусом начались неожиданно, но они очень хорошие и приятные. Он никогда не поднимал на неё руку, не кричал без причины или из-за ревности. Да, он мог просто сказать что ревнует, и попросить меньше общаться с тем человеком, но даже если я откажусь, он не будет орать как резанный и не будет бить её.

Однажды, всё ещё находясь под грузом старых привычек, она решила «проверить» и его. После тяжелого дня, когда всё валилось из рук, она вздохнула и, глядя куда-то мимо него, произнесла:

—Мне нужно быть сильной.

Она ждала равнодушия. Или одобрения. Или даже скрытого презрения — мол, наконец-то дошло. Но реакция Сириуса была совершенно иной.

Он резко оторвался от книги, которую листал, его серые глаза, мгновение назад ленивые, стали острыми и внимательными. Он подошёл, взял её за подбородок, заставив встретиться взглядом.

—Какой, какой? Сильной? — спросил он, и в его голосе прозвучала непритворная, почти возмущенная тревога. — Ты должна быть моей нежной принцессой. Моей капризной, умной, иногда безумно упрямой, но всегда нежной принцессой. А не каким-то сильным орком, таскающим свои проблемы на спине в одиночку.

Он обнял ее, прижал к себе так крепко, что, казалось, хотел вобрать в себя всю ее усталость и грусть.

—Никогда так мне не говори, кареглазка, — прошептал он уже в ее волосы, и его голос потерял суровость, стал низким и бархатным. — Потому что твоя сила — в том, чтобы доверять мне. В том, чтобы злиться, когда я дурак, смеяться, когда смешно, и просить о помощи, когда тяжело. А моя сила — в том, чтобы быть рядом. Всегда. Поняла?

В тот момент вся броня, которую она годами выстраивала, вся необходимость «быть сильной», чтобы выжить в мире колкостей и предательств, растаяла без остатка. Она не плакала. Она просто обмякла в его объятиях, позволив этому странному, шумному, верному человеку нести её груз за двоих. Он не хотел, чтобы она была «сильной». Он хотел, чтобы она была счастливой. И в этом была такая освобождающая, всепоглощающая правда, которая делала все слова Снейпа жалким, отравленным шепотом из другого, ненужного прошлого.

*****
Для лучшего понимания слушайте песни And One.
Песни для большего погружения:
Driving With My Darling
Love You to the End
Military Fashion Show
Save the Hate
Sex drive
Playing Dead

***

В голове у Барти иногда заводился мотор. Не громкий, не яростный — холодный, ровный, навязчивый. Такой же, как ритм той волшебной магловской музыки, которую он однажды украдкой поймал на радио. Монотонный бит, синтетический пульс, голос без души, поющий о скорости, темноте и поездке с любимой. У Барти не было любимой. У него была тьма. И он вечно ехал в ней, пристёгнутый на пассажирском сиденье собственного прошлого.

Мотор набирал обороты.

Driving with my darling, faster than I should.

Но его «darling» — его спутник в этой вечной ночной поездке — был не девушкой. Это был стук каблуков по паркету министерского кабинета. Методичный, точный, предвестник бури. Это был запах старого пергамента и леденящего разочарования.

Мамы нет дома. Сестры нет дома. Большой, холодный дом в чистом, бездушном районе магловских аристократов, который отец выбрал «для конспирации», гудит тишиной. Барти, девяти лет от роду, сидит в библиотеке и пытается дотошно, с маниакальной аккуратностью, вывести пером на пергаменте заклинание, которое они проходили на прошлой неделе. Он должен быть лучшим. Он обязан быть лучшим.

Стук каблуков. Не по коридору. Прямо за его спиной. Он замирает, перо замирает в миллиметре от бумаги, оставляя крошечную кляксу.

— Бартемиус.

Голос. Не громкий. Ледяной. Как скальпель.

Барти медленно оборачивается. Его отец, Бартемиус Крауч-старший, стоит в дверях. Его осанка безупречна, мантия безупречна, выражение лица — безупречная маска холодного недовольства.

— Отец, — шепчет Барти.

- Я просмотрел отчет профессора Флитвика о последних занятиях, - отец делает шаг в комнату. Пространство между ними наполняется не воздухом, а свинцовой тяжестью. - «Прилежен, но не проявляет инициативы. Не стремится к лидерству в практических занятиях». Что это значит, Бартемиус?

Мотор в голове Барти взвывает.

Driving with my darling
forever if we could.

- Я... я стараюсь, отец.

- «Стараюсь»? - Отец повторяет слово, как нечто гадкое на языке. - «Стараюсь» - это для посредственностей. Для тех, кто довольствуется участием. Краучи не «стараются». Краучи добиваются. Краучи возглавляют.

Еще один шаг. Теперь он парит над ним, как мрачная гора в мантии.

- Встань.

Барти подчиняется. Колени дрожат. Он смотрит в галстук отца, не смея поднять глаза.

- Ты позоришь имя. Ты позоришь меня. После всех возможностей, что я тебе предоставил. После всех жертв. - Каждое слово - точный, хлёсткий удар. Битьё ещё не началось, но от этих слов уже больно. - Ты думаешь, мир будет тебе что-то должен? Ты думаешь, твоё происхождение что-то гарантирует? Нет. Гарантирует только одно: ты должен быть в десять раз лучше, в сто раз строже, в тысячу раз безупречнее всех этих... выскочек и полукровок.

Рука отца стремительно взмывает вверх. Барти зажмуривается, инстинктивно втягивая голову в плечи. Но удара нет. Только холодные пальцы впиваются ему в подбородок, грубо заставляя поднять лицо.

- Посмотри на меня, - шипит отец. Его глаза, такие же, как у Барти, - холодные, серые - горят презрением. - Ты - слабое звено. Стыд этого дома. И если ты не исправишься... - Он не договаривает. Угроза в его голосе страшнее любого проклятья.

Пальцы разжимаются, отталкивая его лицо. Барти пошатывается.

- Десять пергаментов. Теория Защиты. Без единой помарки. И практика. Я проверю завтра в шесть утра. Если хоть одна хвоинка на манекене будет дрожать не так... ты понимаешь.

И он разворачивается. Стук каблуков удаляется. Driving, driving, leaving all the light behind...

Барти стоит, дрожа всем телом. Унижение жжёт щёки огнём. Страх сковывает кишечник ледяным комом. А в голове - тот самый мотор, ровный, монотонный, заглушающий всё. Он медленно садится обратно за стол. Смотрит на кляксу. На неудачное заклинание. Его рука тянется к перу. Движения становятся механическими, точными. Внутри него что-то ломается и тут же собирается заново - не в человека, а в устройство. В инструмент для достижения безупречности. Чтобы больше никогда, никогда не слышать этот стук каблуков, направленный прямо на него. Чтобы однажды стать тем, кто будет вести эту ночную поездку. Самому. Без спутника-призрака в образе отца.

Но призрак уже навсегда вклинился на пассажирское сиденье. И мотор той песни будет гулить в его голове вечно - саундтрек к путешествию по темноте, где его «darling» - это леденящий голос, произносящий его имя, и обещание боли, которая рано или поздно станет единственной формой внимания, которую он будет признавать и которой будет жаждать.

***********
Когда ребята закончили свои истории, все были просто в шоке. У Сириуса глаза пылали злым и убийственным огнём, Крисс сжимал руки в кулаки, и в его глазах читалась эмоция. Одна единственная эмоция. Ненависть. Карпер был не удивлён на истории Барти, но на истории Амелии он стал злым, не любил он когда его любимую внучку обижают. Он и Барти любил, но Амелия единственная дочь, единственная внучка и единственная сестра, и для Сириуса она единственная любимая девушка.

- Как он посмел поднять на тебя руку, Шаши?! - выкрикнул Крисс в ярости, - Я ему руки переломаю на пополам, и ноги вырву чтобы он больше никогда к тебе не подходил!

— Крисс, успокойся. — сказал Карпер, — я и сам не сильно доволен что он так обидел мою внучку, но по крайней мере, у неё есть новый парень, который её очень любит и дорожит ней. А тот парень в прошлом, ну а как я всегда тебе говорил?

— Прошлое остаётся в прошлом, а нынешнее остаётся нынешним. Я помню, дед, — сказал Крисс.

— Ну так тогда и не начинай, — сказал тот.

*********
И тут у Амелии в глазах всё расплылось и она упала в обморок. Новое видение? Как ей это казалось, но в жизни пока она лежала на земле и её поднимали парни, и там как будто рассеялся какой-то дым или ядовитый газ и Барти с Криссом упали в обморок и появились в Амелии.

— Вы что тут делаете? — удивленно спросила Амелия, а потом, — Я могу говорить?

— Мы упали в обморок и теперь тут у тебя, это что такое вообще? — сказали в один голос парни.

— Да как такое возможно?! — выкрикнула Амелия.

Они не заметили что перед ними уже есть картинка прошлого. Пятый курс, 4.04.1945. Дата когда её родители только начали встречаться, её мама всегда бегала около её отца:

— Будь со мной, Бартемиус пожалуйста! — выкрикнула Ли.

— Я согласен быть с тобой, Ли Кристал, — сказал Бартемиус страрший.

- Ты точно согласен? - аккуратно переспросила у него Ли.

- Бери пока даю, а то я парень на рассхват. Не только тебе я нравлюсь, раз сказал я согласен так тогда не задавай мне тупых вопросов, Ли, - сказан он.

- Да я просто очень удивлена, что ты согласился, - сказала Ли.

Она была в прямом шоке.

Внезапно картинка задрожала, будто воду в стакане качнули. Голоса родителей стали отдалёнными, искажёнными.

— Что с ними? — прошептала Амелия, глядя, как фигуры отца и матери теряют чёткость.

— По-моему, это не просто воспоминание, — тихо сказал Барти, вглядываясь. — Смотри, они будто... в петле.

И правда. Сцена повторялась. Ли снова и снова кричала: «Будь со мной, Бартемиус, пожалуйста!» — а тот каждый раз отвечал с разной интонацией: то небрежно, то раздражённо, то с холодной вежливостью. И каждый раз лицо Ли отражало шок, будто она слышала это впервые.

— Это же день, когда они сошлись, — сказала Крисс, и в его голосе прозвучала тревога. — Но он... зациклился. Как заевшая пластинка.

Внезапно фигура Бартемиуса-старшего повернула голову. Взгляд его пустых глаз скользнул не по Ли, а прямо на них, на трёх незваных наблюдателей.

— Вы что тут делаете? — прозвучал его голос, но губы не двигались. Это был сухой, посторонний звук, будто скрип старого дерева.

Амелия почувствовала, как ледяная волна прокатилась по спине.

— Он нас видит, — ахнула она...

Но фигура лишь медленно подняла руку, указывая пальцем в их сторону. Всё вокруг — луг, деревья, силуэты других учеников — начало темнеть и обугливаться по краям, словно сгорая от невидимого огня. Лицо Ли исказилось маской ужаса, и она закричала, но звук был поглощён нарастающим гулом.

— Амелия, вытаскивай нас! — крикнул Барти, хватая её за локоть. Его пальцы прошли сквозь ткань рукава, не встретив сопротивления. Они были здесь лишь призраками. — Это не твоя память! Это ловушка!

С неба, вернее, с темнеющей пустоты на месте неба, посыпалась тонкая серая зола. Она оседала на плечах призрачных фигур их родителей, превращая их в безликие пепельные статуи.

— Я не знаю как! — закричала Амелия, пытаясь отшатнуться, но её ноги будто вросли в землю, которая теперь стала похожа на холодный пепел.

Перед ними пепельная фигура Бартемиуса раскрыла рот в беззвучном крике, и из него хлынул поток тех же чёрных теней, что когда-то преследовали её саму. Они устремились к ним, быстрые и безжалостные.

В этот момент Крисс, бледный как полотно, резко шагнул вперёд, встав между тенями и Амелией. Он не был магом, не имел никакой защиты. Но он сжал кулаки и выкрикнул, глядя в пустоту:

— Мы её заберём! Ты не имеешь права!

И случилось нечто. От его слов, от этой чистой, безумной дерзости, в пепельной реальности возникла трещина. Яркий, ослепительный луч настоящего солнечного света ворвался сквозь черноту, ударив прямо в лицо Амелии.

Она ахнула, и резко села на холодной земле поляны около какого-то дома. В груди колотилось сердце, в висках стучало. Рядом, тяжело дыша, приходили в себя Барти и Крисс. Никакого пепла, никаких теней. Только испарина на лбу и леденящее чувство, что в безобидной на первый взгляд памяти её родителей скрывалось что-то чужеродное. Что-то, что их видело. И что-то, что теперь знало и о ней.

— Это не конец, — сказала Амелия, и у них опять появилась картина прошлого:

*******

3.03.1949 год, ровно пять лет до рождения Крисса. Бартемиус старший говорит:

—Не родишь мне наследника, вылетишь как пробка с вина. Ты меня поняла?

— Будет тебе наследник, Бартемиус! — выкрикнула Ли.

*******
3.03.1954 год, родился Крисс. Ли была очень рада что родила наследника как и просил её благоверный и любимый муж.

Тишина после этого видения была густой и тяжёлой, как влажный войлок. Солнечный свет на поляне казался теперь поддельным, неестественно ярким.

Крисс сидел, обхватив голову руками, пальцы впивались в волосы. Дыхание его было прерывистым.

— Наследника... — пробормотал он, и голос его дрогнул, — Он... он требовал наследника. И она... — он не договорил, но все поняли, — И она родила меня. По приказу. Как долг.

Амелия с ужасом смотрела на него, пытаясь найти слова, но язык не слушался. Её отец, её гордый, сдержанный отец, произносил такие чудовищные, утилитарные слова. А её мать... её всегда восторженная, полная жизни мать... кричала в ответ, как солдат, принимающий приказ.

— Это было не просто давление, — тихо, с какой-то леденящей аналитикой произнёс Барти. Он уже встал, отряхивая колени, но взгляд его был прикован к пустоте перед собой. — Это был ультиматум. Сделка. «Родишь наследника — останешься». В этом не было ни любви, ни даже простой привязанности.

Картинка в сознании снова дрогнула, но на этот раз не сменилась новой. Она будто размножилась, раскололась.

В одной её части — 1950 год. Бартемиус старший стоит у камина, его профиль жёсток, как высеченный из льда. Ли за его спиной, сжав руки в бессильных кулаках, её глаза полны не любви, а отчаянной, животной покорности.

В другой части — 1955-й. Та же комната. Ли, бледная, с синяками под глазами, но с сияющей, почти истерической улыбкой, протягивает ему свёрток в кружевах. А он смотрит не на её лицо, не на ребёнка. Его взгляд скользит мимо, оценивающий, холодный, будто проверяющий выполнение контракта. Он даже не протянул рук, чтобы взять сына.

И между этими двумя картинами — пять лет. Пять лет, которые в её памяти всегда были окрашены в тёплые, ностальгические тона ожидания. Теперь же в этот промежуток хлынула тьма, заполнив его не ласковыми разговорами и мечтами, а тяжелым, гнетущим молчанием, полным страха и расчёта.

Крисс поднял голову. Его лицо было пепельным.

— Значит, я был... условием. Пунктом в договоре о её survival, — он выдохнул слово, которое звучало грубее и страшнее, чем «выживание». — Всё её обожание, все её восторги по поводу отца... это была благодарность? Или просто... необходимость? Цена за место в этом доме?

Амелия наконец смогла пошевелиться. Она подползла к нему и схватила его ледяную руку.

— Нет, Крисс, нет, слушай. Она же любила тебя. Любила безумно! Это видно было всегда! Может, начало было... таким... но потом всё изменилось!

Но даже её собственные слова звучали фальшиво. Потому что «начало» — это не просто ссора. Это фундамент, на котором строилось всё. И если фундамент был ядовит, гнил, пропитан шантажом, то что можно было сказать о всём здании их семьи?

Барти обернулся к ним. В его глазах, обычно таких насмешливых, горел холодный, ясный огонь понимания.

— Это объясняет, — сказал он тихо. — Почему в той памяти, в дне их помолвки, была эта... петля. Это не просто красивая дата. Это была точка завязки. Узел. И он был завязан не на любви, а на чём-то другом. На необходимости, на долге, на чём-то, что заставило отца согласиться, а мать — цепляться за этот союз любой ценой. Даже ценой вот таких ультиматумов.

Он посмотрел прямо на Крисса.

— Ты, брат, был не причиной. Ты был последним аргументом. Ключом, который должен был навсегда запереть для неё дверь в эту золотую клетку. И, судя по тому, что мы знаем... он сработал.

Крисс закрыл глаза. Казалось, он больше не мог смотреть на этот слишком яркий, слишком нормальный мир. Потому что внутри у него теперь была только одна картина: отец, камин, и леденящая душу фраза, висящая в воздухе, как приговор.

«Не родишь мне наследника, вылетишь как пробка с вина.»

А где-то в глубине сознания Амелии, в самом тёмном его уголке, уже шевелился новый, ещё более страшный вопрос: если Крисс был лишь «условием», то чем же была тогда она сама? Нежеланной ошибкой? Или... чем-то ещё?

********
— Ребят, появляется новая сцена, но уже за год.. — Амелия остановилась, 1958 год.. Год перед тем как они с Барти родились..

— 1958 год... — сказал Крисс.

******
Тот же дом, и та же гостиная которая была и в прошлом осколке памяти и прошлого их родителей:

— Ли, чёрт тебя побери! — крикнул Бартемиус, — или сюда, тупое создание!

— Я тут милый.. — тихо сказала Ли, — не кричи, ты Крисса разбудишь..

— Да мне всё равно на этого оборванца, он вообще к  твоим родителям поедет с таким успехом, — сказал он своим ледяным голосом, — он с твоим папашей и мамкой твоей слишком близок. Они ему всё рассказали, я тебя уверяю, и ещё одно что я хотел бы тебе сказать, — протянул он последнюю строчку как приговор, нотки его любимого и сладкого сарказма и холодной и больной до души иронии, — родишь мне наследницу, получишь то — что ты очень давно хотела. Это мой уговор, если не будет девочка — то улетишь из этого дома вместе со своим мелким оборванцем.

— Хорошо, милый! — выкрикнула Ли, — будет тебе девочка, будет тебе твоя принцесса. Только не выгоняй нас с Криссом, он же твой сын... Ты же хотел наследника...

Картинка задрожала, как от сильного ветра за окном. Слова матери повисли в воздухе жалобным, оборванным эхом. Но Бартемиус уже повернулся к ней спиной, его силуэт у камина был непроницаем и тверд, как скала.

— Наследник, — произнёс он, не оборачиваясь, и это слово прозвучало как плевок, — уже есть. И он меня разочаровывает. Мне нужна девочка. Поняла? Чистая кровь, продолжение моей линии в её совершенстве. Твой удел — предоставить мне её. Это не просьба, Ли. Это последний шанс.

Голос его был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово впивалось в душу ледяными шипами. Ли стояла, сгорбившись, её руки бессильно обвисли по швам. В её глазах, обычно таких ярких, не было ни возмущения, ни даже страха. Только пустота — глубокая, вымороженная покорность.

— Будет девочка, — повторила она шёпотом, глядя в его спину. — Твоя принцесса!

********

Сцена начала таять, расплываясь, но прежде чем она исчезла, взгляд Ли на мгновение метнулся в сторону — не на спящего где-то Крисса, а прямо в ту точку, откуда за ней наблюдали трое незваных гостей из будущего. И в этом взгляде Амелия увидела не осознание их присутствия, а нечто худшее: абсолютное, всепоглощающее одиночество. Одиночество загнанного в угол зверька, который уже и не помнит, как выглядит свобода.

Видение погасло.

На поляне воцарилась гробовая тишина. Её нарушал только прерывистый, хриплый звук — это Крисс пытался дышать. Он сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в колени, и плечи его мелко, беспомощно вздрагивали.

— «Оборванец», — наконец выдавил он, и слово вырвалось сгустком боли. — Он называл меня... оборванцем. И хотел отправить к бабушке с дедушкой... потому что я был... слишком близок с ними.

Барти стоял неподвижно, лицо его было бледным и каменным. Все его насмешки, весь его цинизм испарились, оставив голое, обожжённое понимание.

— Он не хотел наследника, Крисс, — тихо сказал Барти. Голос его звучал чужим. — Он хотел функцию. Ты эту функцию не выполнял. Ты был... неправильным инструментом. Слишком человечным. А дедушка с бабушкой, видимо, эту человечность в тебе поощряли. За это он их ненавидел. И тебя — за то, что ты к ним тянулся.

Амелия не плакала. Внутри у неё всё замерзло. Каждая клеточка тела кричала от леденящего ужаса. Она смотрела на братьев — одного, сломленного горем сына, другого, ошеломлённого масштабом отцовского равнодушия, — и осознавала себя.

Она была не просто дочерью. Она была последним шансом. Товаром в чудовищной сделке. «Родишь мне наследницу, получишь то — что ты очень давно хотела». Что мама хотела? Безопасности? Остаться в этом доме? Уберечь Крисса? Всё это висело на тончайшей ниточке — на поле Амелии. На её рождении. На её поле.

— Я... — начала она, но голос сорвался. — Я была наградой. Или приговором. Для неё. Для мамы. Если бы я родилась мальчиком... — Она не смогла договорить.

Её взгляд встретился со взглядом Крисса. В его глазах, полных собственной боли, вспыхнуло новое, острое понимание. Он не просто был нежеланным сыном. Он был заложником. Разменной монетой, которую отец пригрозил выбросить с потрохами, если мать не выполнит новый, ещё более изощрённый приказ.

— Он играл с нами, — прошептал Крисс, и в его шёпоте звучала нарастающая ярость, пробивающаяся сквозь боль. — Со мной. С матерью. Как с фигурами на доске. «Получишь то, что хочешь»... А она хотела просто остаться. Просто чтобы её не выгнали. Чтобы меня не отняли. И ради этого она... она...

Он снова замолчал, подавленный тяжестью этого «ради этого».

Барти медленно провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину.

—Это проливает свет, — сказал он, и его голос вновь приобрёл металлический, аналитический оттенок, но теперь в нём слышался гулкий гнев. — На ту петлю в 45-м. Наследник, наследница... Это не про продолжение рода в обычном смысле. Это была... программа. Чёткая, холодная, без эмоциональная. Сначала — мальчик. Не справился — девочка. Как будто он выводил новый сорт растений или породу собак. А мама... — он с горечью покачал головой, — мама была землёй. Инкубатором. С обязанностями и условиями контракта.

Он посмотрел на Амелию, и в его взгляде была не жалость, а странная, почти болезненная ясность.

—А ты, сестра, была козырным тузом. Идеальным завершением плана. Родив тебя, мама... выполнила свою часть сделки. Получила то, что хотела. А что получил он? Свою «принцессу». Чистую кровь. И, — Барти замер, словно собираясь с мыслями, — и возможно, именно после этого... что-то сломалось. Или, наоборот, сошлось в нужную для него точку.

Амелия содрогнулась. Её собственное рождение, всегда бывшее для неё просто фактом, точкой отсчёта, теперь обрело чудовищный, гнетущий вес. Она была желанным ребёнком? Да. Но её желали не как личность, не как дочь. Её желали как инструмент для удержания власти, как печать на договоре, как последний, идеальный штрих в бесчеловечном проекте под названием «Семья Бартемиуса».

И где-то в этом доме, в его проклятых стенах, до сих пор витал ледяной призрак того выбора: «родишь мне наследницу, получишь то — что ты очень давно хотела».

Что хотела мама в конце концов? И получила ли она это? Или цена за «принцессу» оказалась куда страшнее, чем она могла представить?

*********
30.10.1959. Родились близнецы в доме Краучей. Бартемиус был рад, так как его сделка с тёмным лордом будет в силе, но и обидно что не только дочь, а ещё и сын родился. Он не хотел, и был противно, но она же родила ему принцессу, наследницу как он выражался. Он решил рассказать жене про сделку, он думал что она поддержит его, но он не ожидал что его покорная жена, но скорее рабыня будет опираться его планам и орать на него.

День был тусклым, серым, будто само небо выцвело от напряжения. В спальне, пахнущей лекарствами, кровью и сладковатым ароматом только что рождённых детей, царила неестественная, звенящая тишина. Ли, смертельно бледная, но с лихорадочным блеском в глазах, прижимала к груди двух свёртков. Её пальцы, белые от напряжения, впивались в пелёнки.

Бартемиус стоял у окна, глядя в осеннюю мглу. Его спина была прямая, поза — победителя, который наконец получил свой главный приз.

— Ну вот, — произнёс он без предисловий, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти удовлетворённо. — Задача выполнена. Дочь есть. Второй мальчишка... лишний, конечно, но не страшно. Его можно будет устроить соответствующим образом. Главное, что ты свою часть уговора выполнила.

Ли не ответила. Она только сильнее прижала детей, будто пытаясь вобрать их в себя, спрятать.

Он наконец повернулся. На его лице играла тонкая, холодная улыбка.

—Теперь можно и рассказать. Ты заслужила. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Наша семья, наше благополучие, этот дом... всё это имеет свою цену, Ли. И эта цена — служение. Не просто традиция, не старые предрассудки. Конкретный, осязаемый договор. С Темным Лордом.

Он ждал благоговейного трепета, испуга, может, даже благодарности за доверие. Он ждал, что его покорная жена, получившая сегодня «награду» в виде права остаться, кивнет и примет это как новое, неизбежное условие их жизни.

Но тишина за его спиной была слишком густой. Слишком напряжённой.

— Ты... что? — раздался её голос. Тихий, хриплый, неверящий.

Бартемиус слегка нахмурился.

—Договор, Ли. Сил, которые стоят выше нас. Он обеспечивает нашу власть, наше влияние. А теперь, с рождением чистой наследницы... — его взгляд упал на маленькое личико Амелии, и в глазах вспыхнул радостный огонёк, — договор будет начат. Укреплён сразу же. Ты должна это понимать. Это величайшая честь для нашей дочери.

И тогда он услышал звук, которого не слышал никогда. Сначала это был сдавленный хрип, потом — резкий, надрывный вдох. И наконец — крик. Не крик испуга или боли. Это был крик ярости. Чистой, животной, заглушающей всё остальное ярости, которая годами копилась где-то в самой глубине её души, под слоями покорности и страха.

— НЕТ!

Он вздрогнул, поражённый. Повернулся и увидел её. Ли сидела, выпрямившись во весь рост, её лицо, искажённое гримасой невыразимого гнева, было мокрым от слёз, но глаза горели сухим, адским пламенем. Она прижимала детей так, будто он уже протягивал к ним руки, чтобы забрать.

— Ты... ты сумасшедший! — выкрикнула она, и каждый звук был как удар хлыста. — Ты продал нас? Ты продал... её? Мою дочь? Твою дочь! Сделку? С ТЁМНЫМ ЛОРДОМ?!

— Успокойся, — холодно произнёс Бартемиус, но в его голосе впервые зазвучала трещина — лёгкое, почти неуловимое изумление. — Это не продажа. Это союз. Это сила!

— СИЛА?! — она захохотала, и этот звук был страшнее крика. — Сила, которая требует в жертву младенцев? Сила, из-за которой ты гнобил меня все эти годы? Из-за которой ты называл нашего сына оборванцем и грозился выгнать? Это и есть твоя великая цель? Быть прихвостнем какого-то монстра?!

Он побледнел. Холодная ярость начала подниматься в нём, замещая недоумение.

—Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты всегда была тупа и ограниченна. Я дал тебе всё!

— Всё? — её голос сорвался на шёпот, полный ледяного презрения. — Ты дал мне унижения. Ультиматумы. Ты держал меня, как собаку на цепи, а моего ребёнка — как заложника! И всё ради этой... этой твоей грязной сделки? Нет. Нет, Бартемиус. Больше нет.

Она поднялась с кровати, шатаясь от слабости, но не выпуская детей из рук. В её глазах горела решимость, которую он никогда в ней не видел. Решимость загнанного зверя, у которого отняли последнее, ради чего он терпел.

— Я не позволю тебе прикоснуться к ней. Даже один раз. Даже к Криссу, ни к Барти. Твоя сделка закончилась даже неначавшись. Я её разрываю.

Бартемиус старший замер. Весь его мир, выстроенный на расчёте, контроле и холодной силе, вдруг дал крен. Его покорная рабыня, тихая Ли, не только осмелилась кричать на него. Она объявила ему войну. За детей, которых он считал своими законными инструментами.

На его лице исчезло последнее подобие удовлетворения. Осталась лишь ледяная, бездонная пустота и нарастающая, тихая буря.

— Ошибаешься, — произнёс он тихо, и в этой тишине звенела смертельная опасность. — Ничего ты не разорвёшь. Никуда ты не денься. Они — моя кровь. Моя собственность. И моя сделка... она уже в силе. А ты... — он медленно шагнул к ней, и тень от его фигуры накрыла её и детей, — ты просто выполнила свою функцию. Больше ты мне не нужна. Хотя.. Ты остаешься. Надо же детям мать, даже если она бестолковая.

В ту же секунду картина задрожала и рассыпалась, как разбитое зеркало. Но последнее, что успели увидеть Амелия, Барти и Крисс — это не его холодное лицо. Это было лицо их матери. Искажённое не страхом, а яростью. Искажённое любовью. И абсолютной, бесповоротной готовностью сжечь дотла весь этот проклятый дом, лишь бы защитить своих детей от чудовища, которое было их отцом.

*******
— Он моральный урод.. — прошептал Крисс.

И после этих слов, они наконец-то очнулись. Но уже в настоящем мире...