Пульс тишины

«Говорят, что самое страшное — это неизвестность.
Но когда ты находишь пустой подвал, чистый, выметенный, без единой улики, — это хуже.
Потому что ты понимаешь: враг умнее, чем ты думал. И времени почти не осталось».

---

Джунхо почувствовал опасность затылком. Тем самым древним, звериным чутьём, которое просыпается у загнанного хищника за секунду до того, как капкан захлопнется на лапе. Он не знал точно, что случилось. Не видел ни полицейских машин, ни чужих лиц у своего дома. Но внутри, под рёбрами, что-то скреблось и выло, и этот вой нельзя было игнорировать.

Он вернулся в подвал раньше обычного. Феликс, сидевший на матрасе с яблоком в руке, вздрогнул и вжался в стену, увидев его лицо. Джунхо был другим. Не расслабленным, не довольным — дёрганым, нервным, с бегающими глазами и испариной на лбу. Он ничего не сказал. Просто подошёл, вытащил из кармана шприц — уже заряженный, готовый, — и, не обращая внимания на слабый протестующий вскрик, вогнал иглу в шею Феликса.

— Прости, птичка, — пробормотал он, нажимая на поршень. — Надо поспать. Мы переезжаем.

Феликс хотел что-то сказать, но язык уже не слушался. Тело обмякло, глаза закатились, яблоко выпало из ослабевших пальцев и покатилось по бетонному полу. Джунхо подхватил его, не давая упасть, и аккуратно уложил на матрас. Затем, действуя быстро и чётко, как человек, который много раз прокручивал этот сценарий в голове, он принялся за уборку.

Матрас — свернуть и в багажник. Керосиновая лампа — туда же. Верёвки, остатки еды, бутылки из-под воды, биотуалет — всё исчезло в больших чёрных мешках для мусора. Он вымел пол старой метлой, найденной в углу, собрал окурки, протёр стены тряпкой, смоченной в отбеливателе. Через сорок минут подвал выглядел так, будто здесь никогда никто не жил. Только холодный бетон, ржавые трубы и запах хлорки.

Он вынес Феликса наверх. На улице уже стемнело, и моросил мелкий, противный дождь. Машина — старенький, неприметный седан с тонированными стёклами, который он купил за наличные полгода назад и держал в гараже, — стояла у входа в переулок. Джунхо уложил бесчувственное тело на заднее сиденье, накрыл пледом, пристегнул — заботливо, почти нежно, — и сел за руль.

Мотор заурчал. Машина выехала из переулка и растворилась в ночном потоке.

Они ехали долго. Город остался позади, сменившись пригородами, потом — промзонами, потом — редкими деревушками. Асфальт кончился, началась грунтовка. Колёса мягко шуршали по влажной земле и опавшей хвое. Фары выхватывали из темноты стволы сосен — высоких, чёрных, уходящих в самое небо. Лес становился гуще, темнее, глуше.

Домик стоял в самой чаще. Старый, деревянный, с покосившимся крыльцом и ставнями, выкрашенными когда-то зелёной краской, а теперь облупившейся до серого дерева. Вокруг — ни души на много километров. Джунхо знал это место с детства: когда-то сюда приезжал дед, потом домик забросили, а ключи остались у него. Он приезжал сюда изредка — побыть один, подумать, спрятаться от мира, который его не понимал. Теперь это место должно было стать последним убежищем.

Он заглушил мотор, вытащил Феликса из машины и занёс в дом. Внутри было холодно, пахло деревом, пылью и старыми вещами. Но всё было готово. Джунхо побывал здесь пару недель назад — предвидя, что старый подвал может спалиться, — и подготовил запасной вариант. В большой комнате стояла железная кровать с новым матрасом и тёплым одеялом. У стены — стол, на нём — керосиновая лампа, коробка с консервами, бутылки с водой, рулон туалетной бумаги. В углу — ведро с крышкой на случай нужды. Рядом — умывальник с канистрой чистой воды. Всё как в подвале, только чуть уютнее. Почти по-человечески.

Он уложил Феликса на кровать, укрыл одеялом и сел рядом, глядя на его бледное лицо. Ресницы чуть подрагивали — снотворное начинало отпускать. Джунхо провёл ладонью по его волосам, откидывая пряди со лба.

— Вот мы и дома, птичка, — прошептал он. — Теперь нас никто не найдёт.

Феликс открыл глаза через час. Или два. Время в этом домике текло иначе. Первое, что он почувствовал, — запах. Не плесень и бетон, а сухое дерево, пыль и хвоя. Второе — тепло. Настоящее одеяло, не рваный матрас. Он приподнялся на локтях и огляделся. Комната. Маленькая, деревянная, с заколоченным окном. Керосиновая лампа на столе. Тени на стенах.

— Очнулся, — раздался голос из угла.

Джунхо сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на него с довольной, почти счастливой улыбкой.

— Где я? — прохрипел Феликс, и его голос сорвался.

— В безопасности, — ответил Джунхо, поднимаясь. — Далеко от города. Далеко от тех, кто тебя ищет. Здесь нам никто не помешает.

Он подошёл к кровати, и Феликс инстинктивно сжался, подтянув колени к груди. Но Джунхо не стал его связывать. Вместо этого он сел на край кровати, положил ладонь на бедро Феликса и погладил сквозь ткань джинсов.

— Я же обещал, — прошептал он. — Вечером будет ещё. Мы на новом месте. Надо это отметить.

Феликс замотал головой, вжимаясь в подушку.

— Не надо. Пожалуйста. Я устал. Мне плохо.

— Тебе будет хорошо, — пообещал Джунхо, наклоняясь и расстёгивая его ремень.

Дальше всё повторилось. Те же верёвки — на этот раз только на запястьях, привязанные к изголовью, чтобы не брыкался. Тот же страх, плещущий в глазах. Те же горячие, влажные губы, скользящие по внутренней стороне бедра. Джунхо делал это медленно, со смаком, растягивая удовольствие. Его язык работал умело и безжалостно, пальцы сжимали бёдра до синяков, а уши ловили каждый всхлип, каждый сдавленный стон. Феликс плакал, отвернувшись к стене, и его губы беззвучно шептали: «Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин». Когда всё кончилось — когда его тело снова предало его, содрогнувшись в чужом рту, — Джунхо поднял голову и улыбнулся. Улыбка была сытой и счастливой.

— Вот так, птичка. Ты мой. Навсегда.

Он не стал вкалывать снотворное в этот раз. Просто развязал руки, поправил одеяло и вышел, заперев дверь на ключ. Феликс остался один. Он лежал и смотрел в деревянный потолок, по которому бежала тонкая трещина — как та, на бетонной стене, только здесь, в лесу, она выглядела ещё более безнадёжной. Он больше не плакал. Слёзы кончились. Осталась только пустота.

---

Чанбин приехал к складу у мельницы, когда уже начало темнеть. Он заглушил мотор своего старого байка, снял шлем и огляделся. Место было глухим и мрачным — ржавые контейнеры, кучи битого кирпича, высохший бурьян, скрипящий на ветру. Вход в подвал обнаружился за горой мусора, прикрытый листом фанеры. Чанбин откинул фанеру и посветил фонариком.

Пусто. Чисто. Пахнет хлоркой.

Он спустился по скрипучим ступеням вниз. Луч фонарика обшарил бетонный пол, стены, углы. Ничего. Ни матраса, ни верёвок, ни окурков. Только ржавые трубы и капли воды на потолке. Так чисто, будто здесь никогда никто не был.

— Блядь, — прошептал Чанбин в пустоту.

Он поднялся наверх и набрал Бан Чана. Гудки шли долго, и каждый был как удар сердца.

— Да? — голос Бан Чана был хриплым и уставшим.

— Я на месте, — сказал Чанбин. — Подвал. Тот самый, про который говорил Хёнук.

— И?

— Пусто. Вообще пусто. Никого. Ничего. Только хлоркой воняет. Такое чувство, что здесь всё вымыли специально.

В трубке повисла пауза. Чанбин слышал, как Бан Чан дышит — часто, прерывисто, будто пытается не закричать.

— Значит, он знал, — сказал наконец Бан Чан. — Знал, что мы ищем. И перепрятал его.

— Что теперь? — спросил Чанбин, хотя уже знал ответ.

— Искать заново, — глухо ответил Бан Чан. — Других вариантов нет.

Чанбин сбросил звонок и закурил, глядя на тёмный лес, обступающий заброшенный склад. Где-то далеко ухала сова. Где-то ещё дальше шумела река. Феликса здесь не было. И никто не знал, где он теперь.