Миллиметр до солнца

После ночи на стройке я проснулся с ощущением, что всё мое тело превратилось в оголенный провод. Каждое движение причиняло дискомфорт, а мысль о том, что мне снова нужно выйти в мир, где есть люди, вызывала физическую тошноту.

Визит отца оставил внутри меня выжженную пустыню. Его слова о «деградации» и «грязном подвале» крутились в голове на репите, как заевшая пластинка. Я смотрел на свои руки — на костяшках остались следы вчерашней краски, а под ногтями забилась серая пыль бетона. Эти руки не были руками архитектора, которого хотел видеть отец. Это были руки человека, который отчаянно пытался нащупать смысл в пустоте.

В студию я пришел задолго до начала занятий. Мне нужно было одиночество. Я сел на свой табурет, чувствуя, как оранжевый свитер Феликса — теперь чистый, выстиранный, но всё еще пахнущий им — стягивает мне грудную клетку. Вчера он был моей броней. Сегодня он казался уликой.

Когда дверь скрипнула, я вздрогнул. Это был не Феликс.

В кабинет вошел Максим. Тот самый, из угла «традиционалистов». Он был один, и в его походке сквозила та самая вальяжная уверенность хищника, который почуял запах крови.

— Слушай, Хван, — он подошел и бесцеремонно оперся рукой о край моего мольберта. — Мы тут с пацанами вчера видели, как ты со своим «солнышком» со стройки удирал. Резвые вы ребята.

Я застыл, не поднимая глаз. Мои пальцы судорожно сжали карандаш.

— И что? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Да ничего. Просто странно это. Такой весь из себя элитный мальчик, папаша на джипе приезжает, а ты по помойкам с этим... — он поморщился, — раскрашенным прыгаешь. Он тебя чем-то опоил? Или ты просто решил, что в нашем районе всё дозволено?

Максим наклонился ближе. Его лицо было слишком близко. Я чувствовал запах его дешевых сигарет и видел поры на его коже.

— Уйди, — выдохнул я.

— А то что? — он ухмыльнулся и, прежде чем я успел среагировать, резко схватил меня за предплечье. — Ты какой-то дерганый, Хван. Может, тебе вправить мозги?

Это было похоже на взрыв. Контакт его грубых пальцев с моей кожей через тонкую ткань свитера отозвался в мозгу электрическим разрядом. Я вырвался, едва не перевернув мольберт. Холст с грохотом упал на пол, подняв облако пыли.

— Не трогай меня! — закричал я, и мой голос сорвался на хрип.

В этот момент в дверях появился Феликс. Он замер, переводя взгляд с тяжело дышащего меня на ухмыляющегося Максима и валяющийся холст. Его лицо мгновенно стало жестким. Никакого «солнечного мальчика». Только лед.

— Отойди от него, Макс, — тихо сказал Феликс. — Сейчас же.

Максим поднял руки в притворном жесте защиты:

— Да ладно, Ли. Твой принц просто слишком нежный. Оберегай его получше, а то в этом районе неженки долго не живут.

Когда дверь за Максимом закрылась, воздух в студии не стал чище. Он всё еще был пропитан запахом его дешевого табака и тем липким чувством осквернения, которое всегда следовало за нежелательным прикосновением. Мое предплечье горело, будто в кожу впились раскаленные щипцы.

Феликс сделал шаг ко мне. Его лицо, обычно светящееся мягким внутренним светом, сейчас было напряженным, а в глазах метались искры беспокойства.

— Хёнджин... — он протянул руку, намереваясь коснуться моего плеча, заземлить меня, вернуть из того ада, в который меня швырнул Максим.

Я отпрянул прежде, чем его пальцы коснулись ткани оранжевого свитера. Это не был жест испуганного зверька. Это был рывок сорвавшейся пружины. Если бы он коснулся меня сейчас, я бы либо взорвался, либо разрушил всё вокруг. Моя афефобия была не страхом — она была стеной, за которой я прятал свою темноту, чтобы она не поглотила Ликса.

— Не сейчас, Феликс, — мой голос прозвучал глухо, как удар камня о дно колодца. — Не подходи.

Я не стал дожидаться ответа. Не стал смотреть в его растерянные глаза, в которых медленно гасло «вчерашнее» солнце. Я развернулся и быстрым, размашистым шагом направился к выходу. Коридоры художки казались слишком узкими, стены цвета несвежего творога давили на виски. Мне нужно было пространство. Вертикаль. Место, где никто не сможет подойти ко мне со спины.

Я рванул дверь на пожарную лестницу и начал подниматься, перепрыгивая через две ступеньки. С каждым пролетом шум студии, шепотки за спиной и запах разбавителя становились тише. Я чувствовал, как под оранжевой шерстью свитера перекатываются мышцы, сжатые в тугой узел. Отец хотел видеть во мне архитектора? Что ж, я строил барьеры лучше любого профессионала.

Выход на крышу встретил меня резким порывом ледяного ветра. Здесь, на высоте пятого этажа, город наконец-то перестал давить. Серый горизонт, утыканный трубами заводов и облезлыми многоэтажками, расстилался передо мной как огромный, испорченный холст.

Я подошел к самому краю бетона, туда, где не было ограждений. Ветер трепал мои иссиня-черные волосы, хлестал по лицу, выдувая из головы едкие слова отца и сальную ухмылку Максима. Я сжал кулаки так сильно, что костяшки, еще хранившие следы вчерашней краски, побелели. Я не был слабым. Слабые подчиняются. Слабые уезжают в центр по первому зову папочки. А я стоял здесь, в этом гнилом районе, в чужом ярком свитере, и ненавидел весь мир за то, что он пытается меня коснуться.

Дверь на крышу скрипнула. Тихо, почти нежно. Я не оборачивался — я знал этот ритм шагов. Феликс не умел ходить бесшумно; его энергия всегда вибрировала в воздухе за несколько метров до него.

Он не подошел вплотную. Он замер в трех метрах от меня, там, где заканчивалась моя невидимая зона отчуждения.

— Ты пришел досмотреть шоу? — бросил я через плечо, не меняя позы. В моем голосе не было слез, только сухой, надтреснутый лед.

— Я пришел убедиться, что ты не собираешься прыгать, — ответил Феликс. В его голосе не было жалости — он знал, что я этого не вынесу. Только тихая, непоколебимая уверенность.

Я усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.

— Слишком много чести для этого города. Прыгнуть — значит сдаться. А я еще не закончил рисовать свою пустоту.

— Ты не пустой, Хёнджин. Ты просто забит до отказа вещами, которые тебе не принадлежат. Словом «архитектор». Шепотом в коридорах. Грязными руками Максима.

Феликс сел прямо на холодный бетон, поджав под себя ноги. Он выглядел таким маленьким на фоне этого огромного серого неба, но в нем было больше жизни, чем во всех каменных джунглях внизу.

— Знаешь, — продолжил он, глядя куда-то в сторону горизонта, — когда я первый раз увидел тебя в студии, я подумал, что ты похож на статую. Красивую, холодную и совершенно недосягаемую. А потом я увидел, как ты смотришь на свои работы. В этих глазах не было льда. Там был пожар, который ты отчаянно пытаешься залить черной краской.

Я медленно повернулся к нему. Ветер завывал между нами, разделяя нас этими проклятыми тремя метрами.

— Моя афефобия — это не каприз, Феликс. Это предохранитель. Если я позволю миру прикасаться ко мне, я сойду с ума от этой грязи. Максим... он коснулся меня, и я почувствовал, как его гниль просачивается под кожу.

Я сделал шаг к нему, но остановился.

— И только когда ты... когда ты рядом, этот провод внутри меня перестает искрить. Но сегодня всё иначе. Сегодня я чувствую себя так, будто я сделан из битого стекла. Если ты подойдешь — ты порежешься. Ты это понимаешь?

Феликс поднял голову. На его лице, усыпанном веснушками, не было страха. Он улыбнулся — той самой лучезарной улыбкой, которая была его единственным оружием в этом суровом мире.

— Значит, я буду осторожен, — он поднялся и медленно, очень медленно сократил дистанцию на один шаг. — Я не Максим. И я точно не твой отец. Я — Ли Феликс, который заставил тебя надеть оранжевый свитер и сбежать со стройки.

Он протянул руку, ладонью вверх. Он не пытался схватить меня. Он просто предлагал.

— Мне не нужно тебя «чинить», Хёнджин. Ты не сломан. Ты просто слишком сильно сжимаешь кулаки. Дай мне хотя бы один шанс.

Я смотрел на его ладонь. Она была теплой, живой, покрытой мелкими царапинами от колючей проволоки. Мой внутренний контроль кричал о близости, о риске, о том, что маска может рухнуть окончательно. Но глядя на этого парня, на его дурацкие медовые кудри, я понял, что устал быть атлантом, держащим небо своего одиночества.

Я медленно протянул руку и накрыл его ладонь своей. Контакт был мгновенным. Сначала — привычный удар тока, вспышка паники, желание вырваться. Но потом... тепло его кожи начало вытеснять холод Максима. Это была не «диффузия» в тишине квартиры. Это была битва на краю бездны под завывание ветра.

Я сжал его пальцы почти до боли.

— Я не смогу быть «нормальным», Ликс. Я всегда буду вздрагивать от чужих теней. Я всегда буду хотеть закрасить мир черным, когда мне страшно.

— А я всегда буду рядом, чтобы подсунуть тебе тюбик с охрой, — он сделал последний шаг и прижался своим лбом к моему встав на носочки.

В этот момент на крыше, в окружении серого города, я наконец-то перестал чувствовать себя оголенным проводом. Я был собой. Замкнутым, сложным, порой невыносимым активным центром этой странной вселенной. А Феликс... он был моим светом. Тем самым лучом, который пробивается сквозь тучи не для того, чтобы согреть всех, а чтобы показать одному-единственному человеку дорогу домой.

— Завтра я разобью Максиму лицо, если он еще раз посмотрит в твою сторону, — прошептал я, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то начинает спадать.

— Не надо, — Феликс тихо рассмеялся, и этот звук был чище любого ультрамарина. — Ты лучше нарисуй его так, чтобы он сам себя испугался. Твои кисти бьют больнее кулаков.

Мы стояли на крыше, два пятна цвета — черное и оранжевое — на сером фоне индустриального ада. И впервые за этот бесконечный вторник привкус металла во рту сменился вкусом свободы.