Глава 1
Цитата:
«Он любил меня так, как умеют любить только герои — до конца, до одержимости, до полного исчезновения границ. Но я не был героиней его истории. Я был просто человеком, который хотел дышать. А он хотел, чтобы я задержал дыхание навсегда»
---
Прошёл год.
Год, как миры срослись в один. Год, как старый художник отложил стилус и смотрит в окно на город, который больше не нуждается в его руке. Год, как Бан Чан впервые попробовал кофе в настоящей кофейне, а не в нарисованной, и до сих пор не может привыкнуть к тому, что вкус каждый раз разный. Год, как Джисон перестал проверять, не исчезли ли новые здания за ночь.
Год, как Феликс перестал узнавать человека, который спит с ним в одной постели.
Тэ О вышел из стеклянных дверей своего нового офиса в три часа ночи. Охранник на первом этаже поклонился, но Тэ О не заметил. Он шёл по пустому Сеулу — тому, который был настоящим и нарисованным одновременно, — и чувствовал, как город дышит. Где-то в центре ещё горели огни, где-то спали, где-то ссорились, где-то мирились. Жизнь. Настоящая. Не нарисованная.
Его жизнь тоже была настоящей. Офис, переговоры, контракты, деньги. Он стал тем, кем никогда не планировал быть — бизнесменом. Чистые руки, белая рубашка, никаких ножей. Хёнджин помог ему открыть первое дело. Хёнджин, который теперь смотрел на него с вежливой улыбкой и никогда не оставался на ужин.
— Ты изменился, — сказал Хёнджин на прошлой неделе. Они сидели в кафе, том самом, где когда-то Феликс опрокинул чашку с чаем. Теперь здесь подавали настоящий кофе и настоящие пирожные, и официанты улыбались по-настоящему, не по сценарию.
— Я стал человеком, — ответил Тэ О.
— Ты стал другим, — Хёнджин отодвинул чашку, и в его глазах было что-то, чего Тэ О не мог прочитать. — Я не узнаю тебя.
— Может быть, ты никогда не знал меня настоящего.
Хёнджин промолчал. Он смотрел в окно, где шёл дождь, и Тэ О видел его профиль — идеальный, красивый, чужой. Десять лет он любил этот профиль. Десять лет он убивал, чтобы этот человек улыбался. А теперь Хёнджин улыбался кому-то другому. Или никому. Тэ О больше не умел читать его.
— Я рад, что ты стал другим, — сказал наконец Хёнджин, вставая. — Правда. Просто… мне нужно время.
Он ушёл, оставив на столе нетронутый кофе. Тэ О сидел и смотрел на чашку, пока официант не попросил освободить столик.
Теперь он шёл по ночному городу и думал о том, что время — это единственное, чего у них с Хёнджином больше нет. Или, может быть, это единственное, что у них есть. Он не знал. Он вообще перестал понимать, что правильно, а что нет.
Телефон завибрировал. Сообщение от Джисона: «Ты завтра на ужин? Феликс будет один. Минхо опять устроил сцену, они разругались. Может, выпьем кофе?»
Тэ О посмотрел на экран, убрал телефон в карман. Феликс. Он не думал о нём. Почти. Иногда, по ночам, когда город засыпал, он вспоминал запах дождя и больничной тишины. Вспоминал поцелуй, который был «просто моментом». Вспоминал, как стоял под дождём и смотрел, как Феликс целует Минхо. Это было год назад. Кажется, целая жизнь.
Он не ответил на сообщение. Просто шёл дальше, и в груди у него было пусто — не больно, не холодно, просто пусто. Как в доме, где никто не живёт.
---
В ресторане на шестьдесят втором этаже пахло дорогим парфюмом и ещё чем-то — тем неуловимым запахом денег, который не купишь, а только наследуешь или зарабатываешь десятилетиями. Минхо заказал столик у окна, как всегда. Вид на город, который был его когда-то, а теперь стал их общим.
Феликс сидел напротив, сжимая в руках бокал с водой, и смотрел на огни. Он был красив. Минхо замечал это каждый раз, как будто видел впервые. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, на шее цепочка с кольцом матери, глаза — те самые, тёмные, глубокие, которые смотрели на него с той самой первой ночи на крыше.
Но сейчас эти глаза смотрели куда-то в пустоту.
— Ты не ешь, — сказал Минхо.
— Не хочется.
— Заказал твой любимый суп. С морепродуктами.
— Я вижу.
Минхо сжал челюсть. Он чувствовал это — то, как Феликс отстраняется, как уходит в себя, как становится всё дальше, хотя сидит напротив. Это бесило. Пугало. Заставляло его делать то, о чём он потом жалел.
— Ты злишься на меня, — сказал он.
— Нет.
— Врёшь.
Феликс поднял глаза. В них не было того тепла, которое было раньше. Только усталость.
— Хорошо, злюсь, — сказал он. — Ты отменил мою смену. Снова. Без моего ведома.
— Ты работаешь слишком много.
— Это моя работа, Минхо. Я хирург.
— Ты мой парень, — голос Минхо стал жёстче. — И я не хочу, чтобы ты убивал себя ради чужих жизней.
— Ради чужих жизней? — Феликс отодвинул тарелку, и стук фарфора прозвучал резко, неуместно в этом идеальном месте. — Ты слышишь себя? Ты говоришь так, будто я… будто я твоя вещь.
— Я так не говорил.
— Ты так думаешь.
Они замолчали. Официант подошёл, спросил, всё ли в порядке. Минхо отпустил его взглядом. Феликс смотрел в окно, и в его глазах блестели огни города.
— Поехали домой, — сказал Минхо.
— Не хочу домой.
— Феликс…
— Я не хочу домой, Минхо. Я хочу побыть один.
Минхо почувствовал, как что-то внутри него ломается. Не сердце — то, что он считал терпением. Он подозвал официанта, расплатился, даже не глядя на счёт. Схватил Феликса за руку, когда тот не торопился вставать.
— Не трогай меня, — тихо сказал Феликс.
— Поехали.
— Я сказал — не трогай.
Минхо не отпустил. Он шёл к выходу, таща Феликса за собой, и чувствовал, как взгляды посетителей впиваются в спину. Ему было всё равно. Он хотел домой. Он хотел, чтобы Феликс был дома. Чтобы Феликс был рядом. Чтобы Феликс был его.
В машине они молчали. Бан Чан вёл, не оборачиваясь, но Минхо видел, как его руки напряжены на руле.
Дома Феликс сразу прошёл в спальню, и Минхо услышал, как щёлкнул замок. Он стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как кровь стучит в висках.
— Открой, — сказал он.
Тишина.
— Открой дверь, Феликс.
— Оставь меня, — голос из-за двери был глухим, сдавленным.
Минхо ударил по двери кулаком. Раз, второй. Кость хрустнула, но он не почувствовал боли. Только ярость.
— Не смей от меня закрываться, — его голос стал тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Открой дверь.
Замок щёлкнул. Феликс стоял на пороге, бледный, с руками, сжатыми в кулаки. В его глазах не было страха. Только та самая усталость, которая пугала Минхо больше, чем ненависть.
— Что ты делаешь? — спросил Феликс. — Что ты со мной делаешь?
— Я люблю тебя.
— Это не любовь, Минхо. Это… — он не договорил.
Потому что Минхо ударил его.
Пощёчина была резкой, быстрой — рефлекс, который остался с тех времён, когда он был героем комикса, когда его руки умели только стрелять и убивать. Ладонь встретилась со щекой Феликса, голова мотнулась в сторону, и на бледной коже проступило красное пятно.
Тишина стала абсолютной.
Феликс медленно повернул голову. Он смотрел на Минхо, и в его глазах не было боли. Не было удивления. Только то, что Минхо боялся увидеть больше всего — пустота.
— Ты ударил меня, — сказал Феликс, и голос его был спокойным. Спокойнее, чем когда-либо.
— Я… — Минхо отступил на шаг, глядя на свою руку, которая всё ещё горела. — Я не хотел.
— Ты хотел. Ты всегда хочешь. Ты хочешь контролировать, ты хочешь владеть, ты хочешь, чтобы я был твоим. — Феликс поднял руку, коснулся щеки, посмотрел на пальцы — на них была кровь. С губ, которые он разбил, ударившись о зубы. — А я не вещь, Минхо. Я не персонаж твоего чёртового комикса.
— Я знаю, — голос Минхо дрогнул. Впервые за год. Впервые с того момента, как они оказались в этом мире. — Я знаю, прости…
— Ты не просишь прощения. — Феликс усмехнулся, и в этой усмешке была такая горечь, что Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты говоришь «прости», а потом снова отменяешь мои смены. Снова проверяешь мой телефон. Снова не отпускаешь к друзьям. Ты не просишь прощения, Минхо. Ты требуешь, чтобы я терпел.
— Я не…
— Хватит, — голос Феликса стал громче, и в этом крике было всё — год унижений, год контроля, год любви, которая стала тюрьмой. — Хватит врать! Хватит делать вид, что ты меня любишь! Ты не любишь меня. Ты хочешь мной владеть. Как владел своим миром. Как владел своей местью. Как владел всем, что тебя окружало.
— Без меня ты никто, — вырвалось у Минхо.
Слова повисли в воздухе. Минхо слышал их, и они были чужими. Не его. Но он сказал их. Он сказал это человеку, который спас ему жизнь. Который держал его кровь в руках и не отпустил.
— Без меня ты никто, — повторил Минхо, и голос его сорвался. — Ты появился из ниоткуда. У тебя ничего не было. Я дал тебе дом, документы, защиту. Я…
— Ты дал мне клетку, — перебил Феликс. — И назвал это любовью.
В комнате стало тихо. За окном шумел город — настоящий, живой, а здесь, в этой спальне, пахло кровью и сломанными надеждами.
Минхо смотрел на Феликса — на разбитую губу, на красный след на щеке, на глаза, которые больше не смотрели на него с теплом. И понимал, что сломал то, что нельзя починить.
— Если тебе не нравится эта жизнь, — сказал он, и голос его был пустым, как тот мир, который он оставил, — давай расстанемся.
Феликс молчал. Смотрел на него, и в этом взгляде не было облегчения. Только та самая усталость, которая накопилась за год.
— Хорошо, — сказал он. — Расстаёмся.
Он повернулся и пошёл к двери. Минхо смотрел ему вслед, и в груди у него разрывалось что-то, что он считал сердцем. Он хотел закричать, остановить, упасть на колени, сказать, что не имел в виду. Но он не мог. Потому что он имел в виду. Потому что он не умел иначе. Потому что он был героем комикса, который никогда не учился быть человеком.
В дверях Феликс остановился. Не обернулся.
— Я любил тебя, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — По-настоящему. С первой ночи на крыше. Я держал твою кровь в руках и знал, что буду любить тебя до конца жизни. Но я не знал, что эта любовь будет убивать меня.
Он вышел. Дверь закрылась, и звук этот был тихим, почти невесомым, но Минхо слышал его, как выстрел.
Он стоял посреди спальни, глядя на пустой дверной проём, и не мог дышать. Его руки дрожали. На пальцах была кровь — его собственная, с разбитых костяшек. И чужая — с губ Феликса.
— Господин Ли, — голос Бан Чана раздался из коридора. — Он ушёл. Я не стал его останавливать.
— Правильно, — голос Минхо был чужим, сухим. — Не надо.
Он подошёл к окну. Внизу, на тёмной улице, маленькая фигура в светлом пальто шла прочь, не оборачиваясь. Минхо смотрел, как она становится всё меньше, пока не растворилась в огнях города.
— Он не вернётся, — сказал Бан Чан, входя в комнату.
— Я знаю.
— Вы его потеряли.
— Я знаю.
Минхо отвернулся от окна. Его лицо было белым, глаза — пустыми. Он посмотрел на свои руки — руки, которые держали пистолет, ножи, чужие жизни. Руки, которые ударили единственного человека, которого он когда-либо любил.
— Чан, — сказал он. — Я не умею иначе. Я не знаю, как быть человеком. Я был героем. Я был местью. Я был тем, кого нарисовали. А человеком… человеком меня не научил никто.
— Научитесь, — тихо сказал Бан Чан. — Но не здесь. И не сейчас.
— Что мне делать?
— Уезжайте. На время. Дайте ему дышать. Дайте себе стать тем, кто не будет его душить.
Минхо смотрел на свои руки, и в его глазах не было слёз. Герои комиксов не плачут.
— В Америку, — сказал он. — Завтра. На три года. Или навсегда.
— Я с вами, — ответил Бан Чан.
Внизу, на тёмной улице, Феликс шёл, не разбирая дороги. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью на губах. Он не чувствовал холода, не чувствовал боли. Только пустоту, которая разрослась внутри за этот год и теперь, казалось, заполнила всё.
Телефон завибрировал. Он достал его, посмотрел на экран. Джисон: «Ты как? Минхо опять устроил сцену? Я слышал, вы в ресторане…»
Феликс хотел ответить, но не мог. Пальцы дрожали, и буквы расплывались перед глазами.
Вместо ответа он набрал другой номер. Тот, который хранил в контактах год, но никогда не нажимал вызов.
— Алло, — голос Тэ О был хриплым, сонным, но в нём не было раздражения.
— Тэ О, — голос Феликса сорвался. — Я… можно я приду?
На том конце провода было тихо. Феликс слышал, как Тэ О дышит — ровно, спокойно. И как его дыхание меняется, когда он понимает.
— Я пришлю адрес, — сказал Тэ О. — Сиди там, не двигайся. Я за тобой приеду.
— Не надо, я сам…
— Сиди там, — повторил Тэ О, и в голосе его не было той холодной жёсткости, которая была раньше. Только что-то тёплое, почти нежное. — Я уже выхожу.
Феликс опустился на скамейку, глядя на пустую улицу. Ветер дул в лицо, и слёзы высыхали, оставляя на коже солёные дорожки. Он сжимал в руке телефон, на котором горел адрес Тэ О, и думал о том, как дошел до этой скамейки. До этой ночи. До человека, который едет за ним, потому что он позвал.
Через десять минут чёрная машина остановилась у тротуара. Тэ О вышел, и Феликс увидел его — в простой футболке, домашних штанах, без той брони, которая была раньше. Он подошёл, опустился на корточки, и его рука — тёплая, живая — коснулась лица Феликса, осторожно, почти невесомо, обходя разбитую губу.
— Кто это сделал? — спросил Тэ О, и голос его был спокоен, но Феликс слышал в нём то, что пряталось за спокойствием.
— Не важно, — ответил Феликс.
— Важно, — Тэ О убрал руку, помог ему встать. — Но не сейчас. Поехали.
Они сели в машину, и Феликс чувствовал, как тепло разливается по телу. Не от печки — от того, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не будет контролировать, не будет владеть, не будет бить.
— Тэ О, — сказал он, когда они выехали на пустую трассу.
— М?
— Ты не спросишь, что случилось?
— Спрошу. Когда ты будешь готов рассказать.
Феликс закрыл глаза. В машине пахло кожей, кофе и чем-то ещё — тем, что он помнил с той самой первой ночи, когда они лежали на одной кровати и Тэ О сказал: «Я люблю тебя». Феликс тогда не ответил. А сейчас, сидя рядом, чувствуя тепло, он подумал: может быть, история не закончилась. Может быть, она только начинается.
А в пентхаусе, в спальне, где всё ещё пахло кровью и сломанной любовью, Минхо сидел на кровати, сжимая в руках цепочку, которую Феликс снял перед душем и забыл на тумбочке. Кольцо матери было тёплым, живым, и Минхо сжимал его так, что металл впивался в ладонь.
— Я не умею без него, — сказал он в пустоту.
Никто не ответил. Бан Чан стоял в дверях, и на его лице не было жалости. Только тихая, бесконечная усталость.
— Учитесь, — сказал он. — У вас есть три года.
Минхо сжал кольцо, спрятал в карман. Встал. Подошёл к окну, где город горел огнями, и в этом городе был человек, которого он любил. И которого потерял.
— Три года, — повторил он. — Этого хватит, чтобы стать человеком?
— Должно хватить, — ответил Бан Чан.
Минхо смотрел в ночь, и в глазах его не было слёз. Герои не плачут. Но в груди, там, где было сердце, пульсировала боль, которую не нарисуешь, не придумаешь, не вылечишь. Потому что это была настоящая боль. Настоящая, как первый поцелуй под дождём. Как кровь на губах. Как любовь, которую он не смог сохранить.
— Я стану человеком, — сказал он в пустоту. — Для него. Если он будет ждать.
Но он знал — Феликс не будет ждать. И это было самое страшное.
---
А в городе, где два мира стали одним, где настоящие люди жили рядом с нарисованными, где бывшие враги пили кофе в одних кафе, а бывшие любовники расходились по разным улицам, где-то в пустом офисе горел свет, и Тэ О сидел напротив Феликса, сжимая в руках чашку с чаем, и смотрел, как тот спит на его диване, укрытый пледом. Без крови. Без слёз. Просто спит.
— Я не буду тебя будить, — сказал он тихо, так, чтобы не услышал даже ветер за окном. — Я не буду тебя ни к чему принуждать. Я просто буду рядом. Если ты позволишь.
Феликс не ответил. Он спал, и его дыхание было ровным, спокойным, и Тэ О смотрел на него и знал — это только начало.
История не заканчивается. Она просто делает паузу.