Глава 10
Цитата:
«Они собрались в доме, который когда-то был убежищем для чудовища. Теперь в нём пахло кофе, выпечкой и чем-то ещё — тем, что нельзя купить или нарисовать. Домом. Они сидели рядом, говорили о пустяках, смеялись, спорили. И в этой обыденности было что-то такое, от чего у Феликса защипало в глазах. Потому что это и есть счастье. Не финал. Не идеальная история. Просто — жизнь»
---
Дом Ли Рана оказался не тем, что ожидал Феликс.
Он думал, что увидит мрачный особняк с тяжёлыми шторами и запахом дорогого виски. Вместо этого они приехали в светлую квартиру на верхнем этаже, с панорамными окнами, выходящими на парк, с книгами на полках и свежими цветами в вазах. На кухне пахло корицей и яблоками, а на столе уже стоял огромный чайник и горка пирожных, которые, судя по всему, приготовили специально.
— Ты живёшь здесь? — спросил Чонин, оглядываясь с таким видом, будто попал в музей.
— А что ты ожидал? — Ли Ран разливал чай по чашкам, и в его движениях не было той хищной грации, которая пугала раньше. Только спокойная, уверенная лёгкость. — Пещеру с костями?
— Ну… — Чонин покраснел.
— Он шутит, — Ли Ён взял чашку, сел на диван. — У него всегда была хорошая квартира. Даже когда он притворялся монстром.
— Я не притворялся, — Ли Ран поставил чайник на стол, и в его голосе не было обиды. Только усталая усмешка. — Я был монстром. Просто монстрам тоже нужно место, где можно выспаться.
— И где хранить свои свитера, — добавил Хёнджин, кивая на стопку идеально сложенных вещей в кресле.
— Это подарок, — Ли Ран покраснел — впервые за этот вечер. — Аджумма связала. Сказала, что мне идёт серый.
— Идёт, — серьёзно сказал Хиллер, и все посмотрели на него. — Что? Я умею быть вежливым.
— Ты умеешь быть страшным, — фыркнул Джисон. — Вежливость — это новое.
— Аджумма учит, — Хиллер пожал плечами. — Говорит, что я слишком много времени провёл в темноте. Нужно социализироваться.
— И как успехи? — спросил Тэ О.
— Я здесь, — Хиллер обвёл рукой комнату. — Сижу с кучей бывших героев комиксов, лисов и одного чистильщика сюжетов. Пью чай. Ем пирожные. Думаю, это успех.
Бан Чан, который всё это время стоял у окна, делая вид, что рассматривает вид, вдруг хмыкнул.
— Вы не сказали самое главное, — он повернулся, и в его глазах был тот самый блеск, который появлялся только тогда, когда он смотрел дорамы. — Вы все здесь. Живые. Настоящие. И мы сидим и пьём чай, как обычные люди.
— А мы и есть обычные люди, — сказал Минхо. — Теперь.
— Ты не был обычным даже в комиксе, — усмехнулся Хёнджин.
— А ты был?
— Я был врагом, — Хёнджин отпил чай. — Красивым, богатым, идеальным врагом. А теперь я просто… Хёнджин. Который пьёт чай с бывшим врагом, бывшим чистильщиком и двумя девятихвостыми лисами.
— Звучит как название дорамы, — заметил Джисон.
— «Чай с лисами», — предложил Чонин.
— «Враг моего врага пьёт мой чай», — добавил Хиллер.
— Это ужасные названия, — сказал Ли Ран, но в его голосе не было злости.
Они смеялись. Просто смеялись — над глупыми названиями, над тем, как Бан Чан пытался объяснить, почему «Лунный свет» лучше «Звёздной пыли», над тем, как Джисон спорил с Чонином о том, кто лучше снял бы их историю.
Феликс сидел в кресле у окна, сжимая в руках чашку с зелёным чаем, и смотрел на них. На Минхо, который сидел рядом и не пытался контролировать, не пытался быть главным. Просто был. На Тэ О, который тихо переговаривался с Хёнджином, и в их голосах не было той напряжённости, которая была раньше. На Ли Ёна и Ли Рана, которые спорили о том, кто должен мыть посуду, и в этом споре была та самая, обычная, братская любовь, которой им не хватало тысячу лет.
— О чём задумался? — спросил Минхо, наклоняясь ближе.
— О том, как странно всё сложилось, — ответил Феликс. — Год назад я был в операционной и думал, что моя жизнь — это больница и пациенты. А теперь я сижу в квартире у девятихвостого лиса и пью чай с героем комикса.
— Скучаешь? — спросил Минхо.
— По чему?
— По старой жизни. По больнице. По тому, что было до.
Феликс посмотрел на него. На идеальные скулы, на шрам на шее, на руки, которые лежали на коленях спокойно, не требуя, не сжимаясь в кулаки.
— Нет, — сказал он. — Не скучаю.
Минхо хотел ответить, но в этот момент Ли Ран поднял чашку и громко сказал:
— Я хочу предложить тост.
— Тост? — удивился Чонин. — У нас есть повод?
— У нас есть всё, — Ли Ран обвёл рукой комнату. — Мы живы. Мы здесь. Мир не рухнул. Художник в больнице, где ему помогут. А мы… мы можем начать новую жизнь. Настоящую. Без сценариев.
— За новую жизнь, — поднял чашку Ли Ён.
— За новую жизнь, — повторили остальные.
Чай был тёплым, пирожные — сладкими, и в этой комнате, где собрались те, кто когда-то был нарисован, и те, кто всегда был настоящим, было что-то такое, что невозможно передать словами. Дом. Семья. Место, где можно быть собой.
— Знаете, — сказал Хёнджин, отставляя чашку. — Я думал, что после всего этого буду чувствовать пустоту. Что когда история закончится, я останусь ни с чем. Но я не пустой.
— И что ты чувствуешь? — спросил Тэ О.
— Надежду, — Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах не было той холодной отстранённости, которая была раньше. — Впервые за долгое время.
Тэ О не ответил. Он просто взял его чашку и налил ещё чая. Жест был обычным, будничным, но в нём было столько нежности, что Феликс почувствовал, как у него самого защемило в груди.
— Они когда-нибудь… — начал Джисон, но Чонин ткнул его локтем.
— Не лезь.
— Я просто спросил.
— Спросишь потом, — прошептал Чонин. — Дай им время.
Аджумма, которая весь вечер сидела в углу, вязала и делала вид, что не слушает, вдруг отложила спицы.
— Я тут подумала, — сказала она, и все повернулись к ней. — Раз вы теперь все здесь, в реальном мире, вам нужны документы. Настоящие. Не нарисованные.
— У нас есть документы, — сказал Ли Ран.
— Которые нарисовал безумный художник, — Аджумма покачала головой. — Это не надёжно. Я сделаю вам новые. Настоящие. Со всеми базами, налоговыми вычетами, медицинскими страховками.
— Ты можешь? — спросил Хиллер.
— Я хакер, — Аджумма усмехнулась. — Я могу всё.
— Тогда и мне сделайте, — сказал Тэ О. — Мои документы тоже были нарисованы. Когда мир соединился, они стали настоящими, но всё равно… хочется чего-то более… официального.
— Сделаю, — Аджумма кивнула. — Всем сделаю. Даже тебе, — она посмотрела на Бан Чана.
— У меня есть документы, — растерянно сказал он.
— Твои документы из комикса, — Аджумма подняла палец. — Я проверила. Они настоящие, но если хочешь получить права…
— Я не умею водить, — признался Бан Чан.
— Тогда тем более, — Аджумма достала блокнот, начала что-то записывать. — Запишем тебя на курсы. И на вязание, если хочешь.
— На вязание?
— Это успокаивает, — Аджумма посмотрела на него поверх очков. — Тебе нужно успокаиваться. Ты слишком много нервничаешь.
Бан Чан открыл рот, закрыл. Потом сел рядом с ней и тихо сказал:
— Запишите меня на вязание.
Джисон поперхнулся чаем.
— Ты серьёзно?
— А что? — Бан Чан покраснел. — Это полезное хобби.
— Полезное, — согласился Хиллер, и в его голосе не было насмешки. — Аджумма научит. Она лучшая.
— Лучшая в мире, — добавил Ли Ран, и Аджумма покраснела.
— Ладно вам, — сказала она, пряча лицо за блокнотом. — Лучше скажите, что будете делать дальше.
— Я буду работать, — сказал Ли Ён. — В иммиграционной службе. Мне нравится эта работа.
— А я буду открывать галерею, — сказал Рен, который всё это время молча сидел в углу, сжимая в руках камеру. — Я снимал город. Всё это время. И теперь у меня есть материал для выставки.
— Ты снимешь нас? — спросил Чонин.
— Если вы не против, — Рен улыбнулся, и в его улыбке было что-то тёплое, открытое.
— Не против, — сказал Феликс. — Снимай.
— А ты? — спросил Минхо, глядя на него. — Что будешь делать ты?
Феликс посмотрел на свои руки. На длинные пальцы, которые держали скальпель, которые держали чужую кровь, которые держали Минхо на крыше отеля.
— Я вернусь в больницу, — сказал он. — Сынмин звонил. Говорит, что меня заждались пациенты.
— А после работы? — спросил Минхо.
— После работы… — Феликс посмотрел на него, и в его глазах не было того страха, который был раньше. Только тихое, спокойное тепло. — После работы я буду пить кофе. С друзьями.
— С друзьями, — повторил Минхо.
— И с тобой, — добавил Феликс. — Если ты не против.
Минхо смотрел на него долго. Так долго, что Феликс почувствовал, как сердце начинает биться быстрее.
— Не против, — сказал Минхо, и в его голосе не было той холодной стали, которая была раньше. Только что-то тёплое, живое.
Они сидели в доме Ли Рана, пили чай, говорили о пустяках, и в этой обыденности было что-то такое, от чего у Феликса защипало в глазах. Потому что это и есть счастье. Не финал. Не идеальная история. Просто — жизнь.
— Знаете, — сказал Джисон, разворачивая очередную конфету. — Я думал, что после всего этого буду чувствовать себя героем. А я просто… счастлив. И это странно.
— Это нормально, — ответил Тэ О. — Герои — это те, кого рисуют на бумаге. А мы просто люди, которые выжили.
— И которые пьют чай с лисами, — добавил Чонин.
— И с чистильщиком, — Хёнджин посмотрел на Тэ О, и в его взгляде не было боли. Только принятие.
— И с хирургом, — Минхо посмотрел на Феликса.
— И с наёмником, — Хиллер поднял чашку.
— И с хакером, — Аджумма улыбнулась.
— И с фотографом, — Рен поднял камеру.
— И с телохранителем, который скоро научится вязать, — Бан Чан покраснел.
Они смеялись. Просто смеялись. И в этом смехе не было ничего героического. Только жизнь. Настоящая, простая, человеческая.
А за окном уже темнело, и в парке зажигались фонари, и город, который когда-то был нарисованным, а теперь стал настоящим, жил своей жизнью. Где-то сигналили машины, где-то играла музыка, где-то люди спорили, мирились, любили. И в этой обыденности было что-то такое, что невозможно нарисовать. Невозможно придумать. Невозможно закончить.
Потому что жизнь не заканчивается. Она просто продолжается. День за днём. Чай за чаем. Встреча за встречей.
— Может быть, в следующий раз соберёмся у меня? — предложил Феликс. — Я испеку пирог.
— Ты умеешь печь? — удивился Ли Ран.
— Я хирург, — Феликс усмехнулся. — У меня руки для тонкой работы.
— Тогда договорились, — сказал Минхо. — В следующий раз — у тебя.
— А можно я сниму процесс? — спросил Рен.
— Только если дашь мне копию, — ответил Феликс.
— Договорились.
Они сидели в доме, который когда-то был убежищем для чудовища, и пили чай, и смеялись, и строили планы на будущее. И в этом не было ничего героического. Только жизнь. Настоящая, простая, человеческая.
А в углу, на столе, стояла старая плёночная камера Рена, и её объектив смотрел на них, сохраняя этот момент. Не для истории. Не для сценария. Просто для того, чтобы помнить.
Потому что такие моменты не повторяются. Они живут только здесь и сейчас. И только от нас зависит, сколько их будет.
— За жизнь, — сказал Феликс, поднимая чашку.
— За жизнь, — ответили все.
Чай был тёплым. Пирожные — сладкими. И в этой комнате, где собрались те, кто когда-то был нарисован, и те, кто всегда был настоящим, было что-то такое, что невозможно передать словами. Дом. Семья. Надежда.
И этого было достаточно.