Миллиметр до солнца

В мастерской, которую купил Феликс на свои збереження и деньги которые мама давала ему на образование, время зациклилось. Звуки города за окном — визг тормозов, отдаленный гул стройки — превратились в неразличимый белый шум, который больше не тревожил мои чувства. Вся моя синестезия, весь мой дар и проклятие теперь были сфокусированы на одной точке пространства. На нем.

Хоть мы и недавно перебрались сюда и перенесли все принадлежности для творчества чтобы освободить место в квартире. Художество кипело в самом разгаре.

Ликс стоял у холста, зажав кисть в зубах, и в свете закатного солнца его кожа отливала теплым янтарем. Для любого другого он был просто парнем, измазанным акрилом. Для меня он был живым воплощением рая, пульсирующим центром моей новой вселенной. Я чувствовал его присутствие кожей, даже не касаясь; воздух между нами вибрировал, как натянутая струна виолончели, издавая низкий, притягательный звук.

Я отложил уголь. Пальцы дрожали. Моя потребность запечатлеть его на бумаге переросла в нечто пугающее — в физический голод.

— Хван, ты опять замер, — пробормотал он, вынимая кисть изо рта. — У меня уже шея затекла так стоять.

Я не ответил. Я просто подошел к нему со спины. Моя афефобия, когда-то выжигавшая мне нервы при малейшем контакте, теперь трансформировалась в жажду. Я хотел этого контакта. Я нуждался в нем, чтобы не ослепнуть от собственного воображения.

Я обхватил его за талию, прижимаясь грудью к его лопаткам. Ликс вздрогнул, но не отстранился — он выдохнул, откидывая голову мне на плечо. В моем сознании это движение отозвалось вспышкой чистого золота.

— Ты мой, Феликс, — прошептал я ему в самое ухо, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Мой единственный живой свет.

Я медленно развернул его к себе. Его лицо было совсем рядом — созвездие веснушек, которые я мечтал пересчитать губами, губы, пахнущие мятой и тем самым «солнечным» акрилом. Я не выдержал. Я впился в него поцелуем, жадным и собственническим. Это не была нежность — это была попытка присвоить себе этот свет, впитать его в свои вечно серые вены.

Феликс ответил с той же неистовостью. Его пальцы, испачканные в краске, вцепились в мои волосы, притягивая еще ближе. Чувства взорвалась каскадом ультрамарина и багрянца. Каждое его движение, каждый стон, сорвавшийся с его губ, обретали для меня форму и цвет.

— Хёнджин... — выдохнул он, когда я оторвался от его губ, чтобы оставить дорожку обжигающих укусов на его шее. — Мы же... мы же должны были дорисовать.

— Я и рисую, — мой голос сорвался на хрип. — Я запоминаю тебя тактильно.

Я подхватил его под бедра, и он тут же обхватил мою талию ногами, прижимаясь так тесно, что между нами не осталось места даже для того самого «миллиметра до солнца». Я донес его до дивана, заваленного эскизами и какими-то тряпками, и повалил назад. Я не знаю зачем Ликс притащил его сюда из своей старой кладовке но мне кажется он рашитывал на это.

Мир вокруг перестал существовать. Остался только ритм его сердца, который я чувствовал своей грудной клеткой — тяжелый, глубокий бас. Я срывал с него одежду, чувствуя, как каждый лоскут ткани, падающий на пол, издает в моей голове тихий шелестящий звук серого цвета, который тут же перекрывался ослепительным сиянием его наготы.

Он был прекрасен. В полумраке студии его тело казалось высеченным из слоновой кости, по которой кто-то разлил жидкое золото. Когда я вошел в него, я закричал — не от боли, не от удовольствия, а от того, что мой мозг не справлялся с перегрузкой. Это был резонанс. Абсолютный, разрушительный и созидательный одновременно.

Я двигался в нем, и каждый мой толчок отзывался в ушах звоном разбивающегося хрусталя. Феликс выгибался под моими руками, его глаза были широко распахнуты, и в них отражался весь мой хаос. Он был моим холстом, моей натурой, моей жизнью. Я впивался пальцами в его плечи, оставляя следы, которые в моем зрении светились неоновым розовым.

— Еще, Хван... не останавливайся... — умолял он, и его голос был на вкус как самый сладкий и самый горький мед на свете.

Я терял себя в нем. Каждое соприкосновение наших тел было мазком кисти по реальности. Я ебал его так, словно пытался вбить в него всю свою невысказанную нежность, всю свою ярость против отца, всю свою ненависть к серому городу. В этот момент я не был «асфальтовым принцем». Я был богом, создающим новый мир из стонов и пота.

Когда наступил финал, я ослеп от белизны. Это был чистый холст, на котором больше не было теней. Только вибрация, только свет, только мы.

***

Мы лежали в тишине, сплетясь так тесно, что было непонятно, где заканчивается моя кожа и начинается его. Синестезия медленно остывала, оставляя после себя мягкое фиолетовое свечение в углах комнаты.

— Ты сумасшедший, Хван Хёнджин, — прошептал Феликс, перебирая мои волосы. — Ты рисуешь даже тогда, когда мы...

— Особенно тогда, — я перехватил его руку и поцеловал ладонь, испачканную в синей краске. — Ты — мой лучший проект. Моя единственная правда.

Но идиллия длилась недолго. Тишину нарушил резкий, металлический звук — мой телефон, который я забыл выключить, завибрировал на полу. Звук был настолько неприятным, что я поморщился, чувствуя во рту вкус ржавчины.

Я потянулся и поднял аппарат. Одно новое сообщение. Не от отца.

**От: Максим**

*«Думаешь, ты победил, Хван? Валентина может восхищаться твоей „мазней", но академия архитектуры не прощает долгов. Твой отец только что аннулировал твою страховку и право на аренду твоей старой квартиры. А еще... я нашел кое-что интересное в архивах школы о твоем „солнечном мальчике". Завтра будет весело».*

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. Вкус меди вернулся, отравляя недавнее золото.

— Что там? — Феликс приподнялся на локте, заметив, как изменилось мое лицо.

Я посмотрел на него. Он был таким беззащитным в этом мягком свете, таким настоящим. Я не мог позволить Максиму или отцу прикоснуться к этому свету своими грязными руками.

— Ничего, Ликс, — я отбросил телефон в сторону и снова притянул его к себе. — Просто очередной шум.

Но я знал, что Максим не блефует. Он был как паразит, который питается чужим успехом, и теперь, когда я вырвался из его тени, он собирался уничтожить то единственное, что было мне дорого.

— Хёнджин, — Феликс обхватил мое лицо ладонями, заставляя смотреть ему в глаза. — Не смей возвращаться в свой черный цвет. Слышишь? Что бы он ни написал — это не имеет значения.

— Он хочет забрать тебя, Ликс, — выдохнул я. — Не физически. Он хочет испортить мой холст.

Феликс вдруг серьезно посмотрел на меня и улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла разогнать любой туман.

— Пусть попробует. У него нет столько черной краски, чтобы закрасить.

Я смотрел на него и понимал: завтра начнется война. Настоящая, безжалостная битва за право видеть мир в цвете. Максим, отец, академия — они все будут против нас. Но пока Феликс был в моих руках, пока его кожа пахла тишиной и мятой, я был готов сжечь этот город дотла, если это потребуется, чтобы сохранить хотя бы один миллиметр его охры.

— Мы не пойдем в худошку завтра, — сказал я твердо.

— Нет, Хван. Мы пойдем, — Феликс прижался лбом к моему. — Мы пойдем и покажем им, что нас нельзя стереть ластиком. Мы покажем им нашу синестезию. И пусть они ослепнут от этой яркости.

Я закрыл глаза. В моем сознании возник образ нашей будущей картины — огромной, кричащей, живой. И я знал, что Максим проиграл в тот самый момент, когда я впервые коснулся Феликса.

Потому что любовь — это не чертеж. Это взрыв, который не поддается расчетам. И завтра мы устроим этот взрыв прямо в центре их серого мира.