Пульс тишины

«Иногда забота страшнее ненависти. Нож можно понять — это честно.
А когда тебе приносят еду, воду и улыбаются, запирая дверь на ключ, — вот это настоящий ужас.
Ты ешь, пьёшь, дышишь и ждёшь. А спасители ещё даже не знают, что ты пропал.
И время течёт, как холодная кровь по стене подвала».

---

Засов лязгнул. Тяжёлый, ржавый, он проскрежетал по металлическим пазам, и этот звук разорвал тишину подвала, как выстрел. Феликс, сидевший в углу на матрасе, вздрогнул и вжался спиной в холодную кирпичную стену. Сердце забилось где-то в горле, ладони вспотели. Дверь открылась.

На пороге стоял Джунхо. В одной руке он держал бумажный пакет, в другой — пластиковую бутылку с водой и рулон туалетной бумаги. Через плечо была перекинута сумка, из которой торчало что-то, похожее на складной биотуалет. Он вошёл, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Завтрак, птичка, — сказал он буднично, будто пришёл не в подвал к похищенному человеку, а в больничную палату к выздоравливающему другу.

Феликс смотрел на него расширенными глазами. В тусклом свете керосиновой лампы, которую Джунхо зажёг, войдя, его лицо казалось ещё более резким, чем обычно. Татуировка дракона на шее блестела от испарины. Но в руках у него были не ножи и не шприцы. В руках у него были яблоки, рисовые колобки в промасленной бумаге, бутылка воды и туалетная бумага.

Джунхо поставил пакет на пол у матраса, бутылку — рядом. Сумку с биотуалетом он разложил в углу, деловито, почти заботливо, закрепив конструкцию и даже постелив под неё кусок картона.

— Тут всё, что нужно, — сообщил он, выпрямляясь. — Еда, вода, сортир. Я не зверь. Я понимаю, что человеку нужны условия.

Феликс сглотнул. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал он. — Ты понимаешь, что это похищение? Что тебя посадят?

Джунхо усмехнулся, присаживаясь на стул у двери, и достал из кармана сигарету. Закурил, выпуская дым в низкий потолок.

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Но мне плевать. Я уже проиграл. В той школе, в этой — везде. Терять нечего. А ты… ты единственное, что я хочу. Единственное светлое пятно в моей дерьмовой жизни.

Феликс обхватил колени руками, пытаясь унять дрожь. Он понимал: перед ним сидит человек, который переступил черту и знает об этом. Человек, которому нечего терять. Это самое опасное состояние.

— Послушай, — начал Феликс, и его голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Послушай, Джунхо. Я не знаю, что у тебя случилось. Не знаю, почему ты стал таким. Но это не выход. Ты можешь меня отпустить. Я никому не скажу. Клянусь. Никому. Ни брату, ни Хёнджину, ни полиции. Я просто скажу, что гулял и потерялся. Я могу. Я умею врать, когда надо.

Джунхо затянулся, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым в полумраке. Он смотрел на Феликса и молчал. Дым слоился в воздухе, заполняя подвал горьким, удушливым запахом.

— Ты правда думаешь, что я поверю? — спросил он.

— У тебя нет выбора! — Феликс подался вперёд, вцепившись пальцами в край матраса. — Ты не сможешь держать меня здесь вечно. Кто-то заметит. Мой брат уже, наверное, ищет. А если ты меня отпустишь сейчас — я обещаю, честное слово, я обещаю, что не выдам тебя. Ты просто исчезнешь. Уедешь. И я никогда никому не скажу.

Джунхо затушил сигарету о подошву ботинка и бросил окурок в угол.

— Ты слишком добрый, птичка, — произнёс он задумчиво. — Слишком светлый. Это твоя проблема. Ты думаешь, что в людях есть хорошее. Думаешь, что меня можно спасти. Но меня нельзя. Я конченый.

— Ты не конченый! — выкрикнул Феликс, и его голос сорвался. — Ты запутался! Как Хёнук! Как все мы! Мы все ломаемся, но это не значит, что мы не можем починиться!

Имя Хёнука заставило Джунхо замереть. Он перевёл взгляд на Феликса, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, ревнивое.

— Хёнук, — процедил он. — Этот слабак. Он влюбился в Чонина и мучил его вместо того, чтобы признаться. А теперь он что, в тебя влюбился?

Феликс осёкся. Он не знал, что ответить. Джунхо усмехнулся, но усмешка была горькой.

— Я не Хёнук, — сказал он. — Я не буду мучить тебя вместо признания. Я не буду ждать, пока ты посмотришь на меня. Я просто взял тебя. Потому что могу. Потому что иначе ты бы никогда не был моим.

— Я не вещь, — прошептал Феликс, и слёзы потекли по его щекам. — Меня нельзя взять. Я человек.

Джунхо встал, подошёл к нему и опустился на корточки. Его ладонь легла на голову Феликса, гладя волосы — почти нежно, почти ласково. Феликс замер, боясь дышать.

— Поешь, — сказал Джунхо тихо. — Попей воды. Тебе нужны силы. Я ещё вернусь.

Он встал, подошёл к двери и, не оборачиваясь, вышел. Засов лязгнул. Феликс остался один. Пакет с едой стоял у матраса. Яблоки блестели в свете лампы. Вода была холодной и чистой. Он уткнулся лицом в колени и тихо, беззвучно заплакал.

---

Тем временем в квартире Бан Чана собралась вся компания. Сынмин сидел на подоконнике, кусая губы и глядя в окно. Минхо стоял рядом, положив руку ему на плечо. Чонин и Джисон сидели на диване, переплетя пальцы, и молчали. Хёнджин стоял у двери, как загнанный зверь, не в силах сидеть или стоять на месте. Чанбин листал что-то в телефоне, периодически вставляя мрачные комментарии. А Бан Чан говорил по телефону с полицией.

— Да, пропал вчера вечером. Последний раз был в парке. Телефон выключен, мы проверили. Да, я понимаю, что заявление принимается только через сутки. Но он несовершеннолетний! Он ребёнок! — его голос сорвался на крик, и он замолчал, слушая ответ. Потом бросил трубку и выругался.

— Сказали, что начнут поиски только завтра утром, — сообщил он глухо. — Если он не объявится сам до этого времени.

— Завтра утром? — Хёнджин отлепился от двери и сделал шаг вперёд. — Ты шутишь? А если его там убивают прямо сейчас?!

— Не кричи, — тихо сказал Чонин. — Мы сами можем искать. Мы уже знаем про котельную.

— Я поеду туда, — сказал Хёнджин, хватая куртку. — Прямо сейчас.

— Я с тобой, — поднялся Джисон.

— И я, — Чанбин отложил телефон.

— Все едем, — резюмировал Минхо, отлепляясь от Сынмина. — Только без паники. Если этот ублюдок там, нам нужен план. Не просто вломиться и получить нож в живот. Думаем.

Они сели за стол, развернули карту на телефоне Бан Чана, и Минхо начал чертить пальцем маршрут. Глаза у всех были серьёзные, сосредоточенные. Никто не шутил. Даже Чанбин перестал жевать жвачку.

А в подвале, под слоем земли, Феликс взял дрожащими пальцами рисовый колобок и откусил кусочек. Есть не хотелось. Но он знал: нужны силы. Когда за ним придут — а он верил, что придут, — он должен быть в состоянии бежать. Или драться. Или ползти. Но не лежать беспомощным куском мяса.

Он жевал безвкусный рис и думал о Хёнджине. О его последнем сообщении: «Я люблю тебя. Прости». О том, как они ссорились в кафе, и как это было глупо. О том, что если он выберется отсюда, то больше никогда не отпустит его. Никогда не будет молчать о том, что чувствует. Никогда не даст ревности встать между ними.

— Я выберусь, — прошептал он в темноту. — Слышишь, Хёнджин? Я выберусь.

Темнота молчала. Но где-то наверху, за слоями бетона и кирпича, уже занимался рассвет. И вместе с ним приближался час расплаты.